Оживший покойник
Моей ЮЮ!
От автора.
Мой высокоумный и всезнающий читатель! Пока ты не открыл этот роман, я хочу попросить тебя об одном небольшом одолжении, не воспринимать всё написанное ниже как справочник или не дай Бог как учебник по истории средневековой России, ибо таковыми он не является. По здравому моему размышлению роман мой, это детективная история, которая произошла, или могла произойти в России четыреста лет назад и рассказанная скромным автором, использовавшим в работе над ним совокупность ценностей и категорий современного мира. Так что, если кому-то покажется что я в чем-либо и погрешил против истины, то причиной этому было стремление доставить читателю удовольствие, а не желание кого-либо обидеть. Пусть же чтение романа любезный мой друг, доставит тебе это удовольствие, так как многое здесь достойно замечания. А теперь прощай!
Книга первая.
«Оживший покойник»
Часть первая
За две недели до описываемых событий.
Под покровом ночи в Предтеченский придел1 Покровского собора Авраамиево – Городецкого монастыря сопровождаемые церковным пономарем, вошли настоятель обители, архимандрит Паисий, монастырский келарь отец Геннадий и два инока Фотий и Ермолай. Иноки несли с собой заступы и лопаты. Пройдя к иконостасу, монахи стали истово молиться и класть поклоны, в то время как церковный пономарь разжигал лампады и свечи перед хмурыми ликами святых. Мглу и мрачную таинственность придела сменили яркий свет и торжественное великолепие церковного убранства совсем недавно обновленного собора, в котором даже олифа на досках не везде еще успела высохнуть и потемнеть, а сусальное золото окладов и церковной утвари слепило глаза свежестью и новизной. Закончив с молитвами, монахи во главе с настоятелем стали совершать странные действия, молча отмеряя шагами некое условленное расстояние на полу то от одной, то от другой стены придела, простукивая доски черенками принесенных с собой инструментов. Скоро стало очевидно, что делали они это бессистемно, скорее надеясь на везение или постороннюю помощь, которая и была явлена им в лице старого схимника Нектария, введенного в придел двумя молодыми послушниками, благоговейно и трепетно поддерживавшими его под локти. Войдя в придел Нектарий, уверенно пошел к солее справа от Царских врат иконостаса и, ударив пару раз посохом по доскам пола, указал в конкретное место:
– Здесь он. Тут вскрывайте.
– Это точно, отец Нектарий, не путаешь? –архимандрит Паисий заглянул под глубокий куколь2 схимника. Нектарий, разгладив на груди расшитый черепами и крестами аналав3, подошел к пилону храмового свода, у которого стоял большой медный подсвечник и, поправив одну из покосившихся в нем свечей, проскрипел высоким, дребезжащим голосом:
– Стар я, отец наместник, могу забыть, о чем мы с тобой после вечерни говорили, а то, что пятьдесят лет назад было, помню, как вчера.
Архимандрит кивнул головой и повернулся к инокам:
– Приступайте, братья. С Богом!
Фотий и Ермолай, засучив рукава подрясников, принялись заступами вскрывать деревянные доски пола. Свежие, всего год назад положенные полы скрипели и плохо поддавались усилиям монахов. Кованные железные гвозди нехотя вылезали из дубовых досок. Наконец раздался характерный хруст, и сломанная доска отлетела в сторону алтаря.
– Осторожно, там! Иконостас не повредите, ироды! – недовольно бросил монастырский келарь, отец Геннадий, чье естество изнывало от происходящего и уже подсчитывало, во сколько монастырской казне обойдется восстановление сломанного и разрушенного. Впрочем, вслед за первой доской далее дело пошло веселее. Вскрыв пол на полторы сажени, Фотий и Ермолай взялись было за лопаты, но их лезвия тут же уперлись во что-то твердое. Ермолай упал на колени и руками расчистил землю под собой.
– Отец наместник, тут колода старая с телом! Она что ли?
Архимандрит Паисий вопросительно посмотрел на схимонаха Нектария:
– Ты же говорил, что он не меньше, чем на полсажени в глубине лежит? А тут и пары вершков не наберется.
Нектарий заглянул во вскрытый склеп, указывая дрожащим заскорузлым пальцем на иноков с лопатами:
– Пусть братья расчистят колоду. Да свету больше. Плохо видеть стал, однако.
