Пока я спала
© Анастасия Ягужинская, 2024
ISBN 978-5-0064-1884-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Вместо предисловия
Я смотрю в окно. Смотрю, не отрываясь, в невидимую точку и гоняю в голове то, что говорит мой врач. Он онколог. С ужасом смотрит на мой результат КТ, и только сейчас я понимаю, как хорошо он ко мне относится, мы давно знакомы, и врач он опытный, и не очерствела, оказывается, его душа, ему правда больно. Тяжелая работа говорить такие вещи.
– Окончательный диагноз ставит только гистология… Да может там ничего и нет, – он вскидывает голову, он волнуется, ему хочется, очень хочется, чтобы все было хорошо. – Как можно скорее надо оперировать.
Бесконечно долгие две недели я собираю анализы и справки. Две недели ада, настоящего ада. Я почти не ем, мне некогда, да я и не могу, это очень-очень страшно так жить. Минус 270 по Цельсию внутри меня, только так можно мгновенно не умереть. Я худею каждый день на два кило, это только подтверждает мой диагноз. Я ни о чем не думаю. В минуты, когда я останавливаюсь хоть на секунду, закрываю глаза и вдруг вижу своё будущее – я не могу дышать, я не могу плакать, не могу идти.
Я не сплю. Этот холодный, медленный, ночной взгляд смерти. Днем он сеет панику, а ночью как будто Вечность рассматривает тебя на прилавке, неторопливо, основательно, примеряясь на предмет покупки.
И всё это время я одна, я совершенно одна.
Вот уже полгода я живу одна, это такая договорная изоляция между мной, моим мужем и моим… но вот кто он мне? Он ведь тоже муж, время, проведенное с ним, конечно, меньшее, чем с первым, но достаточно долгое. Он живет в другой стране, (я синхронный переводчик, и когда работаю там, я подолгу живу с ним), и длится это уже восемь лет, у нас серьезные отношения. Мы ждали, когда вырастет мой сын и уедет учиться, тогда между нами и должно быть всё определено. И вот это время настало, сын уехал, а я не могу ни на что решиться, и я взяла год одиночества и изоляции от обоих для принятия решения. И поэтому я одна.
Я одна. Никто ничего не знает, я никому не сказала, я никогда не ищу сочувствия, со своими эмоциями я справляюсь сама. На всем белом свете только им двоим я озвучила этот диагноз. Знает мой муж Андрей, знает Ханс. Да. Знают двое, они мои самые близкие люди. Да. И никто из них не приехал ко мне, чтобы пройти со мной через ад!
Конечно, мы же договорились, и я ответила им: «Да, конечно справлюсь»…. Ну, Андрей хоть в обиде, ну пусть; но мы же не просто формальные супруги, мы же ещё и близкие люди, мы прожили двадцать шесть лет вместе – и где они, эти годы? Да, он звонит, он спрашивает, он как бы рядом, долг как бы исполнен. Но Ханс… честно говоря, то, что Ханс не приехал, это неожиданно для меня, именно к нему я собиралась уходить… и виза у него есть… я считала, у нас любовь. Я думаю о том, что умри я сейчас, и им обоим будет хорошо, ведь никто из них не проиграет: их соревнование им важнее моей боли, моего адского страха. Почему им меня не жалко? Разве любовь – это не жалость в первую очередь? Мне очень-очень плохо, я закрываю глаза.
– Всё, всё хорошо, – похлопывает меня по руке хирург, я пытаюсь очнуться, но ещё ничего не вижу.
– Операция прошла хорошо, мы вытащили твою опухоль, такая, знаешь, дуля, с куриное яйцо, – он доволен, он смеется, он счастлив, – и знаешь, она не похожа на злой диагноз, это добро, добро, всё, всё поза- ди. Всё хорошо. Спи, спи, пару часов пробудешь здесь.
Мне повезло. Я осталась на этом берегу.
Мой муж, Андрей Ильич
Глава, в которой мы откроем дверь в мое рабочее утро, я с радостью возвращаюсь на работу. Наши утренние свежие приветственные слияния и течения по лифтам и коридорам в свои кабинеты, как восходящие живительные потоки для моего настроения
– Рад тебя видеть, все хорошо, как я и говорил, – Андрей пытается меня обнять. Я уклоняюсь.
Андрей зашел за мной следом в мой кабинет, и это наша первая встреча с Андреем после больницы, с мягкой улыбкой, но молча, не отвечая на его приветствие, я раздеваюсь, а Андрей виновато старается не смотреть мне в глаза.
– Юрий Иванович тебя вызывал, но он будет после обеда, – голос Андрея томный, взгляд с поволокой, так он пытается растопить мой лёд. – Тебя, кажется, в командировку отправляют, точнее не знаю.
Я молчу, поглядываю на него, но молчу.
Он ведет меня к окну, у окна, видимо, романтичнее, берет меня за руку и пытается уравнять нашу вину:
– Тебе, подруга, в свете новых событий придется завязать с Хансом, сама знаешь почему. Наше ведомство…
Андрей должен получить должность начальника нашего отдела, Юрия Ивановича, а в нашей карьере мы с ним как альпинисты в одной связке; всегда, но не сейчас, не в эту минуту. Взглядом я пресекаю этот разговор. «Хорошо, хорошо», – отступая, тоже взглядом, соглашается Андрей. Меняя тему, он теперь виновато смотрит поверх моей головы и покаянно начинает:
– Но это ещё не всё, – Андрей ласково берет меня под руку. – Послушай, у меня к тебе деликатное дело.
Слишком ласково. Я догадываюсь – это опять про его очередную любовницу, искоса бросаю на него острый взгляд. Он картинно отводит глаза, этим и признает вину, и извиняется: видимо, дело очень срочное, собственно, поэтому он меня и дожидался. Да, мне горько поверх горького.
– Да-да, опять. Последний раз, – подтверждая, он понижает голос. – Сама понимаешь в новых условиях это больше невозможно.
Я понимаю, я показываю ему это железным взглядом. Вместо покаяния у него получается суетливость:
– Она психолог и тестирует новобранцев в нашем отделе кадров, ну так вышло, – он закатывает глаза, прищелкивая еще и языком, видимо, в знак особой вины. – Я опрометчиво позволил себе помечтать о… чём-то лишнем. Поговоришь с ней?
Андрей выразительно вращает глазами. Я смотрю на него исподлобья: Андрей старательно зачищает мои и свои «хвосты», как всегда, моими руками.
Что ж, обед у меня занят.
Дело мастера боится
Глава, в которой я даю показательный, образцовый бой. Как преподаватель понимаю, что это ценный учебный материал, и моя подруга Малиновская (встреча с которой вас ждет впереди) могла бы эффективно использовать этот материал на своих дорогущих психологических курсах
Иду на встречу с очередной любовницей Андрея. Опаздываю. Он заказал наш стол в японском ресторане, чтобы я смогла пообедать, – капля мёда. Ресторан прямо за углом, но поторапливаюсь, я хочу поесть до её прихода. Слушать про любовь и жевать как-то неприлично.
Я делаю это не из-за любви к Андрею, и даже не для сохранения большой зарплаты, эта работа дает возможность интересной жизни, потрясающих знакомств. По существу, эта работа и есть смысл и цель моей жизни.
Впервые с просьбой отвадить от него замечтавшуюся подружку Андрей обратился ко мне лет десять назад после одного инцидента.
