Кукловод

Ингрид поправила длинный белый носок на правой ноге, который предательски сполз почти на полсантиметра вниз. Прижав лодыжки друг к другу, она выровняла края носков, чтобы ни один случайный прохожий – как будто здесь кто-то мог случайно пройти – не посмел неодобрительно покачать головой. Заметив маленькое пятнышко грязи на кедах, образовавшееся от неизвестно откуда взявшейся капли воды и пыли, девушка нахмурилась, засунула руки в карманы и судорожно начала шарить в них, ища заветный платок.

Через минуту проблема была устранена.

Оглядев себя со всех сторон, насколько позволяло ей это сделать несовершенное человеческое тело, неспособное оценить свой внешний вид в полной мере без использования зеркала, она взялась опять за красный провод и медленно пошла вперед, проверяя его на возможные порывы. Через пару шагов она дошла до ступеней, ведущих высоко наверх, и, не отпуская провод из рук, начала подниматься, считая про себя: «Один, два, три, четыре…» Сбившись со счета после ста восьмидесяти семи, Ингрид хотела было опуститься прямо на ступени, чтобы перевести дух, но побоялась испачкать темно-синюю заботливо отутюженную юбку, которая своей гладкостью могла посоперничать с крылом новенького отполированного «мерседеса». Одного их тех, что она любила поглаживать подушечками пальцев, проходя мимо салона дорогих машин отца по дороге в школу.

Оглянувшись по сторонам, девушка не нашла ничего, что можно было бы постелить на ступеньки, поэтому аккуратно прислонилась к перилам, подложив между ними и все той же темно-синей юбкой свою ладошку. Перила обожгли ее холодом, несмотря на то что лето уже вовсю набирало обороты. Облизнув сухие губы, она почувствовала, как свело желудок. Она не помнила, когда она ела или пила последний раз. Должно быть, это было вчера. Иначе подъем по лестнице дался бы ей еще тяжелее.

Переведя дух, Ингрид легко оттолкнулась от перил и, взяв опять красный провод, пошла вверх. На этот раз ступени она не считала, стараясь даже мысленно беречь дыхание.

***

– Ингрид! – немолодая женщина с низко опущенными уголками губ и лабиринтом морщинок вокруг глаз переворачивала очередной кружевной блинчик и беззвучно ругалась, обжигая пальцы о горячую сковороду.

– Да, мама, – ее дочь появилась бесшумно, как обычно до чертиков напугав мать, несмотря на то что та сама ее позвала. Всему виной была ее любовь к кедам на мягкой резиновой подошве.

– Я повешу на тебя колокольчик, – буркнула женщина, подставляя свою съехавшую вниз от старости щеку для поцелуя.

Девушка улыбнулась, клюнула мать в щеку и, поправив юбку так, чтобы шов проходил точно по правому бедру, начинаясь от чуть выпирающей косточки на бедре и заканчиваясь двухсантиметровым разрезом у самой коленки, села за стол.

За столом уже сидел отец, как обычно, не участвовавший в общей беседе и прочей чепухе, которая считалась необходимой составляющей каждой уважающей себя семьи. Конечно, пока в их доме не появлялись соседи или коллеги по работе, перед которыми Стюарт Прим показывал чудеса отцовской и мужеской игры.

– Отец, – Ингрид попыталась заглянуть за газету, которая закрывала не только лицо Стюарта, но и половину небольшой кухни, обставленной светло-серой мебелью. Самым ярким пятном на всех двенадцати квадратных метрах была фотография известной писательницы с ее новой книгой. И то только потому, что краски в типографии выбрали уж слишком неправдоподобно кислотные. Зашуршала свежая бумага, и показалось строгое, высохшее от возраста и недавнего похудения после болезни лицо. Глаза, почти скрытые тенью, создаваемой впавшими глазницами и разросшимися бровями, недовольно блестели. – У нас с тобой на сегодня назначена встреча.

– Я в курсе, у меня отлажена система напоминаний. У тебя, надеюсь, тоже, – скрипучий голос тоже звучал недовольно.

– Я бы хотела ее отменить, если ты не возражаешь, конечно.

– Не возражаю, – отрезал Стюарт Прим и опять скрылся за газетой.

Ингрид открыла было рот, чтобы объяснить, почему она хочет перенести еженедельную встречу с отцом, которые каждая семья обязана была вписывать в свой график, но потом передумала, улыбнулась и расслабила скрещенные вместе указательный и средний палец. Сработало.

– Стюарт, и ты не хочешь узнать, почему твоя дочь отменяет вашу встречу уже вторую неделю подряд? – высохшие губы немолодой женщины подрагивали, как и дряблый подбородок.

– Она уже взрослая, Марла, – Стюарт Прим явно радовался не меньше, чем его дочь. Он отложил наконец-то газету, со вздохом поднялся, подошел к жене и, перегнувшись через ее плечо, утащил горячий, только что смазанный маслом кружевной блинчик пальцами, покрытыми черной краской – газета была только-только из печати.

Когда горка свежеиспеченных кружевных блинов, таких тонких, какие получались только у Марлы Прим, превысила двадцать сантиметров, тарелка торжественно перекочевала на стол, и тут же ее окружили вазочки с терпким айвовым вареньем, вяжущей рот арахисовой пастой, жирной, почти как масло, сметаной и обжигающей язык перцово-томатной сальсой. Семейный завтрак начался.

Через тридцать минут Ингрид схватила свой портфель и выбежала из дома, тихо ступая по асфальту ногами, обутыми в неизменные белые кеды, которые, несмотря на не первый год носки, смотрелись совсем как новые.

Сбежав вниз по ступенькам, она улыбнулась продавцу газет, стоявшему на своем обычном месте, и повернула налево.

Солнце стояло не так высоко и светило девушке в спину, поэтому все, включая саму Ингрид, отбрасывало причудливые тени, тянувшиеся по асфальту далеко впереди нее. Пытаясь шутливо догнать свою тень, чтобы наступить ей на голову, девушка не замечала ничего вокруг: ни серых одинаковых одноэтажных домов, окруженных одинаковыми белыми заборчиками, ни ярко-зеленых газонов, как будто выложенных ворсистым ковром, ни белых машин, выстроившихся в утренней пробке. Если бы не фамилии, черной красной выведенные на почтовых ящиках рядом с калитками, можно было бы легко заблудиться и зайти не в свой дом – настолько все они были похожи.

Через пятнадцать минут она добежала до автомагазина, которым заправлял ее отец, завернув на парковку, где пытались согреть свои бока после прохладной ночи последние модели мерседесов, растерла слегка замерзшие ладошки и, затаив дыхание, провела подушечками пальцев по гладкому, недавно отполированному боку новенькой машины. Она давно поняла, что лучше всего воспринимает этот мир на ощупь, да и смотреть тут было особо не на что, поэтому с трепетом относилась к тому, что доставляло ее тактильным ощущениям столько удовольствия. И по этой же причине она всегда едва заметно морщилась, целуя мать в морщинистую щеку, давно потерявшую свою упругость. Не то, что бока новенького мерседеса, еще прохладные и покрытые маленькими капельками росы, образовавшейся после перепада ночных температур. Ингрид Прим зажмурилась от удовольствия, отдавшись полностью ощущениям, передающимся через нервные окончания на кончиках пальцев, и вздрогнула от неожиданности, когда холодная твердая и влажная поверхность вдруг оборвалась. Она облизнула губы и почувствовала успевшую засохнуть в уголках губ обжигающе острую сальсу.

Открыв глаза, девушка разочарованно вздохнула, но решила не возвращаться, чтобы еще раз обойти это чудесное, на ее взгляд, создание человеческих рук. Приходить вовремя она любила еще больше, чем прохладные бока отцовских мерседесов.

– Ингрид Прим.

– Здесь.

– Кеды?

– Как обычно, мисс Барнаби.