Фотий с Ермолаем и примкнувшие к ним послушники, приведшие Нектария в храм, быстро очистили найденный гроб и придвинули ближе к могиле пару тяжелых подсвечников, усеянных десятками зажженных свечей. Светло стало как днем. Спустившись при помощи помощников на край выкопанной могилы, схимник утвердительно кивнул головой и сказал спокойно и убежденно:
– Он это – преподобный Авраамий Галичский4. Такой же, как и пятьдесят лет назад, когда его мощи в первый раз обретены были. Только колода еще сильнее прогнила. А тело-то нетленно осталось!
Архимандрит Паисий и келарь Геннадий, присев на корточки, внимательно осмотрели старую колоду, ветхое дерево которой зияло огромными дырами.
– Смотри, отец Геннадий, и правда, нетленные! – удовлетворенно произнес архимандрит, указывая келарю на землисто-черную сухую руку преподобного Авраамия.
– Это чудо, отец наместник! Ко дню обретения мощей святой сам пожелал выйти к нам из плена склепа своего! Вот благодать-то! – радостно сверкая глазами, ответил отец Геннадий, закрывая старую колоду атласной, расписной паволокой.
Архимандрит Паисий молчаливо согласился со своим келарем и, перекрестившись на образ Спаса, произнес для всех окружающих:
– Завтра после заутренней и крестного хода перенесём мы мощи преподобного в драгоценную раку, что боярин Борис Салтыков5 из Москвы прислал, а сейчас спаси Христос, братья! Идите почивать с Богом!
В конце третьей ночной стражи6. Задолго до заутренней службы, чуткий сон архимандрита Паисия был нарушен тихим чтением молитвы снаружи его личных покоев:
– Молитвами святаго Владыки нашего, Господи Исусе Христе Сыне Божий, помилуй нас!
Паисий легко поднялся с жесткой дощатой лежанки, которой он не изменял никогда, несмотря на свой высокий духовный сан и благородное происхождение.
– Аминь! – произнес он спокойно и буднично, разрешая пришедшему войти. В след за этим в дверь кельи, неловко переступая с ноги на ногу, проник отец келарь и, перекрестившись на иконы в красном углу, загнусил неестественным для себя голосом:
– Доброго здоровья, отец наместник! Как почивали?
– Доброго, доброго…
Паисий, неспешно зажег лучину от едва горящего фитиля масляной лампадки.
– Зачем пришел, отец Геннадий? Cлучилось чего?
Келарь скривил кислую мину на испуганном лице:
– Беда, отец Паисий, преподобный Авраамий исчез!
– Что значит, исчез? – перевел на него недоумевающий взгляд архимандрит. – Встал и ушел?
– Не знаю, отец наместник, – пролепетал келарь, вытирая пот со лба, – пономарь из Покровского собора прибежал, говорит, что могила преподобного пуста стоит…
Подобрав полы рясы, архимандрит Паисий почти вприпрыжку вбежал в Предтеченский придел Покровского собора. Следом за ним, тяжело дыша и держась рукой за сердце, туда почти заполз тучный отец Геннадий. Внутри их уже поджидал соборный пономарь Петр по прозвищу Развисляй с чернецами Фотием и Ермолаем.
– Ну? – с ходу задал им вопрос архимандрит, тревожно оглядывая помещение. Пономарь молча кивнул головой на покрытый расписной паволокой склеп преподобного Авраамия.
– Что? – недоуменно развел руками ничего не понимающий Паисий.
Фотий и Ермолай, откинули покрывало, с могилы святого открыв зияющую пустотой яму в полу.
– И где колода с телом? – спросил Паисий, почему-то конкретно инока Фотия
– Не ведаю, отче… – испуганно признался чернец, нервно потирая руки, – когда мы пришли, все так уже было…
– И как глубока яма?
– Глубока, – покачал головой Фотий, – брат Ермолай лопатой мерил, до дна не достал.
Паисий постоял в задумчивости и бросил ком земли вниз, в могилу. Снизу послышался звук удара о деревянную преграду.
– Она там, – произнес Паисий, нахмурив брови.
– Кто? – недоуменно переспросил Фотий
– Никто, а что, – сдержано объяснил настоятель, но желваки на его скулах заходили весьма красноречиво. – Колода там, на дне!