Тогда связь Андрея вскрылась буквально у меня на глазах, пассия меня в лицо явно не знала, ситуация грозила публичностью и неприятностями по работе, мне удалось все разрулить и покончить с её претензиями. Дома мы не стали об этом говорить. Промолчали, Андрей – виновато и благодарно, я – сердито. Но отчуждения, как ни странно, не произошло. Через какое-то время Андрей выразил действительно искреннее восхищение моему мудрому решению. Наш с ним общественный вес усилился, наше единство стало корпоративным образцом поведения, Андрей гордился мною ещё больше, на этом мы и остановились. «Джеки Кеннеди», – ерничали за моей спиной, донес до меня начальник нашей охраны.
Именно после этого случая мы с Андреем стали образцовой семьей в нашем ведомстве.
«Не важно, что произошло, важно, как ты из этого вывернулся», – всегда говорил наш преподаватель корпоративной этики.
Захожу в ресторан с твердым намерением заказать себе рюмочку сакэ.
Эту зовут …, не знаю. Впрочем, зачем мне её имя. Вон она, идет, ищет меня глазами, изображает победительницу. Эта – психолог, сейчас продемонстрирует мастерство владения собой и искусство подсознательного влияния на контрагента. Будет бороться со мной как профессионал, ну что же, давай.
Андрей точно описал её, мой муж – мастер слова. Он вообще молодец, он умён, а это, по существу, главное в мужчинах. Андрей – эстет, он любит красивое, это редкость, на самом деле, в мужчинах. Я усмехаюсь: за его любовниц никогда не было стыдно. Ладно, послушаем эту.
– Анастасия? – она начала с изображения независимости.
– Анастасия Андреевна, – терпеливо, как преподаватель, уточняю я.
– Ах, да, конечно, извините, – теперь изображает учтивость.
Наклоном головы принимаю извинения. Молчу. Держу паузу. Чем больше артист, тем больше пауза.
– Илона, – протягивает руку.
Я киваю и только:
– Андрей Ильич передал мне вашу просьбу о встрече.
Она не ожидала такого поворота, Андрей, и я точно это знаю, сказал ей ровно обратное; и, не давая ей возразить:
– Я вас внимательно слушаю, – не знаю, почему я вдруг стала нашим солидным Юрием Ивановичем, тщательно исследующим возникшую в отделе проблему. Я объективна, я независима, я справедлива.
Она полностью дезориентирована. Я только не сказала ей «деточка» голосом Фаины Раневской. Чего угодно она ожидала, только не этого. Признаться, и для меня это новое в моем репертуаре.
Да она и не деточка, ей бы уже пора быть замужем. Ага, именно об этом она и заводит свою тщательно спланированную речь. Говорит она ритмично, повышая, понижая голос, используя и мимику, и жестикуляцию, где надо помогая и телом, достаточно, кстати, крупным, новая мода?
Грудь выглядит искусственной, слишком круглая, о, да и четкие белые линии под нижним краем густо накрашенных ресниц выдают подтяжку века, а она ещё молода, рано начала, детка, плохо кончишь. Я стараюсь не терять нить её монолога, где надо серьезно киваю, она убеждает меня, что наш брак давно фикция, и пора бы мне включить совесть и уступить такого гарного кобеля другим для улучшения демографической ситуации в стране, например, ей. Это в двух словах, её речь достаточно пространна и изобилует психологическими терминами. Я ловлю себя на том, что совсем не ревную и не злюсь, будто лично ко мне ситуация не имеет никакого отношения. Я защищаю Андрея, как защищала бы сына или брата. Мне надоедает её слушать:
– Я вас поняла. Ваша проблема в том, что Андрей Ильич не снимает презерватив. Вы хотите, чтобы я его об этом попросила? – спрашиваю как врач пациента, как налоговый инспектор молодого бухгалтера, ничего личного, только дело.
Она в шоке. Очнулась. Моргает глазами:
– Он опасается… – пытается вступить она на высокой ноте, но мне наскучило её слушать:
– Успокойтесь, ничего он не опасается, он просто не хочет вас больше видеть. Не прикрывайтесь материнским инстинктом, дело совсем в другом. Андрей Ильич – известный и великий мастер видеть прекрасное в любом предмете и искренне восхищаться им. Он открывает красоту, очищает её и выставляет в самом выгодном свете, как опытный галерейщик, на всеобщее обозрение. Общее восхищение доходит до самого объекта, и сам он, наконец-то, восхищается собой, ощущая своё всемогущество. Объект чувствует себя всемогущим! Богом. Богиней. Бриллиантом в короне.
О, как я красноречива, надо бы все это записать, у меня, похоже, открылся новый талант.
– Да-да, внутренняя богиня, я в курсе…
– Да никакая вы уже не богиня, ни внутренняя, ни внешняя. Вы не восхищаете его больше, вы просто отвлекаете его от любимого хобби. Он уже восхищается другой. Богиня уже другая, следующая. Кстати, моложе вас лет на десять. Может вам с ней лучше поговорить? Всё-таки именно с ней вы в одной категории.
Про следующую богиню это спонтанная выдумка, мне вдруг захотелось укрепить статус Андрея на этом поприще.
Почему-то она потеряла интерес к беседе. Ну, я не буду настаивать, тем более что я собираюсь уходить:
– Чем дольше вы боретесь за него, тем с большим минусом вы уйдете. Уходить надо в зените и уносить эту тиару всемогущества в полном сиянии, а не потускневшим старым стеклом.
Я даю ей дельный совет, странно, что она не благодарит меня. Я оплачиваю картой свой обед, мне пора на работу.
– До свидания! – на прощание дерзко поднимает она голову. – И думаю, оно у нас еще будет!
Я усмехаюсь, мало тебе? Хорошо, сейчас добавлю.
Обручальное кольцо – не простое украшение
Глава, из которой ясно, что мы с Андреем – команда, мы два бойца, два альпиниста в одной связке.
Андрея устраивает моя терпимость и толерантность, которую он опробовал первый раз ещё в институте. Тот первый раз я, занятая новорожденным сыном, и не заметила, я узнала о нём гораздо позже, когда вскрылась уже вторая его измена. Я пережила это относительно легко только потому, что в этот момент сильно влюбилась, сыну исполнилось семь лет, он пошел в школу, а я вышла в люди. Даже развод не пугал меня тогда, меня вообще мало интересовали мои семейные отношения в тот момент. А возможно та влюбленность стала моим ответом на измену? Это был реванш: даже не ему, а самой себе, я должна была доказать, что могу прожить и без него, и без него хватит мне любви и признания. Он мне показал, что я не единственная, так пусть и сам знает – он не один на белом свете. Меня спасла тогда моя врожденная кошачья способность в падении вывернуться и приземлиться на 4 лапы, мой поразительный инстинкт самосохранения, удивляющий порой даже меня саму. «Сохранить себя саму, во-первых, все остальное – как получится», – так говорила моя бабушка. Так или иначе я тогда не только выжила, но еще и победила, Андрей сильно обеспокоился и надолго прижал хвост.
Мое девичье эго, моя сексуальность тогда свернулись в максимально устойчивую фигуру – шар – и образовали вокруг себя непроходимый лабиринт с неразличимым снаружи входом, капсулировались автономно, и это оказалось очень удобно, неуязвимость тренировала я с тех пор с упорством олимпийского чемпиона. Тяжелый удар обратила я в пользу для себя. Первый раз тогда сказала я себе: «Ты справилась, ты молодец›.