Шейла Барнаби уже десятый год преподавала детям Западного района, но все равно каждый день начинала с того, что неодобрительно смотрела на белоснежные кеды ученицы. Говорят, плохие привычки прилипают намертво.

Окончив перекличку и обход вокруг одноместных парт, стоящих ровными рядами на одинаковом расстоянии друг от друга, Шейла Барнаби вернулась за маленький стол учителя, который едва вмещал ее острые шелушащиеся в теплое время года локти. Ее монотонный голос начал с истории, незаметно для слушающих переключился на вычисления теоремы Пифагора и закончил словами Сократа, которые не вызвали никакого отклика у Ингрид и совсем не отложились в ее памяти. Странная манера обучения мисс Барнаби не раз вызывала споры среди учеников ее класса, но подойти к директору и сказать что-то против никто не решался. Не принято.

– Ингрид.

Она обернулась на тихий голос и едва заметно улыбнулась девушке, сидевшей сзади от нее чуть в диагональ. Агата Адамс, самая низкорослая девочка у них в классе, располагающая к себе открытым круглым (если не сказать, пухлым) лицом, обрамленным взбешенными кудряшками и усеянным маленькими темными родинками с одной стороны от уха и до подбородка, была единственной одноклассницей, которую Ингрид могла с натяжкой назвать своей подругой.

Как ни старалась Агата, предлагая ночевки у нее дома, прогулки после школы, совместное написание проектов, занятия вместе в классе рисования – Ингрид просто не стремилась ни с кем общаться, и никто никак не мог повлиять на это решение.

– Ты смотрела вчерашний выпуск? – прошипела Агата, округляя и без того большие глаза, в которых резвились огоньки желания обсудить последние новости.

– Ты же знаешь, Агата, КУБ нельзя не смотреть, – нервно отреагировала Ингрид.

– И правда, – огоньки сначала перестали плясать, потом уменьшились и, увидев опять спину подруги, совсем погасли. – Ингрид, Ингрид.

Ингрид выругалась про себя, но обернулась, нацепив дружескую улыбку.

– Саймон и Джекки купили новый дом! А? Каково? – Агата светилась таким счастьем, как будто она и была той самой Джекки.

Ингрид прищурилась, облизнула губы, убеждаясь, что следов сальсы не осталось, и открыла было рот, чтобы ответить Агате, как зазвенел звонок. Улыбнувшись, теперь совершенно искренне, она отвернулась, провела кончиками пальцев по обложке тетрадки, на секунду зажмурившись, и, открыв ее, написала вверху пустой страницы тему, которую выводила мисс Барнаби на доске. На время до окончания урока она была спасена.

– Как ты можешь так жить, Игги? – после урока Агата не сдавалась.

– Ингрид.

– Как можно жить в нашем совершенно сером мире и не хотеть погрузиться в другой мир… – Агата сделала вид, что не услышала ее.

– … Который даже не настоящий, – закончила за нее девушка.

– Что?

Ингрид остановилась так резко, что спешащая за ней Агата, отвлекшись на проходящего мимо незнакомого парня, налетела на ее плечо.

– Агата, этого мира не существует, и все это знают. Это КИНО. Понимаешь?

– Почем тебе знать? – скуксилась Агата и обернулась, стараясь увидеть, в какой класс зашел этот незнакомец. В их школе новенькие были редкостью.

– Хорошо, расскажи мне – где эти шикарные квартиры? Где пляжи? Где пальмы? Где продают эту шикарную одежду? Ты видела хоть одну вещь, которую показывают в КУБе?

– Н-нет, – уголки губ задрожали.

– Ну и вот.

– Но погоди. Наш маленький городок еще ни о чем не говорит… – глаза зажглись было надеждой, но тут же погасли.

– Маленький? В нашем городе живет больше пятидесяти миллионов человек, – хмыкнула Ингрид и открыла свой шкафчик, намереваясь оставить там учебники, которые не понадобятся ей сегодня дома для выполнения домашних заданий.

– Курятник, – фыркнула Агата и прислонилась к холодным железным шкафчикам. – Почему тут постоянно холодно? – сменила она тему, обхватывая себя руками за плечи и поеживаясь.

– Кондиционеры, – сухо ответила Ингрид, прокрутила шестеренку кодового замка и, развернувшись, пошла обратно в класс. Предстояло отсидеть еще как минимум два урока. И, если повезет, никаких внеклассных мероприятий на сегодня не запланировано.

– Ну скажи, неужели тебе не хотелось бы пожить такой жизнью? В роскоши? Пить пузырящееся шампанское, которое тебе утром принес твой… хммм… молодой человек. Закусывать клубникой, такой сладкой, что язык покалывает от удовольствия и хочется есть и есть. Пить и пить. И смотреть на восходящее солнце через панорамные окна твоего пентхауса где-нибудь на сто двадцатом этаже… Разве не хочется? А? Или купаться в лазурном море, таком чистом, что видно проплывающих внизу рыбешек, суетящихся у твоих ног…

– …И кусающих тебя до крови.

– Что? – Агата дернулась, как будто ее ударили по лицу.

– Ничего, – буркнула Ингрид, которая мечтала попасть наконец-то за свою парту и услышать спасительный звонок.

– А еще я бы хотела последнюю модель бугатти.

– Чего?

– Ну, бугатти! Такую купил себе Джозеф неделю назад. Эх… Я бы…

– Эй, привет, – неожиданно болтовню Агаты прервал низкий бархатный голос. – Я тут новенький, может, поможете мне найти класс мисс Барнаби? Кажется, Шилла или Шена. – Ингрид на секунду зажмурила глаза и представила себе, как ее обволакивает этот бархатный поток.

– Шейла, – резкий голос Агаты вырвал ее из этой неги. – Шейла Барнаби. Мы идем туда же.

– Здорово. Я Трей, Трей Портер.

– Агата Адамс, а это Иг…

– Ингрид Прим, – перебила девушка Агату, кинув на «подругу» недовольный взгляд. Не хватало только, чтобы новичок с первого же дня звал ее Игги. Не то чтобы она хотела, чтобы он вообще ее хоть как-то звал. Но этот бархатный голос не должен прерываться отвратительно мерзким и склизким, как жаба, которую они недавно разрезали на уроке биологии, прозвищем, которым окрестила ее Агата. Игги. Игги. Игги. Бррр…

– Круто, – улыбнулся Трей Портер и пропустил девушек в класс.

Начинался урок биологии.

Ингрид спешила домой. Она уже и не помнила, когда последний раз так торопилась – ее жизнь, как и жизни всех жителей ее города, страны и мира, была расписана по минутам, чтобы не приходилось никуда торопиться, и в то же время не оставалось времени на лишние неэффективные, с точки зрения мирового правительства, дела. Да и кто захочет нарушать эти законы?

Дисциплина – самое лучшее, что придумало человечество. Так считала Ингрид.

Тем не менее она задержалась в школе не нарочно. Проходя мимо кабинета заведующей по внеклассным занятиям, она услышала уже ставший знакомым бархатный голос. Он и сейчас был похож на невообразимо длинное полотно, которое, кружась, обволакивало ее, прикасалось и терлось о ее голые до предплечий руки, о не защищенные одеждой колени, о ее заалевшие щеки. Ингрид, завороженная, опустилась прямо у двери на пол и сидела, прикрыв глаза, пока скрипучий голос заведующей по внеклассным занятиям, приближающейся к двери, не выдернул ее из мягкого омута этого бархатного безумия. Заведующая увидела ее у двери и битых полчаса объясняла, почему не приемлемо задерживаться в школе после уроков, если тебя не оставили на внеклассные занятия. Эта высокая – выше нее – и сухая, как жердь, женщина всегда немного раздражала, насколько вообще был способен человек раздражать с ее спокойным и равнодушным нравом. Но сегодня быть пойманной под дверью кабинета было особенно неприятно. Трей Портер – а это был он – ухмылялся, видя раскрасневшиеся то ли от смущения, то ли от стыда щеки девушки. Раздражение только росло.