Иноки замерили глубину ямы куском веревки. Получилось более двух саженей7. Доставать старый, прогнивший гроб с такой глубины было занятием весьма рискованным. Пришлось отцу-келарю привлечь несколько трудников, работавших в тот ранний час на хозяйственном дворе обители. Пока трудники и монахи решали, что предпринять, в храм привели схимника Нектария. На этот раз он был молчалив и взволнован. Посмотрев на происходящее, он подошел к Паисию и сказал ему то, о чем в то время, наверное, думали все присутствующие в храме.
– Знак это, отец наместник. Воля святого Авраамия. Не хочет он, что бы его мощи обретены были!
– Глупости, – отмахнулся архимандрит, – ерунду несешь, отец Нектарий! Наверняка этому есть более разумное объяснение, чем твое.
В это время из могилы раздались душераздирающие вопли и мольбы о спасении. Иноки Фотий и Ермолай, на веревках спущенные на дно склепа, иступлёнными криками взывали о помощи. Когда их срочно подняли наверх, то Фотий был уже без сознания, а Ермолай едва подбирая слова, рассказал, что как только ноги его коснулись дна, так услышал он посвист ужасный, от которого закружилась голова и вмиг подкосились ноги, а все кости и суставы наполнились такой болью, что терпеть ее не стало никакой мочи. Пришедший в себя Фотий подтвердил слова своего товарища, заявив, что испытал то же самое.
– Глупости, значит? Ерунда? – ехидно проскрипел Нектарий, глядя в глаза Паисию.
– А вот им, наверно, так уже не кажется! –кивнул он на двух испуганных, перепачканных землей монахов, сидящих у амвона напротив Царских врат и тихо что-то говоривших находящимся рядом трудникам.
– Да не могу я, отец Нектарий, так вот все взять и отменить, – раздраженно ответил архимандрит.
– Ты же знаешь, после Смуты и польского разорения монастырь наш на ладан дышит. Того и гляди монахи разбредутся кто куда, и удержать мне их нечем будет. Казна пуста и доходов почти нет. Святой Авраамий – это наша надежда. Всех нас. И твоя и моя и этих тоже, – кивнул он на Фотия с Ермолаем. – Через две недели церемония. Сам архиепископ едет, вельможи богатые подарки шлют. Другие монастыри частицы мощей преподобного просят, славу о нем по всему государству разнесут! Близок час, когда паломники нескончаемой рекой польются в обитель, и тогда монастырь наш оживет и окрепнет. А ты что предлагаешь? Чтобы я собственноручно зарезал курицу несущую золотые яйца? Да не будет этого никогда! Считай, что не было у нас с тобой этого разговора и все.
– Мне жаль тебя, отец Паисий, – сокрушенно качая головой, проскрипел старый схимник – Жаль…жаль, что веришь в судьбу, только когда это выгодно. Вот ты решил не обращать внимания на знаки и тем самым бросил вызов судьбе. Теперь жди, ибо она обязательно примет его!
Нектарий повернулся спиной к архимандриту и медленно, опираясь на посох, направился прочь из храма, не дожидаясь своих помощников. Паисий же, не стерпев с жаром воскликнул:
– Судьба? Судьба – это не вопрос случая, а вопрос выбора. Ее не ждут, а создают!
Нектарий, не оборачиваясь, только махнул рукой и вышел за дверь. Тогда архимандрит подошел к притихшим монахам и трудникам и, не сильно скрывая свое раздражения, произнес:
– Ну чего вы расселись в храме Божьем? Продолжайте работать. Скоро уже заутреня и крестный ход. Вы должны все успеть к этому времени.
Глава 1. «Три инока»
В лето 7128 от сотворения мира8, в последний день Петрова поста9, едва первые солнечные лучи упали на дымящуюся, будто в закипи, гладь Чухломского озера, как на узкой дорожке, зажатой между дремучим лесом и болотистым берегом, появились трое облаченных в черные монашеские одежды. Впереди этого небольшого отряда шел уже немолодой, подтянутый монах, чью военную выправку и природную стать не могла испортить ни тяжелая, намокшая от росы мантия, ни заплечная торба, которую целиком закрывала наметка клобука, спускавшаяся до самого пояса. В руках монах держал длинную суковатую палку, но шел так легко и свободно, что едва ли нуждался в последней. Позади, поддергивая на ходу подрясник и поправляя на голове скуфейку, молодой послушник почти волок за рукав седого как лунь инока, из последних сил пытавшегося не отставать от своего более молодого товарища, что, несмотря на постороннюю помощь, давалось ему с изрядным трудом. Наконец старый чернец не выдержал, остановился, одним движением освободился от опеки послушника и, обняв двумя руками посох, взмолился, обращаясь к ушедшему далеко вперед монаху.