Те годы, когда мы жили без романов с обеих сторон, мы жили очень дружно, даже счастливо, пожалуй, мы заново были влюблены друг в друга. У нас был наш сын, мы любили его больше себя самих, мы не могли на него насмотреться, и любовь к нему была для нас самая важная любовь, мы охраняли ее с Андреем крепче нашей любви друг к другу, собственно она и была нашей любовью друг к другу. Мы с Андреем оба научены управлять своими эмоциями еще на этапе их формирования, это очень сложный навык, но мы вместе учились и овладели им, мы с Андреем – непобедимая команда, это мы с ним это ни на что не променяем. Не могу сказать, что сейчас мне не чувствительна ревность, но я умею с ней справляться.
Вот с чем я не умею справляться, так это с желанием выигрывать любой ценой. Ты, жалкая и жадная дурешка, решившая, что так легко можно разбить идеальную семью такого важного ведомства, теперь узнаешь об этом!
Я дошла до работы. Я открываю наши тяжелые двери.
Юрий Иванович, ваш ход
Моих грехов разбор оставьте до поры. Вы оцените красоту игры!
Юрий Иванович, выпучив глаза, застыв, смотрит на меня. Я плачу. Местами рыдаю. Сгорбившись скорбно, всхлипывая сопливо, вытираясь большим, матерчатым носовым платком в сиреневый, вдовий цветочек (Ульяна одолжила мне как-то). Я пришла к нему (хоть он и сам вызвал меня), как к единственному спасителю, защитнику, благодетелю. Повод у меня самый благопристойный: злая искусительница рушит мою семью, рушится двадцать шесть лет безупречного брака двух незаменимых сотрудников такого солидного ведомства.
Юрий Иванович, морально устойчивый, как кулер в коридоре, десять тысяч лет железобетонного супружества в его послужном списке, очень хорошо понимает меня. Я грожу ему своей моментальной смертью от горя, говорю о своей верной и преданной любви к обожаемому мужу, которого обманули и запутали. Я умоляю о помощи, как только может умолять женщина! Ничего сложного, короче. Стандартная схема, я особо ничего не придумывала, Юрию Ивановичу и такое в новинку. Говорю, плачу, горестно прижимаю платок к глазам. Юрий Иванович понимающе и серьезно кивает. В том, что он справится с моей соперницей, я не сомневаюсь ни секунды: Юрий Иванович очень влиятельный человек в нашем мире. Все первые лица сейчас фактически его ученики и протеже. Уволить зарвавшуюся стерву ему совсем не трудно, тем более что «таким» в наших «плотных» рядах не место.
Ей осталось две недели отработки в дальнем корпусе, я не сомневаюсь в этом, всхлипываю и сморкаюсь в платок, шатающейся походкой, заплетая ноги, выхожу из просторного, представительного кабинета Юрия Ивановича. Я в платье с голыми руками, красных туфлях на высоком каблуке для специальных случаев (держу в нижнем ящике письменного стола), ну как такой не помочь?
Дело сделано. Я молодец.
Пока я стою в вечной пробке на нашем мосту
Глава, в которой вы узнаете, что институт – моя вторая работа. И это не просто работа, это наш второй дом
Наш, потому что нас трое: я, Малиновская и Ульяна, моя подружка с детского сада. В институте у нас маленький, но очень уютный кабинет. Этот уют мы собирали все вместе: привозили красивые вещицы из поездок, с любовью подбирали картины, купили хорошую кофемашину, у нас красивые чашки. Мы любим свой кабинет, у нас отличная компания, здесь мы отмечаем хорошее настроение, здесь мы зализываем раны, это наш второй дом. Нас трое.
Все мы замужем давно, прочно, надежно. По-разному, но все счастливы. И у нас у всех одно общее: мы работаем вместе со своими мужьями.
Брак Венеры Малиновской имеет глубокие корни, крепкий ствол и пышную листву. Когда-то сами боги соединили этих мощных людей в супружестве и даровали им великую любовь и великую жизнь. Ее муж, умный и юморной Леонид Михайлович, наш нынешний ректор, на вид такой плюшевый мишка, панда, по существу, стальной и непобедимый.
(Вы же понимаете, что получить один отдельный кабинетик для сотрудников трех разных кафедр можно только под очень высоким покровительством! Я сотрудник кафедры иностранных языков, Ульяна – с кафедры международного права, Малиновская – социолог, а сидим вместе и от всех вдалеке. Чудо).
Венера осталась работать в институте, как только его же и закончила. Её муж уже тут работал, возглавлял кафедру. Под его руководством она стала кандидатом, а потом и доктором наук, написала учебник, который регулярно переиздается.
В это же самое время Венера начала заниматься астрологией, преуспела в этом, став оракулом всей политической и бизнес-элиты. В миру она астросоциолог Венера Малиновская. Предсказала многие события, заслужила огромный авторитет, заработала кучу денег. Учебник и астрология позволяют Венере Львовне и Леониду Михайловичу безбедно жить на Смоленской.
Она ведет дорогие психологические курсы для высшего управляющего звена, это её сцена, её вечерние спектакли. Дама она корпулентная, фактурная, высокая: царская осанка и взгляд Изиды – один из ее самых популярных образов. Она известная, стильная, Венера – фигура поистине грандиозная.
Муж Ульяны тоже судья, как и она сама. Он готовится к должности председателя суда (ради этого его звания Ульяна жертвует своей карьерой в самом расцвете лет и собирается на пенсию по выслуге). Он самый истый амбассадор супружеской верности. Оплот семейного гнезда. Надежное плечо. Образец мужа, отца, сына. А судя по романтичности Ульяны ещё и хороший любовник, моему опытному глазу это заметно. О нём говорить не принято, он фигура закулисная. Их брак – танк, они крепкая броня друг для друга.
Сегодня у меня нет вечерников, но я еду в институт, Бэлла Аркадьевна, жена нашего Юрия Ивановича, ни с того ни с сего передала мне через него два пригласительных на балет «Щелкунчик» (это, кстати говоря, очень странно, С Бэллой Аркадьевной мы знакомы по работе, но совсем не близки). Спектакль будут снимать для какого-то иностранного канала, так сказать спецпоказ. Племянница Бэллы, юная балерина, выступает. Два места в первом ряду партера. И Юрий Иванович, передавая мне пригласительные, сам отправил меня в командировку в этот же день, так что не пропадать же билетам. Заодно и отвлекусь от рабочего дня.
Балерина
Глава, в которой выяснится, что демону распутства открыты любые двери
– Буду всем говорить, что я балерина!
Ульяна стоит перед нашим волшебным зеркалом и разглаживает воображаемые складки на воображаемой балетной пачке. Зеркало приделано к входной двери ещё, наверное, сотрудниками Молотова (в бытность его главой МИД), и в силу своего «так долго не живут» возраста зеркало подслеповато на оба глаза, оно и свет-то отражает уже с трудом, а о силуэте дает только самое общее представление, скорее воображая его, чем отражая. К тому же Ульяна стоит вплотную к нему, так близко и в нормальное зеркало силуэт не разглядишь, а дальше отодвинуться не получится: наш кабинет ровно три квадратных метра, ровно на три рабочих стола, столько нам выгородили в тупике общего коридора, но зато у нас есть наше любимое огромное окно, в высоту оно те же самые три метра!
Окно светит, старается, как может, тусклым немощным зимним светом точно Ульяне в спину, затуманивая оставшуюся четкость изображения. Прибавить к его усердию такую же муть давно одинокой позабытой лампы под самым пятиметровым потолком, и вот тогда, в принципе… Если рассматривать себя в таком свете и с такой точки обзора, то казаться себе балериной, ну, скажем, допустимо.