Через пятнадцать минут у Ингрид начинался урок французского, который она выбрала посещать онлайн, чтобы не ехать через весь город в языковую школу и исключить возможность опоздания из-за задержавшегося автобуса. И на который теперь безнадежно опаздывала.

Спеша домой, она удивлялась, как ее мог так привлекать этот голос, хотя его обладатель не произвел на нее никакого впечатления – не наделенный высоким ростом, он был почти вровень с Агатой и не выделялся ничем, кроме странно выпуклого для мальчиков его возраста живота. Ингрид же на уроках физкультуры всегда стояла вторая, сразу после Лиама – самого высокого парня в их классе, с которым они несколько раз ходили в кино. С ее-то ростом особо выбирать не приходилось, а вот Лиам очень скоро нашел замену самой высокой девочке в классе.

– Ингрид! Ты опоздала! – мать стояла в дверях дома. Ее обвисший подбородок подрагивал то ли от возмущения, то ли от страха.

– Еще пять минут.

Она пробежала мимо матери и, влетев в свою комнату, ткнула в кнопку пуск на своем ноутбуке. Послышалось тихое шевеление, как будто внутри проснулась стайка жуков, и через минуту показалась заставка – женская рука, на которую медленно падали капли дождя. Поежившись от внезапно пронзившего ее холода, Ингрид ткнула в голубой значок на панели и, стянув со спины рюкзак, буквально упала в кресло. Как раз вовремя.

– Bonjour, Ingrid, ravie de vous revoir.

– Ингрид, это неприемлемо! Ты знаешь об этом? – кожа на подбородке матери подрагивала от негодования, пока она наливала разогретый суп-пюре из брокколи и щедро посыпала его кусочками соленого, обжаренного до хруста бекона. – Ты в курсе, который час?

– Три часа, мам, – дочь равнодушно водила и постукивала ложкой по столу, дожидаясь, пока Марла Прим наконец-то соизволит принести своей дочери ее обед. На который она опоздала всего-то на пару часов.

– А то, что я могу тебя вовсе не кормить? Ты знаешь об этом? – Марла Прим стояла с тарелкой супа в руках, но не спешила ставить ее на стол – слишком велико было возмущение, чтобы не дождаться сокрушающе склоненной головы дочери.

– Ну, мам, – она с удовольствием встала бы и ушла, но желудок уже, казалось, прилип к ребрам и в нем недовольно бурчало какое-то неведомое доселе Ингрид существо. Прием пищи она не пропускала еще ни разу за всю свою жизнь – жесткий график прививался им с детства, а за нарушение строго наказывали.

Ровный стук ложки по столу все убыстрялся, и Марла Прим сдалась.

На удивление, подогретый суп-пюре был не так уж и плох, если не считать нескольких холодных комочков, которые не пожелали раствориться, несмотря на усилия немолодой уже женщины. А может, усилия были не столь велики, как ее возмущение проступком дочери.

Ингрид не спеша доела свой суп, посмотрела на ложку, с которой стекали капельки бледно-зеленой субстанции, и, обернувшись назад в поисках матери, рассеянно положила ложку на белоснежную скатерть, случайно промахнувшись мимо специально оставленного на столе блюдца.

Увидев, что натворила, девушка не могла оторвать удивленный взгляд от того, как по плотной ткани растекается грязное пятно, и почему-то испытывала непонятное возбуждение. Что это такое?

Девушка поспешила подняться из-за стола и, в три прыжка преодолев коридор, залетела в свою комнату. Проведя рукой по гладкой поверхности двери, она впервые в жизни пожалела о том, что родители лишили ее права запираться на замок – считалось, что личные границы у детей до 10 лет уже сформировались, а дальше подросткам нужно было формировать осознание того, что их поступки контролируются, так они вырастали более дисциплинированными членами общества.

– Да что это со мной? – буркнула Ингрид, стягивая с себя темно-синюю юбку и белую широкую футболку, чтобы наконец-то надеть домашний костюм. И почему она этого не сделала до обеда? Ах да. Им было нельзя показываться в общей комнате в домашней одежде.

Через пять минут после того, как девушка блаженно растянулась на кровати, сжав руки в замок над головой, изгибаясь и вытягивая поочередно то один бок, то другой, раздался противный сигнал – начинался КУБ.

Цифровая панель, расположенная как раз напротив ее кровати именно так, чтобы не было никакой возможности НЕ видеть то, что происходит на экране, ожила. Заиграла знакомая с детства музыка, начали мелькать знакомые до икоты лица – Джекки, Барбара, Шон… или как там их? Ингрид по какой-то причине не впечатлял КУБ, ну разве что в раннем детстве. Когда ребенку только и нужно, что смотреть на яркие мелькающие кадры. Этого в КУБе было навалом.

Шоу КУБ, или полное название Клуб Успешных Блогеров, как уверяли продюсеры, было полностью срежиссировано и не имело к реальности никакого отношения. Все актеры, которые в нем снимались, точно так же, как и другой рабочий коллектив населения планеты, возвращались вечером домой, ели такой же, как у всех, ужин и ложились спать на такие же жесткие постели, застеленные накрахмаленными белыми простынями. И действительно, экранная жизнь, которую вели эти парни и девушки, никак не вязалась с тем образом жизни, которым жило все остальное население планеты – строгость, дисциплина, равноправие и контроль. То, что Ингрид искренне любила.

Тем не менее некоторые дурочки вроде Агаты Адамс верили в то, что актеры из КУБа – вполне реальные люди, которых снимают скрытыми камерами, и даже хотели оказаться на их месте – жить в роскоши, пить шампанское (как будто они когда-то его пробовали, чтобы хотеть) и ездить на дорогих машинах.

Но реальность была другой – никто и никогда из ее знакомых не пил шампанское и уж тем более не видел более красивых и новых машин, чем те, что стояли на стоянке салона ее отца и не менялись уже много десятков лет. Девушка зажмурилась и провела рукой в воздухе, в точности повторяя изгибы машин, которые она знала наизусть с самого детства.

Внезапно из динамиков раздался оглушительный визг, заставивший ее вздрогнуть и открыть глаза. Саймон и Джекки ругались, разбрасывая вещи по их новому дому. Парень схватил лампу, которая стояла у мягкого кресла, и кинул ее в стену прямо за спиной красивой девушки, чьи рыжие волосы обычно спускались нежной волной почти до самых щиколоток. Сейчас она была больше похожа на огненное облако – пытаясь отбиться от сожителя и нанести ему упреждающий удар, девушка металась взад и вперед, и вместе с ней метались ее некогда прекрасные локоны, теперь взлохмаченные и, кажется, еще и не мытые. Подавшись немного вперед и прищурившись, Ингрид пыталась рассмотреть какие-то следы того, что это все было настоящим, например, страх или злость в глазах молодых людей. Ничего. Только огоньки азарта. Или ей так только казалось? Или именно азарт – то самое чувство, которое нужно испытывать в таких ситуациях? Она не знала. В ее жизни таких ситуаций не было и быть не могло.

«Ну как можно считать это реальной жизнью? – закатив глаза и застонав, девушка упала обратно на кровать и накрыла лицо подушкой. – А если и так – как можно хотеть жить в этом бедламе?!»

КУБ длился два часа и был обязателен к просмотру всеми жителями планеты, которые не достигли еще двадцати пяти. Именно в этом возрасте девушки и парни оканчивали учебу и шли на работу, попадая на следующую спираль своего развития.

Ингрид не могла дождаться, когда ей стукнет двадцать пять. Тогда она окончит свой факультет архивариусов и похоронит себя заживо в одной из библиотек, в которые уже давно не пускали посетителей, заменив бумажные носители человеческих мыслей бездушными цифровыми копиями.