– Отец Феона, погодь немного. Что уж, загнал старика совсем. Помилосердствуй Христа ради!
Монах, которого старый инок назвал Феоной, резко остановился, снял с головы черную, отороченную красным кантом камилавку, обнажая длинные пряди пепельно-серебристых волос, и озадаченно посмотрел на отставших спутников.
– Так чего ж, отец Прокопий, – произнес он низким, слегка хрипловатым голосом. – Я подумал, может еще, на службу поспеем. Обитель-то, вон она, совсем рядом! – махнул он рукой перед собой.
Словно в подтверждение сказанного монахом, призывно зазвучал торжественный колокольный звон. Услышав его, отец Феона, не обращая внимания на некошеную, мокрую от утренней росы траву, встал на колени, истово осеняя себя крестным знамением. Его «породистое» лицо, оставаясь внешне суровым, светилось иноческой кротостью. Видно, молитва была ему в радость. Рядом с ним клали земные поклоны на золоченые купола церквей Авраамиево-Городецкого монастыря его спутники – старец Прокопий и молодой послушник Маврикий. Когда колокольный звон стих, старик, кряхтя и постанывая, присел на сучковатую корягу, лежащую на обочине и, едва переведя дух, продолжил прерванный молитвой разговор.
– Служба-то она конечно… да не по ангельскому чину, нам отец Феона, поддев подрясники по лесам трусить. Не ровен час, испущу дух, тебе ж лишние хлопоты будут…
Старик хитро улыбнулся и, шлепнув широкой крестьянской ладонью по стволу дерева, добавил:
– На-ка, лучше присядь рядом. Отдохнем малость и пойдем с Богом.
Отец Феона недовольно пожал широкими плечами, но возражать не стал. Вернувшись к спутникам, он сел рядом со стариком на мшистый ствол поваленной сосны и закрыл глаза, подставив лицо первым лучам восходящего над горизонтом солнца. Между тем, воспользовавшись остановкой, старец Прокопий осторожно снял изрядно растоптанные лыковые лапти, которые из-за больных ног предпочитал любой другой обуви, нося их и летом и зимой в любую погоду.
– А чего, брат мой Маврикий, – произнес он, разматывая намокшие от росы холщевые онучи, – твое чудодейственное средство осталось еще, аль нет?
Долговязый, нелепый Маврикий скромно сидел на краешке коряги. Очень пристойно, почти по-детски трогательно положив на колени расписной платок, он жевал краюху прогорклого ржаного хлеба, собирая падающие крошки в ладонь. Услышав слова Прокопия, он сорвался с места, бросился к своей торбе и, покопавшись в ней, вытащил маленький глиняный горшочек, обвязанный льняной тряпицей, после чего сел перед старцем и принялся смазывать его опухшие покрытые струпьями и гнойниками ноги содержимым горшка. Это была какая-то вонючая серебристо-черная мазь, которая, быстро высыхая, оставляла на теле белесый налет, крупными хлопьями опадавший вниз. Средство, видимо, и впрямь было чудесным. Старец Прокопий блаженно вздохнул, с наслаждением потянулся и произнес голосом полным умиротворения:
– Прямо Божия благодать! И не болит ведь! Говоришь, бабушка тебя сию мазь варить научила? Добрая женщина, земной поклон ей от всех страждущих. Жива еще, аль нет?
– Нет, отче. Убили ее черкасы, казаки запорожские, и всю семью мою тоже… – ответил Маврикий потупив глаза в землю.
– Люто! – покачал головой Прокопий, сочувственно глядя на молодого послушника. – Давно это было?