– Вот думаю, Одетта я или Одиллия? – Ульяна ощупывает свои ребра как наиболее тонкое место.
Мы с Венерой тоже полны сомнений. Ульяна это чувствует:
– А что?! – разворачивается она к нам для укрепления своей позиции, грациозно упирая тонкие руки в бедра, как в края балетной пачки, и смахивая по ходу локтем верхнюю курсовую с моего стола (поза для неё весьма нехарактерная, это дополнительно настораживает нас). – Только балерина может выйти на пенсию в таком возрасте без ущерба для репутации девушки!
Да! Мы согласны, вот первый островок здравой мысли, мы одобрительно киваем и поддерживаем Ульяну в скользкий час её отчаянного безумия. Но пока молчим на всякий случай, информации для точного диагноза маловато.
– Кому? – терпеливо выясняет Венера. – Кому ты скажешь, что ты балерина?
Венера Малиновская хоть и не врач, но специалист весьма опытный: звание доктора наук, публикации, учебник тому бесспорные доказательства. Я сама, хоть и не столь титулованный переводчик, но имела великую честь две её книги по социологии перевести на немецкий и английский языки. Малиновская (а она любит, когда её называют по фамилии) точно знает, что такое кризис среднего возраста, и куда эта кривая может привести.
– Кому ты хочешь сказать, что балерина? – уточняет она симптомы со всей имеющейся у неё деликатностью (надо сказать значительно растраченной за жизнь в академической среде).
Ульяна знает, что броню профессорского опыта не пробить.
– А что?! – тем не менее дерзко настаивает она на своем. – Вдруг я познакомлюсь с молодым человеком? Как я ему скажу, что я на пенсии? Это положит мгновенный конец любому интересу, – запахивает она ажурную кофточку. – Надо говорить, что я балерина, у них такая же ранняя пенсия. Версия, на мой взгляд, правдоподобная!
Сказала и сердито отвернулась к зеркалу: оно-то доброе, не то, что мы. Оно, как старенькая бабушка (сама в молодости тоже балерина), трогательно, слезливо, практически на ощупь, любуется своей прелестной праправнучкой.
– У меня сыну три года, какая я пенсионерка? – доверчиво жалуется она зеркалу-бабушке.
– Младшему! А у старшего свадьба через месяц, – неделикатно напоминает ей Малиновская.
– Ты молодому человеку не говори про сына, вообще про детей ему не говори, ни про мужа, ни про детей… – участливо встреваю я, смягчая командорский голос Малиновской.
– Так! Настя! Опыт свой, светский, богатый, прибереги!
Осекает меня Малиновская каменным взглядом поверх очков: «Мы не будем эту тему развивать, даже ради хорошего стёба!». Малиновская сосредоточенно думает, глядя Ульяне в спину: логика размышлений у пациента не утрачена, степень помешательства ещё не ясна, и продолжает по-своему нащупывать наиболее тонкое место:
– Ты уже кому-нибудь об этом говорила? – мимикрируя под доброе зеркало, ласково спрашивает Малиновская.
Вопрос отнюдь не праздный: ещё бы, сейчас Ульяна – судья районного суда общей юрисдикции, а на пенсию выйдет балериной Большого, такую метаморфозу придется как-то объяснять людям.
Студенты, конечно, само собой разумеется, с восторгом примут эту новость, им она будет означать послабления по всем фронтам, Ульяна – препод вежливый, но беспощадный. Студентам хоть она балерина, хоть оперная певица – им всё пойдет, им лишь бы не учиться.
Ещё стоя к нам спиной, Ульяна выдыхает с легким стоном, она не понята и не принята нами и разочаровывается в нас. Как крылья, опускает Ульяна плечи. Вполоборота оглядывается на нас, смиряясь с нашим присутствием:
– Да, да. Вот и мой муж говорит, что не сойти с ума на пенсии – непростая задача.
– Ой, тьфу-тьфу, – Венера облегченно вздыхает.
– Ладно. – Взмахом ладони отгоняет сны наяву Ульяна. – Хочу пригласить вас в Большой, на балет, отпразднуем моё заявление об увольнении! Полгода и свобода!
Но при слове «свобода» она вдруг вновь вдыхает невидимые нам сладкие духи и взмахивает руками, как крыльями, и мы опять настораживаемся, опять переглядываемся, спрашиваем, на всякий случай, осторожно:
– Выступать будешь?
– Да!
Поворачивается и кидает в нас своим «да», как камнем, и мы наконец окончательно узнаем нашу Ульяну, которая всегда говорила: «Любовь – это про безделье». «Пробезделье», – так у нас и закрепилось.
– А вам куплю два билета в оркестровую яму!
– Уля, не покупай! У меня как раз два и как раз в оркестровую яму, – радостно сообщаю я.
– Но надо три места, – вопрошает Ульяна.
– Не надо. Меня завтра отправляют в командировку и как раз на три дня.
В дорогу!
Глава, в которой мы ощутим бодрый ритм и насыщенную атмосферу нашего знаменитого учреждения
Наш бухгалтер Тамара Александровна собирает меня в командировку, выдает, так сказать, все адреса и явки:
– Захотел именно нашего переводчика! Что это за блажь такая! Мы что – бюро переводов? Раньше нас все боялись, а теперь что? Всякая диппочта позволяет себе нагрузить наших ценных сотрудников целым чемоданом макулатуры! Повезешь в посольство бланки доверенностей, шофер поможет тебе в аэропорту. Обратно у тебя этот же чемодан с заявлениями на получения загранпаспортов.
На минуту она отвлекается на звонок, но, вернувшись к моей теме, продолжает еще более возмущенно:
– Нами пользуются все, кто захочет! Мы не министерство иностранных дел! Мы бюро добрых услуг! Этот врач, хоть он и доктор наук, он что себе думает, наши переводчики – это девочки по вызову? У него в министерстве своих переводчиков хватает! Вот подавай ему наших лучших синхронистов! И кого захотел! Нашу звезду! Нашу принцессу! Нашу Настю Андреевну! Губа не дура, – вещает она на прослушку, которая стоит у нас в каждом кабинете.
– Ты сопровождаешь известного врача на конференцию, Ренц его фамилия, – она говорит потише, наклоняясь в мою сторону. – Он, кстати, врач нашего министра, поосторожней там с ним.
Тамара Александровна заваривает чай в своем знаменитом гжельском чайнике на три литра, подарке министра на юбилей, сейчас сюда соберется половина министерства на «кофе-паузу» – пить чай.
– Вылет ночной, уж не сердись на меня, других рейсов не было в этот день, – объясняет мне Тамара Александровна, выдавая пакет полномочий на поездку. – Зато билеты в бизнес-класс, самолет большой, бизнес-класс в отдельном салоне, два места рядом взяла вам. Пользуйся, расскажи ему, где чего у тебя болит, он хирург уровня Бог, у него три строки послужных регалий, он многих тут оперировал.
Я ожидаю увидеть важного грузного господина, профессора, который начнет покровительственно и напоказ ухаживать за мной, так бывает обычно.
Но мне, честно говоря, не до него, во Франкфурте я встречусь с Хансом. Мы не виделись почти год, с тех пор многое изменилось, нам есть что обсудить. Я надеюсь, Ханс объяснит мне, почему не приехал ко мне, и я поверю его словам, и равновесие будет восстановлено. Я обрадовалась, когда мне предложили эту поездку.