Выбор на эту профессию пал сразу же после того, как на одном из уроков по профориентированию им показали длинные высокие полки, сплошь утыканные переплетами с тиснеными буквами. Ингрид представила себе, каково это – провести рукой по этим старым книгам, почувствовать мельчайшие изъяны, без которых, конечно, не обошлось – все, что создано человеческими руками, имеет тенденцию иметь изъяны. Даже отцовские «мерседесы». Девушка живо представляла себе, как она ведет пальцами по переплету, ощущая рытвины, которые складывались в буквы, а буквы – в названия.

Ей даже удалось рассмотреть несколько оригинальных переплетов на книгах, которые лениво перелистывала библиотекарь в видеоролике. Одни были кожаными, другие – из грубой папирусной бумаги, третьи – мягкой тканью.

Ингрид так увлеклась своими мыслями, что не заметила, как экран телевизора погас – шоу закончилось.

Оказавшись в полной тишине, девушка услышала, как ветер шелестит в красной черепице, как высаженные чьими-то заботливыми руками темно-зеленые кусты у их дома перешептываются между собой, как на кухне закипает чайник – близился полдник.

Внезапно она вспомнила бархатный голос, который так заворожил ее. Трей. Трей Портер. Что в нем такого? Почему ее так манит этот коротко постриженный полноватый парень? Или это только его голос? Или это странное чувство, как будто не из их мира? Закрыв глаза, Ингрид опять погрузилась в бархат и, не заметив этого, уснула, утонув в слоях ткани.

– Ингрид!

Девушка, только что вышедшая из дома и направляющаяся в школу, удивленно обернулась. Этот бархатный голос стал наваждением? Ей послышалось?

– Привет. Помнишь меня? Трей, Трей Портер.

– А, привет. Конечно.

Она зарделась и отвернулась, повернула налево и заторопилась в сторону школы.

– А я живу тут, рядом. Вчера я шел прямо за тобой и заметил, что ты тоже тут…

– Что тебе нужно, Трей? – не оборачиваясь, нервно спросила Ингрид. Ей не нравилось, как она теряет самообладание, стоит ей только услышать этот голос.

– Что?

– Если ты хочешь со мной дружить, знай – я ни с кем не дружу.

– Это я как раз понял, – Трей засмеялся, и, на удивление Ингрид, смех у него был противнее, чем у Агаты. Удивленно обернувшись, она посмотрела на него округлившимися глазами. – Что? – опять спросил парень.

– Ничего, – буркнула девушка. Волшебство рассеялось, и теперь она просто не хотела делить дорогу до школы – практически единственное время, в которое она могла побыть одна – с этим странным незнакомцем.

Еще одним удивлением сегодняшнего утра для нее было то, что Трей Портер перестал делать попытки привлечь ее внимание и замедлил шаг, дав ей оторваться от него. Обернувшись через несколько метров, она сумела разглядеть на его лице улыбку.

Проходя мимо салона новых машин, Ингрид еще раз оглянулась – ей не хотелось, чтобы Трей видел, как она гладит машины своего отца. Чтобы кто бы то ни был это видел. Но никого позади нее не было – Трей, должно быть, пошел другой дорогой.

«Пусть так», – подумала она и свернула налево.

Уже у самой школы Ингрид опять обернулась, в попытках разглядеть своего сегодняшнего попутчика, но, не увидев его, поспешила в класс. Не хватало еще, чтобы мисс Барнаби неодобрительно качала головой не только из-за ее белых кед, но и из-за ее опоздания.

– Игги, Игги! – мерзкое слово не могло быть ее именем. Ну, никак!

«Только не это!» – пронеслось в голове. Она попыталась найти, куда можно было бы спрятаться от «закадычной» подруги и сделать вид, что она ее не услышала, но было уже поздно. Агата в две секунды оказалась рядом.

– Что было! Да? Ты же смотрела? О! Только не говори мне, что ты не видела этого! Саймон и Джекки ужасно поссорились, – Агата растянула слово «ужааааасно».

– И что с того? – Ингрид переминалась с ноги на ногу – ей хотелось успеть зайти в туалет перед уроком.

– Как что? Как что?! Может быть, они тогда опять сойдутся с Барбарой? О! Это было бы чудесно! Они такая красивая пара! Эта Джекки абсолютно ему не подходит, бррр. Да еще эти ее волосы. Меня они пугают, если честно. Как она с ними спит и не боится запутаться и задохнуться? Я не смогла бы так, я тебе говорю.

Девушка смерила Агату взглядом, остановив его на ее густых волосах, и хмыкнула. В таких волосах, как у нее, могла запутаться не только она, но и все, кто оказался в опасной близости. Уж больно крутые виражи брали темные пряди.

– Девушки. Звонок через минуту, – мисс Барнаби, сама того не подозревая и уж точно того не желая, спасла Агату от неминуемой гибели, причиной которой мой стать гнев ее одноклассницы.

Усевшись за свою парту, Ингрид вытянула ноги, достав до рюкзака впереди сидевшей одноклассницы. Изабелла Мун – самая противная девчонка, которую только можно было представить. Она была обладательницей идеального среднего роста, такого, при котором ноги уже кажутся «от ушей», а голова, на которой эти самые уши (кстати, до неприличия маленькие и аккуратные) находятся, имеет способность удобно ложиться на плечо рядом сидящего в кино молодого человека, без нужды скрючиваться в три погибели, от чего неделю ноет шея, или сползать на кресле так низко, что коленки чересчур длинных ног начинают больно упираться во впередистоящее кресло, из которого начинает доноситься недовольное ворчание. Изабелла – для друзей просто Бела, а для нее – Иза – нравилась без исключения всем парням в школе, так как кроме идеального роста могла похвастаться пухлыми ярко-розовыми губами, персиковыми щечками с маленькими ямочками и огромными голубыми глазами. Ее волосы, абсолютно гладкие и всегда аккуратно постриженные и уложенные, золотой волной спускались до поясницы – идеально для того, чтобы привлечь внимание к еще одной не менее выдающейся части тела, но не прикрывать ее.

Почувствовав, как ее ноги наткнулись на рюкзак впереди сидевшей одноклассницы, Ингрид быстро отдернула ноги. Урок только начался, а она уже не могла дождаться его окончания.

Прозвенел звонок, и девушка подскочила и побежала в туалет, где смочила водой свой белоснежный платок. Было жалко его, но ничего другого не оставалось. Вернувшись в класс, она подошла к Изабелле и смущенно замялась.

– Белла.

– Тебе чего?

– Извини, я, кажется, испачкала твой рюкзак. Вот, я намочила его водой, – Ингрид протянула руку со ставшим серым от воды платком с вышитыми ей самой инициалами ПИ.

– И что ты мне предлагаешь? – Изабелла скрестила на груди руки и откинулась на спинку стула.

– Я?

– Ты, Ингрид Прим. Бери и вытирай.

Ингрид раздумывала.

Ее порыв рассказать об испачканном рюкзаке и попытка помочь все исправить не означала, что она собиралась плясать под дудочку Изабеллы Мун. Или кого-либо еще. Но затеять спор сейчас было непозволительно, тем более что выиграть его вряд ли получится – вину свою она осознавала хорошо.

Минутку поразмыслив, Ингрид послушно взяла рюкзак и выругалась про себя: следов ее кед не осталось – только пару пылинок прилипли к ткани. Протерев рюкзак, девушка вернула его однокласснице, сложила в аккуратный квадрат свой мокрый платок и сжала его в кулаке так сильно, что пара капель пахшей хлоркой воды упали на пол и заблестели под светом ламп дневного освещения.

Ингрид заторопилась домой, как только прозвенел последний звонок. Сегодня она не опаздывала, но очень хотела прийти пораньше, чтобы отстирать испачканный платок.

Собирая учебники в рюкзак, она рассеянно огладывалась по сторонам, сама не понимая, что ищет.