– Давно… – с грустью и тоской в голосе ответил Маврикий, – я тогда совсем маленький был. Наши мужики в ополчение к князю Пожарскому подались, тут на деревню казаки пана Лисовского10 и напали. Всю вырезали, подчистую. А деревня большая была, считай сто дворов да выселки. Никого не пожалели ироды чубатые, ни баб ни стариков. Особенно над детишками изгалялись малыми. Кого в костер, кого на пику, а кого просто головой о стену. А зачем, отче? Какая в том нужда была? Дети, они же ангелы, они же ничего плохого и сотворить еще не успели… У меня сестренку трех лет к воротам гвоздями приколотили, а братишку, грудничка шестимесячного, как куренка пополам разорвали…
Маврикий замолчал, зажмурился и отвернулся от собеседника. От нахлынувших воспоминаний, из его глаз, невольно потекли слезы, капая на подрясник. Прокопий перекрестился, положил свою большую, заскорузлую, покрытую старческими пятнами руку на голову послушника и ласково погладил:
– Прости, Маврикий, мы не знали этого. Как же ты выжил, сердешный?
– Чудом! – ответил послушник, вытирая слезы рукавом, – видимо Господь приберег меня для служения за всех тех, кто не выжил. Меня хохол с коня саблей бил, да удар вскользь прошел.
Маврикий обнажил голову, покопался в пышной кудрявой шевелюре и показал своим спутникам страшный рубец, шедший ото лба до затылка.
– Крови много пролилось, да рана быстро затянулась, в девять то лет, все как на собаке …Утром оклемался, стал мертвых хоронить…
– Один?
– Один, конечно. Никого же не осталось. Через два дня, беженцы, переселенцы через деревню проезжали, помогли мне. Они же меня потом и в обитель отдали для лечения. Вот так и остался я при служении Господу!
– Да, – задумчиво проронил Прокопий, – много горя народ наш христианский хлебнул от Великого замятия и наезда иноземного. У каждого, видать, такая история теперь имеется. Упился бедами, опохмелился слезами…
Сердце Феоны сжалось от жалости к этому нелепому парню с его обычной в то страшное время судьбой. Монах встал с коряги и медленно направился вверх по склону холма, чтобы немного успокоиться. Сколько видел он таких парней и девок на суровых дорогах войны. Сколько горя и бед насмотрелся. Возьми любого, расположи его на душевный разговор, дабы не замкнулся и не сбежал от тебя, и услышишь такое, от чего кровь застынет в жилах и кошмары ночные спать не дадут. Таков удел всех русских людей, переживших Смуту и иноземное нашествие – событий, погрузивших некогда богатую и самоуверенную державу Рюриковичей в пучину гражданской войны и полного разорения.
Уже семь лет в России правила новая династия Романовых. Семь лет, как окончилась гражданская война. А в последние два года, после подписания с Речью Посполитой мирного договора, в государстве не осталось даже формального повода для смуты. Но сама смута крепко засела в иных отчаянных головах, все эти годы живших одним лишь насилием. Эта смута не могла в одночасье взять и прекратиться только лишь на том основании, что кто-то в столице решил, что пришел мир. Для таких людей мир уже не мог наступить никогда. Что им цари с их указами? Да и кто такие эти цари, когда еще совсем недавно любая мало-мальски уважающая себя ватага называла себя армией и считала за правило хорошего тона иметь собственного доморощенного царя. Но поскольку, количество Лжедмитриев на Русской земле ограничилось тремя персонами, а желающих было много больше, то скитались по ее окраинам банды насильников и мародеров, ведомые на новые «подвиги» царём Мартыном и царём Клементием, Семеном с Савелием, Ерошкой да Гаврилкой. Был даже один Август, которому, впрочем, из-за плотности людишек «царского» звания совсем не повезло, ибо оказался он повешен на проезжей московской дороге конкурентом, оставшимся в истории под именем Лжедмитрий II, о котором, к тому же, судачили, что он вообще был евреем-талмудистом из Шклова по имени Матвей Веревкин. Все это могло быть смешным, если бы не прошлась беда рубленным сабельным ударом по телу государства, как по вихрастой голове отрока Маврикия, на века оставив эту кровоточащую рану в памяти народной.
Глава 2. «Встреча в пути»
Не успел Феона пройти и пары шагов вверх по склону холма, как из леса, нещадно грохоча, выкатила неуклюжая колымага английской работы, называемая иноземцами каретой, а русскими просто «каптаном с оглоблями». Шестерка вороных, едва не сбив опешивших иноков, повинуясь крепкой руке возницы, сидевшего на одной из лошадей упряжки, резко остановилась. С подножек задней площадки кареты резво соскочили два холопа и руками стали заносить передние колеса, помогая вознице развернуть неуклюжий экипаж. Делали они это потому, что, несмотря на дорогое дерево, живопись, скульптурную резьбу и кресла, обитые персидским бархатом, кареты не умели даже поворачивать без посторонней помощи. Ездить в таких экипажах было страшно неудобно и просто опасно. При недостаточной опытности возницы или резком маневре они легко опрокидывались на крышу, калеча и убивая своих пассажиров. Поэтому на Руси даже знатные люди всем иноземным экипажам и зимой и летом предпочитали удобные сани-розвальни, а кареты оставляли только для церемоний и торжественных выездов.