– Пластырь для спины мне привезешь? Тут таких нет. – Обнимает меня сердечно и подталкивает к двери, у нашей Тамары Александровны жизнь интенсивная, интенсивнее, чем у нашего министра. – Вылет у тебя через восемь часов!
В коридоре подхватывает меня за локоток наш руководитель службы безопасности, Семён Михайлович, редкий зануда, челка топорщится почти на макушке, как щетка.
– Настенька! – сладостно, елейно. (Сейчас попросит привезти ему в ручной клади рояль, белый, антикварный, найти и купить за три копейки, там ведь на каждом углу такие продают). – Вот эта ваша переписка с Хансом… вы поосторожнее, всё-таки вас с Андреем готовят на большую должность… – он мнется и лицом, и телом, показывая мне всю деликатность момента. – Я, конечно, подтер всё, но…
– Спасибо. – Прямо из глубины души говорю я ему. И я знаю, что говорить дальше:
– Может, я могу вам что-нибудь привезти. Только маленькое! У меня диппочта, но, конечно же, Вы это знаете.
– Вот я тут написал, – шепчет мне и передает замусоленный клочок, впрочем, очень мелко исписанный, как шифровка.
Мы обмениваемся многозначительными взглядами… Я ухожу, а он, наверное, долго смотрит мне вслед.
Там, за облаками
Там, где Ренц оказывается вообще не тем, кем должен быть
Приходить в последнюю минуту – это моя фишка. Зная это, Юрий Иванович, нами горячо любимый начальник нашего отдела, назначает мне встречи на пятнадцать минут раньше.
Я буквально залетаю в самолет, конечно, Профессор уже нервничает, я успокою его сейчас, я это умею.
Никакого профессора нет. Оба места свободны, я сажусь и недоуменно оглядываюсь: я полечу одна? У входа появляется только какой-то спортсмен, волейболист-сноубордист, я отворачиваюсь, это точно не Ренц.
И зачем этот сноубордист сует свою сумку в мой отсек ручной клади? Давай ещё лыжи свои туда засунь!
– Это место профессора Ренца, – говорю я ему с обворожительной улыбкой, я долго такую обворожительную тренировала у зеркала.
– Профессор Ренц это я! – плюхается он рядом.
И всё, и выжидающе, даже победно, смотрит на меня.
Надо же, кто-то превосходит меня не только в навыке запрыгнуть в последний вагон, но и в искусстве победной улыбки. Мне ясно, что он не прост, совсем не прост.
– Я заставил вас ждать? – констатирует он свою молниеносную победу.
Тщательно щурясь, всматриваемся друг в друга. Он ловит мой взгляд, смотрит мне точно в глаза и непонятным образом практически сразу лишает меня дара речи: он говорит нарочито низким голосом, медленно, подробно, толково объясняет про конференцию. Он всё время смотрит в глаза, в ответ я засыпаю, но силюсь держать глаза откры- тыми. Описывая процесс, жестикулирует рукой, которая ближе ко мне, и продолжением этого жеста гладит сиденье между нами, я понимаю, он опытный игрок, я понимаю, подвинься я сейчас к нему, он не удивится. Он ждет этого. Я оцениваю пространство между нами, я как будто реально собираюсь к нему подвинуться, хочу отвести глаза, но они прилипли к нему, боковым зрением вижу его руку, еле заметно потирающую сиденье всё ближе ко мне, уже под моей ногой, он смотрит на меня, прищурившись, хищные всполохи в его глазах, тщательно маскируемые. О, это опасная игра, это тонкий лед.
Самолет включает турбины, собирает всю свою мощь и берет резкий старт, он полон решимости.
У меня в руках ветровка, я не успела убрать её наверх. Его рука уползает под неё и, не тратя время, гладко, как по шелку, заползает мне в брюки.
– Ты Настя, – ставит он точку.
Мы на ты, его рука лежит на моём теплом животе, благодаря прохладе его руки я ощущаю тепло своей кожи, указательный палец как на курке – на лобке, он может продолжить, но, очевидно, из гуманных побуждений пассивен.
Мы знакомы с ним пять минут. Пять минут назад его здесь не было. Почему он так уверен, а он уверен, он абсолютно спокоен, даже флегматичен, почему он уверен, что я не закричу, не отброшу его возмущенно? Я-то почему ошарашенно смотрю на него? А есть такое идиотское слово «млеть». Так вот я млею. Что он сейчас мне скажет? И что я буду это делать? Он что думает, он Джеймс Бонд? Джеймс Бонд наклоняется ко мне, он приближает свои глаза к моим так, что они гипнотически двоятся, а мой ум от этого зависает на паузе:
– До отеля потерпишь? – звучит это так тихо, что на расстоянии десяти сантиметров никто уже не услышит. Он давит мне на живот. Его палец на самом краю. Если я откажусь, он соскользнет.
Он серьезен, я серьезна, в отеле, действительно, лучше, чем в самолете, я соглашаюсь автоматическим кивком. Я молчу, рассматривая его лицо, и ловлю себя на том, что всё это время смотрю ему в глаза, безотрывно. Я всё время смотрю ему в глаза. Он – мне.
– Мне нужно дописать статью, – тем же тоном говорит он, – она же и моё выступление на конференции.
Говорит, смотрит мне прямо в глаза, при этом плавно вытягивает руку из моих брюк под ветровкой, другой рукой одновременно вытягивает ноутбук из чехла, зажатого у него между ногами, моей высвобожденной рукой опускает столик, другой открывает на нем ноутбук. Он одинаково хорошо действует обеими руками одновременно, это множит нереальность происходящего.
– Я хотел попросить вас проверить мой корявый английский и перевести весь текст на немецкий для журнала, – и плавно кивает, этим подсказывая мне опять ответ «да». Я понимаю, что я под гипнозом. Он вдруг больно сдавливает мне колено, оцепенение вмиг сбрасывается, и скорость воспроизведения реальности становится снова «обычная».
– Ну, так переведете? – совершенно обычным голосом говорит он, и я не понимаю: вот это всё, что было сейчас, мне привиделось?
Он усмехается. Он смеётся надо мною.
Стюардесса отвлекает его, она принесла воду, и он, слава богам, переводит взгляд на неё. Отпущенная им я смотрю в иллюминатор, там восходит жаркое солнце. Я раб этой лампы? Вернее, этого солнца. Поглощением называется эта схема захвата?
– Пить будешь? – спрашивает он меня и совершенно прозаически тычет в бок.
Всё-таки мы на ты, значит это всё было. Я не то, что возражать ему не могу, я не могу ему попросту ответить. Я послушно выпиваю воду под его взглядом, и он становится ещё и этой водой, которая лежит теперь внутри, и я её явственно ощущаю.
– Делом давай займемся, – строго говорит он мне. Он передает мне свой ноутбук. Я его беру. Молча. За весь полет я не говорю ни слова. Я работаю. Ренц мирно спит рядом. Навалившись плечом и даже по- хозяйски на мне похрапывая.
Три дня не в Москве
Да неважно где, это могло бы быть и на другой планете. Хотя было это во Франкфурте
– Не одевайся, – говорит он мне в отеле. – Не холодно, останься голой.
В номере действительно не холодно, но и не жарко, я кутаюсь в одеяло, он смотрит на меня. Не улыбается, не рассматривает, а смотрит. Как будто он один в комнате, как будто я кошка и на меня можно смотреть, как на бессловесный предмет или изображение, этакую голограмму, не стесняясь моего реального присутствия. Не стесняясь, что я не пойму или стану возражать, или отрицать его, или, даже не ожидая, что я просто заговорю. А я и не хочу говорить. Мне незачем, я понимаю, что он думает. Вернее, чувствует. Я чувствую, что он чувствует.