Трея Портера в классе не было. Все еще пребывая в рассеянном состоянии, Ингрид поняла, что сегодня целый день не слышала его бархатный голос. Не может же человек за полдня в классе не перекинуться ни с кем и словом. Пребывая в недоумении – почему ее вдруг расстроило отсутствие в классе этого новенького с волшебным голосом и посредственной внешностью, девушка задумалась и, закрывая молнию на рюкзаке, прищемила себе палец. Вскрикнув от боли, она отдернула руку – кусочек кожи остался в замке.

Недоуменно наблюдая за тем, как огромная красная капля крови, как будто в замедленной съемке, срывается с кончика пальца и медленно, меняя форму, падает на белоснежный кед, Ингрид почувствовала, что вот-вот потеряет сознание: ее сильно тошнило, голова кружилась, а перед глазами пульсировали темные в точечку пятна.

– Игги? Ты в порядке?

«У нее всегда такой противный голос?» – удивленно подумала девушка и, отмахнувшись от одноклассницы, выбежала в коридор. Только бы успеть.

– Ингрид?

«Почему ты здесь?» – успела подумать она, склонившись над унитазом в одной из кабинок туалета для девочек, как ее тут же опять вырвало. Ощущая, как спазмы в желудке выворачивают ее наизнанку, а горло жжет от желчи – остатки обеда давно уже вышли – Ингрид не переставала думать.

«Почему ты здесь?!»

Глаза застилало слезами, а волосы предательски лезли прямо в рот. Через минуту она отпрянула от унитаза и уселась прямо на пол, судорожно убирая волосы с лица.

– Ингрид?

– Трей, почему ты здесь? – она, наконец, смогла задать этот вопрос вслух.

– Меня попросила зайти Агата, она ждет у двери.

– Но почему… это же женский туалет.

– Эммм… вообще-то нет. Это туалет для мальчиков.

– Что?!

Ингрид попыталась быстро встать, но предательские резиновые подошвы ее обуви скользили по испачканному брызгами рвоты кафелю, а вместе с ними разъезжались и ее ноги. Уцепившись за держатель для бумаги, ей почти удалось подняться, но тут хлипкие болты не выдержали и с треском вырвались из стенки кабинки. Девушка с грохотом упала обратно, больно ударившись головой.

В дверь заколотили.

– Я в порядке! Сейчас, минутку, – потирая ушибленную голову, Ингрид поднялась на ноги. – Извини, Трей, что тебе приходится это видеть.

Девушка обошла застывшего на месте Трея Портера и подошла к раковине, чтобы привести себя в более или менее приличный вид.

– Почему ты извиняешься? – голос был холодный, но удивленный.

Посмотрев через свое плечо в зеркале, Ингрид увидела, что Трей Портер отмотал хороший моток бумажных полотенец и теперь вытирает ими пол в кабинке и ободок унитаза. Ей стало стыдно, но останавливать его ей тоже не хотелось – убирать даже собственную рвоту было неприятнее, чем терпеть стыд.

– Так принято. Ты в какой школе до этого учился, что не знаешь этого? —в зеркало она наблюдала, как туго обтянутая штанами пухлая задняя часть Трея шевелится в такт его движениям, и улыбнулась. Он был каким-то несуразным. Но тем не менее уютным, как плюшевый медвежонок, с которым она спала в детстве. Ингрид неожиданно живо представила, что в ее постели вместо детской игрушки лежит Трей Портер, упираясь пухлым животом в ее бок, и ее лицо стало пунцовым.

– Это все такая ерунда, – наконец, следы происшествия были стерты.

– Что? – Ингрид помотала головой, чтобы отогнать от себя непрошеные мысли.

– То, что ты говоришь.

– Я говорю ерунду?

– Ты говоришь ерунду, – Трей Портер смял комок бумажных полотенец и забросил в дальний угол, где стояли урны. Промахнулся, рассмеялся, но даже не пошевелился, чтобы подойти и убрать за собой.

Ингрид сурово посмотрела на него, выключила все еще бегущую воду, подобрала комок бумаги и бросила в урну. Уже взявшись за ручку двери, девушка обернулась.

– Я не говорю ерунду, я…

– Ты говоришь то, что вбивали тебе в голову учителя, родители, телевидение. А это все ерунда.

– Я тебя не понимаю, Трей Портер, – это было уже не удивление, а раздражение.

Ингрид открыла дверь и вышла в коридор. Агата, стоявшая под дверью, увязалась за ней, не решаясь, однако, заваливать ее вопросами, за что девушка была ей благодарна.

– Ингрид! Ты опять опоздала!

– Я не опоздала, мама, еще две минуты, – девушка закатила глаза, надеясь и одновременно боясь, что мать это увидит.

– Две минуты… Ты себя странно ведешь последнее время. Пожалуй, запишу тебя к…

– Хорошо, мама, я согласна. Так как наш с отцом обед отменился, можешь записать меня на пятницу, сразу после школы.

– Так я и сделаю.

Марла Прим с подозрением смотрела на дочь, на ее мятую юбку, взъерошенные волосы и капли крови на белых кедах, но ничего не сказала. Аккуратно повесив кухонное полотенце на держатель, она взяла трубку телефона и обернулась к холодильнику. В верхнем левом углу был приклеен магнит с номером телефона специалиста по трудным подросткам. Видит Бог, Марла Прим никогда не думала, что ей придется воспользоваться им.

– Ингрид, можно проводить тебя до школы? – Трей Портер поджидал ее у крыльца, вальяжно засунув руки в карманы и выпятив свой огромный живот.

– Привет, Трей. Я люблю ходить одна.

– То есть нельзя?

– Можно.

– Потому что невежливо отказываться?

Ингрид, обогнавшая своего провожатого на несколько шагов, замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась.

– Что?

– Тебя же этому тоже учили в школе? – ухмыльнулся парень и подбоченился.

– Меня учили тому же, чему учили тебя. Благодаря нашей системе образования у нас программы не отличаются, что делает нас…

– Равными. Я в курсе, – в глазах и тоне Трея Портера играли чертинки.

– Ну и зачем спрашивать? – она искренне не понимала этот разговор.

Трей Портер молча шел рядом и улыбался своим мыслям. Удивительно, но его голос уже не производил того завораживающего действия, однако, надо было признать, здорово располагал к себе.

Они поравнялись с парковкой отцовских машин, и девушка печально проводила их глазами. Ее рука машинально повторяла плавные очертания крыла последней модели «мерседеса», а пальцы как будто наяву чувствовали холодный металл.

Ингрид и Трей шли молча рядом всю дорогу, но, когда оставалось всего несколько метров до школы, девушка решила нарушить тишину.

– Я тебя не понимаю, Трей Портер. Зачем ты пошел меня провожать, если не сказал ни слова?

– А разве нам обязательно разговаривать? – молодой человек удивился вполне искренне.

– Этого требуют правила приличия, – так же искренне удивилась Ингрид его вопросу.

– Почему же ты их нарушила? Ты тоже не проронила ни слова, – в глазах Трея Портера плясали бесята.

– Я не знаю… задумалась.

– Вот и я задумался.

– И все равно это странно, – твердо сказала Ингрид и нахмурилась.

– Тебе виднее. Ты, я смотрю, преуспела в навыках, которые вдалбливает в наши головы система, – он явно над ней издевался.

– Что? – скорее прошипела, чем проговорила девушка.

– Я говорю – попробуй нарушить правило. Хотя бы одно.

– Что?!

– Хорошего дня тебе, Ингрид Прим, мне нужно зайти к заведующему. Увидимся в классе.

– Кстати! – она схватила за рукав поспешившего свернуть направо молодого человека. – Тебя вчера не было в классе. Где ты был?