Воспользовавшись паузой, пока слуги разворачивали экипаж, из кареты, откинув бархатный полог, вышел высокий худощавый молодой человек, одетый в узкую чугу11 из алой объяри12, подшитую тонкой индийской тафтой и дорогими фламандскими кружевами. Молодой щеголь размял затекшие ноги, ударив пару раз о землю каблуками желтых сафьяновых сапог, украшенных золотыми бляхами и драгоценными камнями. Бодро похлопав по своим ляжкам, он обернулся назад и протянул руку, что бы помочь выйти из экипажа юной красавице, которая судя по богатому убрусу13 на голове, была его женой. Однако красавица, находясь явно не в духе, демонстративно проигнорировала приглашение и, одарив супруга сердитым взглядом, скрылась за парчовой занавесью кареты.
Не обращая внимания на причуды жены, молодой щеголь приблизился к притихшим монахам и почтительно поздоровался:
– Доброго здоровья, честные отцы! Откуда вы и куда путь держите? Вижу, дорога у вас трудная была. Не нужна ли помощь? Говорите без стеснения. У меня просить можно. Я спальник царя14, стольник Глеб Морозов15, Иванов сын.
Старец Прокопий, не вставая с коряги, подобрал под себя больные ноги, учтиво поклонился вельможе и негромко ответил:
– Спаси Христос, добрый человек, но нам, ни в чем нет нужды. Мы смиренные иноки Троице-Гледенского монастыря, что под Великим Устюгом в трехстах верстах отсюда. Идем в Покровскую обитель – поклониться мощам преподобного Авраамия.
Морозов понимающе кивнул головой.
– И я туда же. Крестить везу первенца своего к архимандриту Паисию, – пояснил он. – Он родич мне, хотя и дальний.
Разговор как-то не клеился. Монахи молчали, дружелюбно глядя на вельможу, а тот не знал, что им еще сказать прежде, чем расстаться.
– А с ногами чего, отче? – прервал Глеб вопросом неловкую паузу.
Он показал пальцем на торчащие из-под рясы голые ступни старца. Прокопий собирался было что-то ответить, но в это время слуги уже развернули карету в сторону монастыря. Из окна выглянула недовольная боярыня и сердито окликнула мужа.
– Гневлива супруга твоя, стольник. Иди к ней. Не тревожь горлицу.
Морозов не весело ухмыльнулся и, переходя на шепот, произнес:
– Не хотела сюда ехать. Далеко. Устала, – он заспешил обратно к карете, но неожиданно обернулся и добавил тихо, – ты, отче, найди меня в монастыре, ладно? Кормилица жены моей, балия16 потомственная в десятом поколении… Она тебе обязательно поможет!
Морозов поклонился монахам и быстрым шагом направился к обозу. Ловко запрыгнув на подножку кареты, он скрылся внутри экипажа.
– Йа-хаа! – истошно завопил возница. Словно выстрелом из пистоля щелкнул по спинам лошадей его кнут, и кортеж медленно тронулся в сторону видневшегося на горизонте Авраамиево-Городецкого монастыря.
Проводив пышный и богатый обоз важного царедворца завороженным взглядом, Маврикий присел на корточки и стал со всей осторожностью помогать старцу обуваться. Но, видимо, встреча с человеком из ближайшего окружения царя сильно повлияла на его мысли и чувства. Он долго сопел и ерзал на корточках, пока не решился задать своему старшему товарищу давно мучивший вопрос.
– Отче, а вот скажи, отец Феона, он кто?
– Что значит кто? – удивленно переспросил его Прокопий, – человек Божий. Такой же чернец как я или ты…
– А правду братия в монастыре говорит, что он в миру большим воеводой был?
Маврикий обернулся и посмотрел на отца Феону, одиноко стоявшего на высоком уступе холма в саженях пятнадцати от них.
– А что еще братия говорит? – спросил старик, усмехаясь в седую бороду.