– Есть пойдем? – он говорит то, что я хочу сказать.
Он хорошо говорит по-немецки, настолько, что переводчик ему не нужен. Он говорит за двоих, а я как будто совсем не знаю языка и поэтому молчу. В городе мы пара, сбежавшая от света, пара-невидимка, мы могли бы прожить с ним на безлюдной планете сто тысяч лет.
Возвращаясь в номер, снимая обувь и куртки, мы и дальше раздеваемся, догола, так, как будто это и есть норма поведения, как будто попадаем в другую среду – не воздух, а, например, воду. Среду более вязкую, плотную, с другим, долгим звуком и медленным светом. Он не делает ничего особенного, но какое удовольствие от этого получает! Его удовольствие и не требует никаких дополнений. Его достаточно, его достаточно на двоих, достаточно на весь мой мир.
Я попробую вам это объяснить, я и сама поняла это не сразу. Мужчина в оргазме, в момент, выражаясь по-медицински, семяизвержения, всегда находится внутри себя, собственных ощущений, или не знаю, что там у него ещё есть. Но ты это чувствуешь, его концентрацию на своем собственном теле. Он как бы уходит в себя.
Ренц же в этот момент остается в моем теле. Как он разгонялся за счет меня, как набирал эту высоту, так и остается со мной. Это непередаваемо. Даже не физически, хотя и физически тоже, разница ощутимая. Это какое-то «соитие», по-другому это не назвать, хотя и слово странное, с туманным смыслом. Какие-то синхронизированные часы, его и мои. Как будто удовольствие не от секса, как такового, а от меня лично. Или от секса именно со мной, со мной одной на всей планете, и другой такой нет и не было, и не будет.
Это удовольствие во всём его теле. В том, с каким наслаждением он вытягивает ноги, приподнимаясь надо мной после. В его плечах, которые он отрывает от меня, чтобы встать, и к которым тут же притягивает меня снова. После он сам меня моет, поит водой, как поил меня в самолете, словно куклу, он почти со мной не разговаривает.
Но здесь надо уточнить: он почти не разговаривает со мной вслух, но я явственно ощущаю его внутренний голос, настолько ясно, что можно сказать, я его слышу. То, что он думает, я вижу в его глазах. Как сноубордист, он огибает, минует, как препятствие, все маскировки социума между нами, весь этот внешний заслон защитных реакций. Но не только в глазах, даже закрывая их, я не теряю эту нить, я её чувствую.
– Вечером ты никуда не пойдешь, – вдруг медленно говорит он.
Ханс, точно, Ханс! Странно, что он не звонит, понимаю, что не знаю, где мой телефон.
– Я уже ответил ему. Ты занята, тебе некогда.
Возмущенно поднимаю брови!
– Нет, – и ладонью закрывает мне глаза. – Он не пришел к тебе в больницу в самый трудный час твоей жизни, оставил тебя один на один с черным страхом смерти в ночи, а ты побежишь к нему, как девчонка. Нет, этого не будет.
Я выслушиваю эту горькую правду в полной темноте, под его ладонью.
Под его ладонью, в темноте и тишине, под теплом его тела, я вспоминаю, что именно он оперировал меня. Я сама не видела его, до операции беседовал со мной только анестезиолог, и снимал швы не он, а другой хирург, который мне и сказал, как блестяще провел операцию профессор Ренц. Я тогда значения этому не придала.
А вот сразу после операции подходил ко мне он сам, я отчетливо вспоминаю это; но был он в маске, в чепце, в завязках, весь чем-то обернут. Только вот глаза, глаза я узнаю. Я узнаю их так, как будто я знаю их давно, всю мою жизнь.
– Неужели вспомнила, что я тебя оперировал?
Он читает мои мысли. «Да», – думаю я в ответ. Он кивает в ответ:
– Всё хорошо, всё зажило, я посмотрел.
Не улыбается, не ждет ответа, а смотрит, как будто бы хочет насмотреться, как будто долго этого ждал.
Минуя все эти плотные слои атмосферы сразу туда, туда светит ничем не заслоненное солнце.
Туда, где я сама уже не была целую вечность.
Никаких разговоров о себе или обо мне, ни вопросов, ни ответов, ни малейшего желания понравиться, вызвать восхищение или восхищаться, никаких высоких нот, никакого экстрима, взлета, взмаха. Сейчас я вижу, что Ренц совсем не Джеймс Бонд со своей красной гоночной машиной. Ренц – большой пассажирский сверхтяжелый и сверхнадежный лай- нер. Джеймсы Бонды на его фоне – смешные клоуны, закомплексованные глупые мальчики, живущие в своих мечтах.
Ренц – это реальность, одна-единственная, настоящая. Но какая реальность! Только в приближении к нему и узнаешь, какой на самом деле должна быть реальность, норма реальности. Верить, не верить, терзаться, надеяться – это все не про мир Ренца, всё это какой-то детский сад рядом с Ренцем. Мир Ренца – это ровный гул турбин огромного самолета на огромной высоте, с которым никогда ничего не случится. Где невесомое прикосновение, пушинка касания, сама нежность – не хрупкий цветок, а плотное и надежное полотно. Ренц – это не взрыв, не шок, не событие, не вспышка на солнце и даже не само солнце, Ренц – это вселенная. Ренц – это всё вместе, и он всего сущего достаточный источник.
Эти три дня во Франкфурте – это не проза, это поэзия.
По прилете домой мне нужно прямо в аэропорту сдать диппочту, я же сотрудник министерства иностранных дел, мы пойдем разными коридорами. Он смотрит на меня перед разделением, смотрит внимательно, как будто снимает копию с моего лица.
– За мной должны прислать машину… – начинаю я…
– За мной тоже, – говорит он почти беззвучно, кивает, и я ухожу, я вижу, меня ждут.
Он смотрит мне вслед, я вижу его отражение в стекле ночных окон зоны прилёта.
Рубикон перейден
Глава, в которой я расскажу вам о том, какая я на самом деле
Утром дома я просыпаюсь в спокойствии. Я не сразу понимаю это, я спокойно проживаю весь день, уверенная и всем довольная. Малиновская после семинара замечает это:
– Что хахаль твой немецкий, сломался? Притащил цветочки в зубах? Замуж зовет, умоляет?
Я только смотрю на неё. Как Джоконда. Равновесие наступило в моем мире. Внутри меня покой.
Дело в том, что я не умею жить одна. В это невозможно поверить, глядя на меня со стороны, но это именно так. Я должна знать, что я чья- то. Именно что я кому-то принадлежу, а не я кем-то владею. Я должна ощущать себя чьей-то собственностью: мне нужна защита. Как возникает это чувство, это ощущение, это состояние, я не знаю. Появляется оно само по себе. С этого момента я спокойна и покладиста с мужчиной, я принимаю его форму, я живу в его мире, каков бы он ни был, и между нами нет противоречий.
Я выгляжу абсолютно, тотально самодостаточной, но это не так, мне не хватает одной компоненты – знать, что кто-то любит меня больше всех на свете. «Принимать любовь для тебя важнее, чем любить самой», – так сказала Малиновская, которая знает всё на свете лучше всех, хранитель абсолютных истин. Очень возможно, что она права.