Трей Портер улыбнулся, аккуратно разжал ее пальцы и поспешил в кабинет заведующей по внеклассной работе. Его пальцы, мягкие и чуть влажные, заставили ее вздрогнуть. Ей не нравилось, когда ее трогали без ее согласия, тем более так, голыми руками. Слишком для нее это было… интимно, что ли.

«Я тебя не понимаю», – подумала ему вслед Ингрид, поглаживая пальцем левой руки запястье, которого коснулись руки Трея Портера, и заторопилась в класс. Она не знала, почему Трею Портеру разрешалось прогуливать уроки. У нее такого права не было.

Ингрид успела как раз вовремя – как только она опустилась на свой стул, прозвенел звонок. Вытянув вперед свои длинные ноги так, чтобы коленки не упирались в столешницу, она почувствовала своими кедами рюкзак неприятно идеальной одноклассницы. Внезапно ей вспомнились слова Трея, и девушка с абсолютно непроницаемым лицом начала водить стопами врозь и вместе, врозь и вместе, рисуя на розовом, по-настоящему девичьем идеальном рюкзаке идеальные же, по ее мнению, серые полукруги. Проходящая мимо мисс Барнаби, нахмурилась, но, смерив спину Изабеллы Мун, отец которой, ходили сплетни, в молодости отверг совсем нескромные вздыхания малышки Шейлы, прошла мимо, не сказав ни слова. Шшшшшр, шшшшшр, шшшшр – продолжили шуршать белые кеды по розовой ткани.

Звонок прозвенел как всегда вовремя – учительница собиралась поделиться очередной историей из жизни, которые Ингрид не любила.

– Эй! Ты что наделала?! – пухлые губки скривились и дрожали, огромные глаза заблестели от подступающих слез.

– Что? – недоуменно приподнялась девушка, свешиваясь через парту и пытаясь взглянуть на плоды своего труда. – Ты уверена, что этого не было?

– Ты издеваешься, да? Да кто же выйдет из дома с… с… с таким отвратительно грязным рюкзаком! – голос сорвался в писк.

– Может быть, тот, кто не выспался из-за того, что к ней по ночам шляется Рик Каннингэм? – прошипела Ингрид так, чтобы ее никто не услышал. Никто, кроме Изабеллы Мун.

Опешив от неожиданности, Белла покраснела, открыла было рот, округлив губы, но тут же закрыла его – очень похоже на огромную рыбину, которую однажды они видели в городском океанариуме, куда их всем классом возили в рамках программы по биологии.

Мисс Барнаби успела вовремя – над головой уже завис многострадальный розовый рюкзак.

– Мисс Мун! Вы что себе позволяете?! – строгость и чрезвычайное удовольствие читалось в голосе Шейлы Барнаби. Еще бы – такой шанс отомстить своему возлюбленному. Пусть даже спустя столько лет. Пусть даже через его дочь.

– Мисс Барнаби, посмотрите, что она сделала! – Белла уже не была такой идеальной, как пять минут назад: большие глаза опухли от слез, пухлые губки кривились в обиде.

– Ингрид, это ты сделала? – Шейла Барнаби не была актрисой. Как и ее вздохи по отцу Изабеллы Мун, ее злорадство не осталось незамеченным.

– Все понятно, – Изабелла Мун, хоть и была по-настоящему красивой, также была достаточно умной для девочки своих лет. Она прищурила глаза, сложила руки на груди и прошипела, – если вы забыли, кто моя мать – то я вам напомню…

– Все знают, кто твоя мать, Иза, – Ингрид, до этих пор все еще висевшая, перегнувшись через свою парту, встала, возвысившись и над Изабеллой, и над Шейлой Барнаби. – Не раздувай из мухи слона.

– Ты еще не видела настоящих слонов, Ингрид Прим!

– В пятом классе, на уроке зоологии, – равнодушно пожала плечами девушка. Хотя внутри нее все клокотало. «Что я творю?!»

– Ах ты… – розовый рюкзак опять был готов пуститься в полет до головы обидчицы своей хозяйки.

Прозвенел звонок. Никто не рискнул нарушать дисциплину до такой степени, чтобы сорвать урок, поэтому все заняли свои места – Изабелла и Ингрид за партами, а Шейла Барнаби у доски.

Было видно, что мисс Барнаби нелегко дается урок – как предполагала ее ученица, все ее мысли были заняты возможными последствиями – что будет, если она расскажет о произошедшем скандале заведующей или не расскажет. Как поведет себя Изабелла Мун? Хватит ли у нее наглости пожаловаться матери, которая входила в совет директоров компании, следящей за школами их района.

– Эй, Иза, – Ингрид воспользовалась тем, что Шейла Барнаби сдалась и включила им бесполезный документальный фильм про четвертую мировую войну, после которой их общество и стало таким, каким оно было сейчас. – Договоримся – я молчу про ночные вылазки Рика, а ты молчишь о сегодняшнем происшествии. Или ты думаешь, что испачканный рюкзак стоит твоей испачканной репутации? Ты же знаешь, что с тобой после этого будет.

Изабелла знала. Девочек, заподозренных в неприличном поведении, отсылали в интернат, и тут не могли помочь ни родители, ни связи. Равноправие было главным правилом их социума.

Презрительно смерив свою обидчицу взглядом и опять скривив пухлые губки, Изабелла Мун едва заметно кивнула и презрительно отвернулась.

Инцидент был исчерпан.

Ингрид заторопилась собрать книжки в рюкзак и вылететь пулей из кабинета, как только прозвенел последний звонок, но не тут-то было.

– Ингрид Прим, останься.

Вид мисс Барнаби не предвещал ничего хорошего. Да и не могло быть иначе – ей грозило собеседование с советом учителей за ее проступок. А если дела пойдут совсем плохо – ее вызовут в районный совет.

– Мисс Барнаби, я…

– Ты понимаешь, что повела себя неправильно? – строгий тон, соответствующий ситуации.

– Понимаю, – потупленный взгляд – тоже вполне подходящий.

– Почему тогда ты это сделала?

– Я… Я не знаю, – Ингрид внутренне трясло от ужаса – она действительно не понимала, что на нее нашло. Она была самой тихой девочкой не только в их классе, но и во всей школе.

– Сейчас я принимаю решение – отправить это дело дальше или нет. Ты понимаешь это? – Шейла Барнаби отстукивала карандашом по столу, чем раздражала еще больше, чем своими речами.

– Д-да, миссис Барнаби.

– Хорошо, я хочу, чтобы ты это запомнила. И я хочу, чтобы ты больше никогда не позволяла себе этого. Я свяжусь с твоими родителями.

– Но как же… – девушка растерянно смотрела в маленькие выцветшие глазки за толстыми бифокальными линзами.

– Просто сделай соответствующие выводы, Ингрид Прим. И не повторяй ошибки. За них можно серьезно заплатить.

Она переминалась с ноги на ногу, не решаясь уйти. Мисс Барнаби отвернулась от нее и быстрыми движениями начала вносить что-то в компьютер. По ее сгорбленной спине, худой до такой степени, что через белую блузку проглядывала цепочка костей позвоночника, было видно, что своих ошибок Шейле Барнаби избежать не удалось.

– Иди сейчас к заведующей по внеклассной работе, миссис Уинстем. Знаешь ее?

– Самой попасть к ней еще не доводилось, – буркнула Ингрид и посмотрела на часы – Марла Прим будет в ярости.

– Я позвоню твоим родителям, – как будто прочитала ее мысли Шейла Барнаби и поправила очки, сползшие на кончик носа под своей собственной тяжестью.

Ингрид бесшумно, как обычно, развернулась и вышла из класса.

Миссис Уинстем, заведующая по внеклассной работе, как будто ждала ее: она стояла, уперев руки в бока, и щурилась от негодования.

– Ингрид Прим. Почему-то я не удивляюсь, – ехидное замечание резануло слух девушки – так с ней еще никто не разговаривал.