Послушник перевел взгляд на старца Прокопия и неуверенно добавил:
– А еще говорят, что он при царе Федоре Ивановиче, а потом и при Василии Шуйском главным судьей был по делам воровским и мытным, и что все преступники в Москве его, как огня, боялись? Правда, аль нет?
Старик почему-то сразу перестал улыбаться и, отвернувшись от назойливого юноши, нехотя ответил:
– А чего ты у меня спрашиваешь? Вот у самого и спроси. Или оробел?
Обычно неуверенный в себе Маврикий вдруг проявил характер.
– Вот и спрошу!
Он встал с бревна, подошел к холму и принялся неуклюже карабкаться наверх, туда, где стоял настороженно озиравшийся по сторонам инок. Отец Феона, от внимательного взгляда которого ничего не ускользало, давно заметил в ближайшем леске, выходящем к дороге, присутствие посторонних людей, которые очень старались не быть замеченными. Пользуясь тем, что его спутники были заняты беседой с проезжавшим вельможей, он, не привлекая внимание, незаметно отдалился от них в сторону леса, осмотрел местность, и настороженность его переросла во вполне осознанную тревогу.
Появление подле себя Маврикия он встретил молчаливым предупреждающим жестом.
– А чего такое? – прошептал ему в спину молодой послушник.
– Похоже, засада… – ответил Феона, едва шевеля губами.
– Где? – выпучив глаза, воскликнул Маврикий, отчаянно вертя головой во все стороны.
– Не крутись, ботало коровье, – строго одернул его монах и кивнул головой в сторону чащи.
– Видишь, ветра нет, а кусты шевелятся.
– Может, там зверь какой? – предположил Маврикий, на всякий случай пригнувшись к земле.
– Может… – усмехнулся Феона, с сомнением покачав головой и, развернувшись, неспешно зашагал вниз по склону, сопровождаемый притихшим послушником. – Только ни один зверь к людям так близко не подойдет.
Феона, бросил короткий взгляд на Маврикия и тихо приказал:
– Иди вниз не оборачиваясь.
– Почему? Нет же никого?
– В кустах люди с пищалями. Фитили горят! Чувствуешь? Думаешь, ворон стрелять? За сосной всадник. У него бандолет17 поперек седла.
– Нас убьют? – побледнел послушник, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься наутёк.
Феона усмехнулся и похлопал мальчишку по плечу.
– Вряд ли. По чью душу, эти кукушки, не ведаю, но явно не по нашу, иначе давно бы напали. Пошли обратно, негоже отца Прокопия одного оставлять.
– Я чего хотел сказать, отче, – произнес пришедший в себя Маврикий, подходя к отдыхавшему на бревне Прокопию, – мази то совсем мало осталось. На обратную дорогу никак не хватит. Надо будет в монастыре поискать?
Разомлевший на солнце отец Прокопий, мечтательно произнес:
– На обратную, говоришь? А вот обретем мы завтра мощи святого Авраамия для нашей обители, так может и мази никакой не понадобится. Побегу аки вьюнош на молодых ноженьках! А? Как думаешь, отец Феона?
Отец Феона, с жалостью посмотрел на опухшие ноги старца.
– На то и Божий промысел! – ответил он уклончиво. – Но средство на всякий случай лучше поискать.
Прокопий, досадливо сморщился, с сожалением взглянув в непроницаемые глаза инока.
– Вот осмысленный ты человек, отец Феона, здравый. Все у тебя правильно. С тобой даже мечтать неинтересно.
Отец Феона невольно улыбнулся на это простодушное восклицание старика и с тревогой посмотрел на небо. Еще недавно прозрачное и чистое, как озерная гладь, теперь его заволокло густыми облаками, а на горизонте чернелись грозовые тучи, не предвещавшие путникам ничего хорошего уже в самом ближайшем времени. Такова северная природа. Кажется, только что было тепло и ярко светило солнце, как осенний дождь гонит тебя прочь. А «повезет», попотчует снежным зарядом с ледяными градинами, навевая в душу зимнюю тоску и отчаяние. Но не успеешь привыкнуть к мокрым одеждам и хлюпающим на ходу сапогам, как опять из-за туч выглядывает теплое солнышко и вновь возвращается лето!
– Придем в обитель, будет нам и покой, и отдых! – проронил Феона, не отрывая глаз от грозового горизонта.