Возможно, именно в этом был секрет долголетия нашего с Андреем брака. Несмотря на все нюансы, он всё равно любил меня намного больше всех, брак оставался крепким, и корабль плыл. Я нуждаюсь в защите, а для Андрея его способность предоставлять мне эту защиту – источник его вдохновения и силы.
Защита эта – моё обязательное условие счастья. Когда у меня нет защиты, я становлюсь настороженной, сосредоточенной, замкнутой и даже агрессивной. Злые ветры рыщут вокруг меня и хлещут прямо по голой коже. Я ищу укрытия, пусть и временного. Навык этот уже автоматический, такая установка моего поведения во всех непонятных ситуациях.
Почему растаяла защита Андрея, почему мне больше не хватает её энергии? Я не знаю. Прошла любовь? Его ко мне? Моя к нему? Прошла уверенность в моей абсолютной власти над ним? Я не знаю, я потом разберусь, ясно только, что те две недели перед операцией, когда я ощутила себя совершенно одинокой на голом льду, не просто лишили меня этой защиты, они открыли мне новый мир – мир совершенного одиночества. Такой арктической зимы на льдине. Любовь обоих моих мужчин, многолетняя, долгая, оказалась их любовью к себе, а не ко мне. И казалось, что это уже навсегда.
Но сегодня утром защита, мощная и абсолютная, как солнце, взошла в моей жизни, я проснулась полностью в её пелене. Ренц теперь моя защита.
Первый рабочий день
Авралы у нас на работе случаются, но редко. Аврал – верный признак плохого планирования
– Настя, катастрофа!
Заходит Андрей ко мне в кабинет ни свет, ни заря, я недовольна, кофе стынет. Даже не отдышавшись, телеграфирует:
– Я не могу быть сегодня на конференции, меня срочно вызывает министр на целый день, будешь руководителем перевода вместо меня.
Мой муж Андрей тоже синхронный переводчик, с английского и японского языков, которые он знает лучше всех у нас в ведомстве. Он лучший среди лучших. Докладывает:
– Сейчас дни Японии в России, и ни одного свободного переводчика с японского нет, я должен сопровождать министра, – важно понижает он голос. – Да, Настя, да, это моя ошибка планирования как начальника отделения восточных языков, ошибка критическая, не будем пока анализировать причины.
Вы уже знаете, что Андрей хочет занять должность начальника нашего отдела, Юрия Ивановича, который уже объявил об уходе на пенсию. У нас огромный отдел, шесть отделений, больше ста высококвалифицированных переводчиков синхронного, самого сложного перевода, каждый достояние республики. Кандидатов трое, Андрей – наиболее вероятный, и, если ничего не случится, мой муж станет моим начальником. Я тоже очень хочу этого, это повышение для нас обоих, это вход в высшее дипломатическое общество, мы с Андреем положили жизнь на этот карьерный алтарь.
– Ты знаешь, Настя Андреевна, что в компетенции нашего отдела обучение стажеров и молодых переводчиков. – Солидно начинает он, на мне пробует руководить мудро, но твердо. – Как раз сегодня первый раз попробует себя очень способный парень, пятикурсник, наш стажер, будущий переводчик с японского языка. Японский язык он знает прекрасно.
– А английский он знает? – недовольно (ритуал утреннего кофе нарушен) спрашиваю я про свой язык, не чуткая к его церемониям, чем перевожу беседу в обыденный регистр.
– Ну, естественно, он из твоей группы в универе, Кирилл, ты его знаешь. Мы, японские переводчики, бравые парни, английский нам пара пустяков! Конечно, по правилам стажировки сопровождать стажера должен профессиональный переводчик с японского, но он же твой студент, и поскольку это не медицинская операция, а просто конференция, мы решили обойтись только твоими английскими силами.
Все это Андрей говорит зеркалу, проверяя, насколько он убедителен и красив. Я молчу. Студент на переводе – это нарушение.
– Не бойся, он хорошо переводит и понимает, я сам проверял, – скороговоркой, нетерпеливо повышает тон Андрей. – Да и ты опытный переводчик, настоящий мастер сложных положений, ты точно справишься, я уверен в тебе.
Давит взглядом. С сомнением, но я соглашаюсь. Встаю, чтобы закрыть за ним дверь поплотнее.
Выбросьте его в мусор!
Утро доброе, утро недоброе. Коллаборация демонов распутства с демонами разгильдяйства ни к чему хорошему не приводит
– Юрий Иванович, какой презерватив, где вы его взяли?
Я тихо говорю по телефону и стремительно иду по длинному коридору: я почти опаздываю на конференцию, а мне ещё с Кириллом, студентом-стажером, надо говорить. Останавливаюсь у лифта. Стараюсь говорить потише, люди кругом.
– Юрий Иванович, выбросьте его в корзину. Положите в конверт и выбросьте. Нет-нет, мы не будем вести следствие. Как вы себе это представляете? Не такое уж это страшное преступление… Ну при чем тут неуважение к коллективу? И что, что прямо в офисе? А где им ещё этим заниматься? Если бы они этот стол сломали, это другой разговор… Ю-юрий Иванович, ну, конечно же, я против секса в офисе, но, если уж так вышло, бросим этот презерватив в мусор, и дело с концом.
Приехал лифт, собираются люди, я стараюсь только слушать, принимать искреннее негодование Юрия Ивановича, он все-таки мой непосредственный начальник. Говорить про секс и презервативы в лифте в девять часов утра не очень удобно, но…
– Юрий Иванович, им по тридцать лет, у них самый сенокос, они не думают о престиже нашего офиса в первую очередь… ну при чем тут гиперсексуальность, презерватив на столе забыть каждый может… Господи, Юрий Иванович, ну какой секс в шестьдесят лет? Стоит ли им вообще заниматься! Тем более на столе. Лег в кровать и спи, радуйся, что за ночь три раза в туалет не проснулся!
Сержусь и не вижу, что за моей спиной стоит целый лифт весьма взрослых и солидных мужчин. Это врачи, они едут вместе со мной на конференцию.
– Кирилл, – медленно говорю я, хоть у нас осталась только одна минута, – не волнуйтесь, это главное. И не торопитесь, перевести правильно важнее, чем перевести быстро. Если возникла серьезная заминка, обращайтесь ко мне, я сяду рядом с вами, я вам помогу.
Кирилл сосредоточенно и серьезно кивает. Он производит хорошее впечатление, он миловидный и приятный. Все в порядке, я спокойна.
Мы все собрались и с приятными улыбками ожидаем представления нас распорядителю конференции, чтобы занять свои места.
– Юрий Иванович, я не могу говорить, – я отошла в угол и шепчу. – Не могу громче. Выбросьте его в мусор. Никакими штрафами секс не запретить. Наш офис станет домом свиданий, заплати штраф и пользуйся на законных основаниях. Этими штрафами мы продадим офис на год вперед. Рядом с кулером придется поставить автомат с презервативами. Не надо никаких запретов, они только разжигают интерес, не могу громче… выбросьте его в мусор!
Меня торопят, стучат по плечу, остальные переводчики уже сели. Моё место первое, самое близкое к выступающим. Я, протискиваясь между стульями, приветливо и бегло оглядываю зал и сразу спотыкаюсь об него взглядом: Ренц.
Таращусь на него, как дура, и не слышу, что говорит наш первый спикер.
Ренц сидит в третьем ряду, не прямо передо мной, а подальше, к концу ряда, сидит с двумя врачами, переговаривается и поглядывает на сцену, если и на меня, то как на предмет мебели, а больше на экран, на котором пока схемы, но сейчас будет видео, его текст лежит передо мной, и мне бы надо его читать, а не гипнотизировать Ренца. Ренц меня не узнает, не здоровается, не кивает головой, он меня не знает.