– Миссис Уинстем, – буркнула она и нырнула мимо грозной заведующей в ее кабинет. Предстоял нелегкий разговор. Первый в ее школьной жизни.

Лана Уинстем посмотрела по сторонам, шагнула в кабинет и, аккуратно обойдя свой простенький серый стол – такой же серый, как и вся мебель в школе, – села в черное кресло, жалобно скрипнувшее скорее от собственной старости, чем от веса хозяйки.

– Значит, провинилась? – женщина смотрела на экран монитора, бегая глазами по заметке, оставленной Шейлой Барнаби. – Плохо сделала домашнюю работу?

– Что? – Ингрид сначала удивилась, а потом сообразила, что мисс Барнаби поставила вполне безобидную причину оставить свою нашкодившую ученицу после уроков. – Да.

– Невнимательность? – опять переспросила миссис Уинстем?

– Так точно, – поспешила кивнуть девушка.

– Хорошо, – протянула заведующая и отклонилась на спинку стула, прищурилась и принялась рассматривать ученицу напротив, как будто специально заставляя чувствовать себя некомфортно. – Будешь оставаться после уроков весь следующий месяц.

Ингрид почувствовала легкий укол раздражения и даже вздрогнула. Она понимала, что совершила проступок, но в ее голове не укладывалось, почему из-за этого она должна теперь целый месяц оставаться после уроков. «Все могло закончиться хуже, если бы мисс Барнаби написала правду», – подумала про себя девушка и расслабилась, однако неприязнь к Лане Уинстем не проходила.

– Хорошо, – улыбнулась она и приподнялась, чтобы уходить.

– Ты куда? – удивилась заведующая. – Тебе не интересно, чем ты будешь заниматься?

– Я могу выбрать? – уточнила девушка.

– Конечно, нет.

– Тогда не вижу смысла мне сегодня задерживаться еще больше. У меня французский. Или вы хотите меня оставить прямо с сегодняшнего дня?

– Французский? – Лана Уинстем прищурилась. – Тогда иди. Я поговорю еще с твоими родителями, Ингрид Прим.

– Спасибо, миссис Уинстем. Хорошего дня, – девушка улыбнулась и скользнула за дверь кабинета. Оказавшись в коридоре одна, она нахмурилась и дернула плечами – все-таки заведующей удалось вывести ее из себя, пусть этого и не было заметно с первого взгляда.

«Ты бесишься, Ингрид, прекрати», – шикнула она сама на себя в своих мыслях, развеселилась от этого своего сурового внутреннего голоса и рассмеялась. Напряжение и раздражение отступило.

***

Лана Уинстем торопилась домой, поглядывая на часы. Она непозволительно опаздывала и от этого нервничала еще больше.

Сегодня у нее был тяжелый день, один из многих в череде ее дней – она провела его на нелюбимой работе, вынужденная контактировать с теми, кого не любила всей душой – с детьми. Возможно, эта ненависть сидела в ней с детства, учитывая, что она сначала росла в семье с пятью младшими братьями, которым позволяли все на свете. Естественно, они же были мальчики, продолжатели рода. А потом, под занавес детородного возраста у ее матери родилась еще и сестричка. Последний шанс, свет в окне, ангел во плоти. Над ней кружили не только родители, но и братья – еще бы, она же была таким миленьким ребенком. Не сравнить с Ланой, рано повзрослевшей и вечно хмурой от нежелания играть с младшими братьями и сестрой. Если бы у Ланы был выбор, она бы ни за что в жизни не пошла бы работать с детьми, но родители не оставили ей выбора – это была семейная традиция – женская половина семьи всегда работала с детьми, а мужская – шла в медицину.

Вспомнив о своем детстве, Лана вздохнула и остановилась. Она подошла к перекрестку. Можно было пойти прямо по хорошо освещенной улице, огибающей жилой квартал, но тогда она безбожно опоздает. А можно повернуть направо и пройти через ряды недостроенных домов, зияющих черными глазницами пустых окон.

«Была не была», – буркнула про себя Лана и решительно свернула направо. Стройка только кажется страшной, но что там может с ней случиться?

Фонари не работали – их еще не успели подключить к городской системе освещения, и Лана периодически спотыкалась, натыкаясь острыми носками темно-синих туфель на оставленный строителями мусор и материалы. В очередной раз ударившись о разложенные прямо на тротуаре кирпичи, она вскрикнула и тут же испугалась своего собственного голоса. Несмотря на то что тут должно было быть безопасно, хотелось проскользнуть этот недостроенный квартал не только быстро, но еще и незаметно.

– Это был самый глупый твой выбор, Лана Уинстем, – зло буркнула она себе под нос.

«И последний», – злая ухмылка исказила до неузнаваемости лицо человека, прятавшегося в тени дома.

Детектив Коллинз устал в тот самый момент, как проснулся в пять утра. Это было неудивительно, учитывая, что вернулся домой он, как обычно, после полуночи.

Он полежал пять минут, пялясь на плотно зашторенное окно с единственной полосой тусклого желтого света от фонарей, еле-еле пробивающихся между полотнами штор, а потом резко откинул одеяло и решительно поднялся с постели.

Утро текло как обычно: быстрый холостяцкий завтрак из двух варенных всмятку яиц и куска хлеба с маслом и копченой колбасой, три чашки обжигающе горячего кофе, холодный душ и ровно пять минут на единственную за день сигарету.

Выйдя на улицу около шести часов утра, Маршал Коллинз сел в свой старенький «Шевроле Авео» и завел двигатель. Получилось с третьей попытки.

– Марш, новое дело. Только что сообщили, – его друг и напарник детектив Пол Бейкер только на секунду заглянул к нему в кабинет и тут же исчез. «Дьявол», – выругался про себя Маршал Коллинз и вылез из-за стола. Предстоял еще более длинный день, чем вчера.

– Что тут у вас?

Детективы Коллинз и Бейкер прибыли на место преступления через полчаса после звонка. Звонил рабочий со стройки, который теперь сидел на груде кирпича, сваленного прямо на тротуаре, и дрожал как хорошо застывшее желе.

– Пойдемте за мной, детективы, – молодой полицейский из дежурной группы, первый прибывший на вызов, нервно сглотнул и нехотя повел напарников внутрь недостроенного дома. И на маленьком участке, и в комнатах – повсюду валялись строительные материалы и инструменты. Мужчины подсвечивали себе путь фонариками и все равно то и дело натыкались на что-то, больно ударяясь пальцами ног и чертыхаясь. – Вот тут.

Маршал Коллинз вздохнул. Он ожидал увидеть случайно забредшего бомжа или наркомана, не рассчитавшего дозировку, но перед ними лежала женщина лет сорока, высокая, чуть полноватая. На удивление, выглядела она так, как будто просто легла отдохнуть, расположившись в чуть-чуть неестественной для обыкновенного человека позе: тело вытянуто прямо от макушки до пят с абсолютно ровными ногами, прижатыми друг другу и прямыми же руками, как будто приклеенными к бокам. Темно-синяя юбка чуть ниже колен была аккуратно поправлена, как и некогда белая блузка, пропитанная теперь засохшей кровью. Складывалось впечатление, что женщина сама аккуратно легла прямо в груду строительного мусора, стараясь не помять гладко отутюженную одежду, и случайно облилась томатным соком.

– Что с ней? – устало вздохнул Маршал Коллинз и сел на корточки рядом с лицом трупа. Женщина была некрасивая. Огромный нос картошкой и маленькие глаза, очевидно сейчас закрытые чьей-то заботливой рукой, привлекали внимание больше всего, и уже никому не пришло бы в голову разглядывать довольно красивый и чувственный полуоткрытый рот с легким пушком темных волос над верхней губой. Лицо было спокойным. Складывалось впечатление, что жертва не ждала нападения, скорее, была немного удивлена.

Стараясь не нарушить место преступления до прихода криминалистов, детектив Коллинз попытался рассмотреть шею женщины и сразу понял, что с ней: из-под подбородка торчал алюминиевый уголок около метра длинной, которые обычно используют для изготовления различных конструкций. Уголок вошел немного по диагонали, очевидно, проткнул твердое небо и через полость носа пробил череп, добравшись до мозга.

Маршал со вздохом поднялся и так же аккуратно прошел обратно к дверному проему, где его ждал напарник. Молодой полицейский решил ретироваться с места преступления и ждать криминалистов снаружи.

– Что там? – Пол переминался с ног на ногу с нетерпением. Он был моложе Маршала, и ему все было интересно.

– Шут его знает, – честно ответил детектив Коллинз и вышел из комнаты, а потом и из дома.

– Марш, погоди! – Пол не отставал. – Что с ней случилось?

– Ее убили Пол, – в очередной раз вздохнул его напарник и пожалел, что уже выкурил единственную сигарету, которую позволял себе вот уже пятнадцать лет.

– Это я понял, – хмыкнул Пол и потянулся всем телом, разминая затекшие мышцы. Обычно с утра он успевал сходить на тренировку, и это помогало ему разогнать кровь, но сегодня это время он посвятил своей новой любовнице.

– Кто-то воткнул ей металлический уголок под подбородок, а потом уложил так, чтобы она выглядела куклой в коробке. Что-то подсказывает мне, что это не простое убийство. Зачем так укладывать труп? Если б я был убийцей…

– То что? – слишком активный Пол постоянно озирался по сторонам, ожидая в любой момент их коллег, которые смогут сказать больше.

– То я бы не стал тратить на это время, – закончил свою мысль Маршал, – но это я. А что в голове у этого… Хммм… человека, я не знаю.

– Человека, – Пол Бейкер сплюнул в строительную пыль. – Назови его как-нибудь иначе, напарник, – убийца, фрик, преступник, – но никак не человек.

– Убивает человек, Пол. И только потом он становится убийцей и преступником. Хотя фриком он может быть с рождения, – детектив Коллинз развеселился от своих собственных мыслей.

– Смешно тебе, – буркнул Пол, заметил подъезжающую машину криминалистов и поспешил им навстречу. Ему не терпелось узнать больше об этом убийстве. Уж больно необычно выглядело аккуратно разложенное тело женщины на фоне строительного безумия.

Детектив Коллинз задумчиво ходил между железных столов, разглядывая бирки на трупах. Главный патологоанатом, Питер Эванс, заканчивал свой отчет по телу женщины, найденной сегодня утром на стройке, а потому мало обращал внимания на то, что происходит вокруг.

– Тебе не кажется, что трупы стали моложе? – задумчиво задал свой вопрос Маршал, как будто в пустоту.

– Что? – Питер Эванс поднял голову и невидящими глазами посмотрел на источник звука. Он боялся упустить мысль, только что пришедшую ему в голову. – Она знала того, кто напал на ее, Марш.

– Что? – теперь была очередь детектива удивляться неожиданному вопросу. – Как ты это понял?

– Мне кажется, удар был нанесен в тот момент, когда убитая наклонилась к кому-то, чтобы что-то услышать или рассмотреть получше. – Питер Эванс подскочил к столу с телом Ланы Уинстем – а это была она – и откинул снова покрывало. – Вот, смотри. Видишь, куда пришелся удар? Достаточно близко к шее. Не думаю, что кто-то ходит, вытянув вперед подбородок таким образом.

Патологоанатом вытянул шею вперед, отставил нижнюю губу и стал похож на большую черепаху – то ли из-за своей морщинистой от преклонного возраста шеи, то ли из-за сгорбленной спины, которой явно не на пользу было больше 30 лет сгибаться над столами, изучая трупы.

– Ты прав, – задумчиво прищурился Маршал Коллинз и посмотрел в сторону задремавшего напарника, положившего руки и голову на стол рядом с чьими-то окоченевшими ногами. – Что нам это дает?

– Возможность перерыть всех ее знакомых в надежде обнаружить убийцу, – пожал плечами Питер Эванс и вернулся за отчет. – Но это уже не мое дело.

– Ты прав, – детектив Коллинз все еще пребывал в задумчивости. Подойдя к своему напарнику, он положил свою лопатоподобную ладонь ему на плечо: – Эй, Пол, хорош спать.

– Кто спит? – сонные глаза Пола Бейкера выдавали бессонную ночь.

«Везучий сукин сын», – пронеслось в голове у Маршала.

– Пошли, есть работа.

– Работа? – сон все никак не уходил.

– Работа, работа, – засмеялся детектив Коллинз и потрепал своего напарника по плечу. – Лана ждет, чтобы мы покарали ее обидчика.

– Кто? – Пол наконец-то смог разлепить глаза.

Маршал ничего не ответил, махнул рукой, развернулся и пошел к выходу.

– Эй, Марш, – доктор Эванс оторвался от своего отчета, – ты прав по поводу трупов. Не дай мне бог дожить до того дня, когда они помолодеют достаточно, чтобы сравняться по возрасту с моей внучкой.

– Не дай бог, Питер, – не оборачиваясь, выкрикнул Маршал и вышел за дверь.

***

Ингрид еле дождалась окончания своей внеклассной работы – ее попросили помочь в школьной библиотеке. Одно радовало – миссис Уинстем сегодня не появлялась на работе, чтобы выдать очередную порцию едких замечаний.

– Ты ненормальная, – Трей Портер стоял у дверей библиотеки. Бархатный голос на этот раз отдавал металлом.

– Чего тебе, Трей? – буркнула девушка и попыталась обогнуть одноклассника.

– Ты что, не соображаешь? – парень схватил подругу за руку и дернул, развернув к себе лицом. – Захотела в интернат?

– Сам же сказал, попробуй нарушить… – пробормотала Ингрид и почувствовала, как краснеет от макушки до пят. «Это же надо быть такой дурой!» – пронеслось у нее в голове.

– Надо быть полной дурой, чтобы делать это на виду у всех, при учителе и стольких свидетелях! – бархат из голоса пропал совсем.

– Много ты понимаешь! – девушка повысила голос и тут же почувствовала, как ее рот сдавила потная ладошка, пахнущая школьным мылом – цветки апельсина.

– Не ори. Я-то как раз понимаю больше тебя.

Трей Портер дождался, пока Ингрид перестала вырываться и сдалась, и отпустил ее. Они стояли, глядя друг на друга и молчали.

– Пойдем, – бархатный голос опять стал прежним. Трей Портер развернулся и пошел по бледно-зеленому коридору с абсолютно голыми стенами, повернул направо, потом еще раз направо, обошел большую круглую лавку в центре холла и вышел на улицу через тяжелую деревянную дверь.

– Куда? – Ингрид едва поспевала за ним, несмотря на то что ее ноги были раза в два длиннее, чем у молодого человека.

– Почему ты задаешь столько вопросов? – Трей нервно обернулся и дернул плечом, как будто стараясь смахнуть упавший было на него осенний лист.

– Потому что я хочу знать ответы. Неопределенность…

– …Разрушает психику, я в курсе. Бла-бла-бла, – Трей засмеялся и даже притормозил.

– Ты что, с этим не согласен? Разве не хорошо жить, когда тебе все известно наперед? Ты точно знаешь, что до 18 будешь ходить в школу. Потом поступишь в университет и в итоге пойдешь на работу. Выйдешь замуж или женишься, родишь двоих детей…

– Обязательно двоих? – усмехнулся, не оглядываясь, Трей.

– Мальчик и девочка, а как же? – совершенно искренне удивилась она.

– У тебя в семье так?

– Так. Правда брат вырос и уже не живет с нами, но…

– И ты хочешь так же? – молодой человек резко остановился и обернулся к ней лицом.

– А почему мне этого не хотеть? Так все живут, – пожала плечами девушка