Я не могу в это поверить. Мы расстались с ним вчера, расстались, как спустились с небес. У него есть мой телефон, он может прислать хотя бы невинный приветик. Но он меня не узнает. Мы были с ним три дня в официальной командировке, об этом имеются документы, он не может меня не знать, он мог бы хоть поприветствовать меня. Подозрительно как раз то, что он совсем меня не замечает, так делают только в одном случае, если хотят отшить, так отшивает своих любовниц Андрей: он попросту перестает их замечать. Всё это носится в моей голове и невозможно готовиться к переводу.
Наш переводчик со шведского, он сидит рядом со мной, легко похлопывает меня по руке, привлекая мое внимание к работе, докладчик уже поздоровался, и мне надо перевести его приветствие для всех, но я молчу.
Пауза виснет в большом зале, все смотрят на меня. Я молчу с гордым и независимым видом. Все смотрят на меня.
– Добрый день, – выручает меня коллега по-шведски, и все остальные по цепочке начинают переводить. На самом деле, я им и не нужна, спикер русский, все его понимают.
Это невозможно представить, но я сижу молча в зале большой конференции, и для меня здесь есть только один человек – Ренц, всех остальных как будто нет. Никак невозможно объяснить, и даже невозможно представить, чтобы я сидела и молчала на переводе. Коллега опять жмет мне руку, и остальные тревожно поглядывают, я вижу это боковым зрением.
– Настя, – шепотом призывают меня сбоку.
Я рывком оглядываюсь на экран. Да я просто неадекватна! Я умею брать себя в руки, но мне не до этого. Мир рушится, как бы рушился надо мной потолок и стены вокруг, и всё вместе неостановимо летело в бездну.
– Настя! – слышу я шепот сквозь всю эту катастрофу. – Ты хорошо себя чувствуешь?
Плохо. Плохо. Случилось то, чего я боялась всю жизнь. Я проиграла и проиграла у всех на глазах. Я неудачник, я аутсайдер, меня кинули, он меня кинул, я объект его насмешки.
Это не может быть со мной, нет, я всё отрицаю, но рассыпаюсь в прах и изнутри, я низвергнута с Олимпа – он меня не любит.
Я должна очнуться. Я подтягиваю к себе микрофон. Следующий спикер японец. Заявлен по-японски, на Андрея. Только сейчас вспоминаю, что хотела сесть рядом с Кириллом, но он далеко от меня. Вслушиваюсь и включаю микрофон. Говорю. Перевожу автоматически, как робот.
Японец начинает говорить бегло, быстро, как будто стараясь затруднить работу переводчика. Кирилл переводит с японского на английский, все с его английского дальше на свои языки, я рассеянно перевожу на русский.
Вдруг я слышу отчетливые смешки в зале. Я вижу, японец злится, не понимает ничего и злится. Тема очень серьезная, и он серьезен. Я не понимаю в чем дело. Смешки вдруг перерастают в дружный смех.
Мы, переводчики, замираем: косяк явно наш.
Кирилл замолкает, японец обращается к нему, между ними диалог. Не договорив с Кириллом, японец, краснея от напряжения, нетерпеливо, сердито начинает говорить сразу по-английски. Все переводят напрямую его. Все наши переводчики напряжены и сосредоточены до предела, Кирилл хладнокровно молчит, он спокоен, это правильно.
Произошло чрезвычайное происшествие.
Не знаю, ведется ли запись, но завтра нас однозначно ждет разбор полетов, лихорадочно соображаю я. Японец потерял лицо, по японским понятиям это самое страшное, что может случиться с человеком. И причина этой катастрофы мы, а точнее я, как руководитель перевода: мне лучше сразу сделать харакири, не дожидаясь восхода солнца. Только моя смерть может искупить мой позор, мне становится жарко, я понимаю, что потеряла контроль над ситуацией, и единственное, что мне удается, это сохранять невозмутимое выражение лица. Надеюсь, оно не покраснело.
Японец заканчивает, спускается в зал, он сердит; я вижу, внизу его встречает Ренц, он миролюбиво берет его за локоть и очень дружелюбно, медленно, не обращая ни на кого внимания, уводит его из зала. С ними уходят ещё два человека, застыв, не моргая, я смотрю им вслед.
В моей практике такое впервые. Случались ошибки, но это из ряда вон. Из ряда вон всё сразу. В воздухе пахнет не просто грозой, не просто выговором на утренней планерке мне и Андрею, а полным крахом нашей карьеры. Очень похоже, что место начальника отдела улетает от нас, как воздушный шарик в небо. Андрей меня никогда не поймет.
– Анастасия Андреевна, – после конференции все тревожно собрались вокруг меня, нет только Кирилла. – Если не будет жалобы, мы промолчим. Ну не случилось же ничего, не операция, никто не умер. – Таково общее решение. Кивком я благодарю всех за сочувствие, но улыбнуться у меня не получается.
Японца не видно. Не видно и Ренца.
У выхода из здания меня молча ждет Кирилл. Я останавливаюсь. Мы молчим. Я вздыхаю, набираясь мужества.
– Это зона нашей ответственности, Кирилл, извините, что подвергли вас такому стрессу.
– Это и моя самонадеянность тоже, – тут же твердо говорит он. – Это мне на всю жизнь урок, будьте уверены, Анастасия Андреевна. Я понял сегодня, что это за профессия, – он делает акцент на этом слове. – Нам это говорили много раз, но…
– Трудное у вас боевое крещение, Кирилл. Оно бывает у каждого, но у вас экстремальное. Вы молодец, ваше хладнокровие достойно подражания.
Я хочу его поддержать – вина-то только наша с Андреем. На глазах я сникаю. Кирилл смотрит на меня тревожно и заботливо. Какой добрый мальчик.
Я еду домой. Я подавлена. Раздавлена. Как червяк. Юрий Иванович со своим презервативом, Андрей со своей самонадеянностью и со своими вечными богинями секса, этот самурай-японец, этот общий раж-кураж вокруг, вечная переадресация задач, «а это решит Дамблдор», ведёшься на это, как ребенок, я с трудом выгребаю из ощущения личного ничтожества.
А главное Ренц. А ещё пытаюсь объяснить себе его молчание и непричастность ко мне тем, что он, например, хочет скрыть наши отношения, я замужем. Он публичный человек, каждый шаг его на виду. «Он не хочет выдать наших отношений», – говорю я сама себе, но сама же себе и не очень верю.
«Не расстраивайся заранее, – успокаиваю сама себя по дороге домой. – Потерпи».
Зачем нужны друзья
Глава, в которой все надо мной смеются
Зайдя в квартиру, я остро ощущаю её глухую неподвижность, мои мысли как в вакууме, и ничего нет, кроме удушающего их вращения вокруг меня, как вокруг позорного столба. Меня как будто отверг весь мир, внутри меня как воронка разверзлась, и я вся осыпаюсь в неё, как песочный человек, одиночество в этой пустоте буквально угрожает моему физическому существованию. Я накидываю плащ и, спасаясь, выхожу вон.
Ожидая лифта и невыносимо долго спускаясь с шестнадцатого этажа, впервые в жизни я понимаю, как остро мне нужна сейчас живая душа и искренняя жалость, понимаю, что некуда мне сейчас пойти, и как мало у меня близких людей. Кроме Андрея, пожалуй, и никого. Я ведь никог