– Сейчас, думаю, стоит поторопиться. – Добавил он, поворачиваясь к своим спутникам – Если отдохнули, тогда уже пойдем?
– Конечно. Обязательно пойдем, – безмятежно ответил ему старец Прокопий, обстоятельно и искусно наматывая онучи на ноги. – Вот раб божий Маврикий сойдет с моей рясы, и сразу пойдем!
Услышав слова старца, Маврикий в ужасе посмотрел себе под ноги и отскочил назад, лепеча извинения и зачем-то показывая Прокопию баночку с лекарством:
– Прости отче, не видел я. Не хотел. Мазь я вот тут…
– Пустое, – небрежно отмахнулся старец. – Примешь схиму, получишь рясу, и дашь мне на ней постоять…
Прокопий посмотрел на небо и, суетливо поднявшись на ноги, заковылял вслед за отцом Феоной.
– Поспешим, пожалуй, а то и, правда, под дождь попадем.
Расстроенный Маврикий остался стоять у поваленного дерева, силясь понять, шутил сейчас отец Прокопий по своей привычке или правду говорил. Придя в себя и растерянно оглядевшись, он поспешно сорвался с места, неуклюже, вприпрыжку догнал старца и, взяв его под локоть, степенно пошел рядом. Шедший впереди отец Феона, ободряюще кивнул своим спутникам и запел старый церковный распев «С нами Бог» несильным, но красивым, хорошо поставленным голосом. Старец Прокопий и послушник Маврикий тут же подхватили распев, привычно пристроившись вторыми голосами.
Три инока шли по пустынной, плотно укатанной дороге, к виднеющемуся вдали белоснежному Авраамиево-Городецкому монастырю. Шли они за молитвой, покоем и отдыхом, даже не подозревая, какие страшные и удивительные приключения ожидали их впереди.
Как только троица иноков скрылась за поворотом, из леса на дорогу выехал всадник на кауром жеребце, одетый как оберст польского драгунского полка18. По обе стороны его лошади, держась за стремена, бежали два польских пехотинца с мушкетами на плечах. Видимо, привычные к такому способу передвижения, они быстро преодолели небольшой подъем и исчезли в противоположном направлении. Впрочем, сильно устать они вряд ли могли, потому что через пару верст, свернув с проезжей дороги, они прибыли в небольшой военный лагерь, разбитый посередине старого гая. Два десятка стрельцов, одетых в вишневые кафтаны с черными петлицами, встретили их как старых приятелей, никак не реагируя на странную форму. Драгун, меж тем оставил лошадь на попечение подбежавшего конюха и неуверенной походкой направился к находящемуся на некотором отдалении от общей группы человеку в темной епанче с большим капюшоном, совершенно скрывавшим его лицо. Человек сидел, прислонившись спиной к старому дубу, не шевелясь, точно каменный истукан, но увидев приближающегося драгуна, он повернул к нему голову и, подняв руку в черной перчатке отороченной фламандским кружевом, поманил его пальцем. По лицу драгуна было видно, что этот жест не сулил ему ничего хорошего.
Глава 3. «Монастырское утро»
Лет за триста до появления на берегах Чухломского озера наших героев, пришел туда инок Авраамий. Был тот инок учеником преподобного «игумена всея Руси» Сергия Радонежкого, который и постриг его в монашество, а по прошествии нескольких лет благословил на исхождение в пустынные места для уединенной жизни. И так сложилось, что каждое место своего пребывания отшельник Авраамий, ознаменовывал созданием нового монастыря. До того момента, как оказался будущий святой на безлюдной дороге из Солигалича в Чухлому, было на его счету уже три Пустыни. Здесь же увидел он на горе давно заброшенное «чухонское» городище, и так это место понравилось преподобному, что основал он на нем свою последнюю обитель. Здесь и умер, и погребен был он у алтаря Покровского храма.
Со временем Свято-Покровский Авраамиево-Городецкий монастырь сильно разросся, разбогател. А уж когда обзавелся почитаемой чудотворной иконой Богородицы, то статус и значение монастыря возросли еще больше, приобретя известность по всей стране. Сам же основатель монастыря длительное время считался местночтимым святым. Это обстоятельство никак не могло устраивать молодого и энергичного настоятеля обители архимандрита Паисия, который развил бурную деятельность по возвеличиванию образа Чухломского святого, преследуя, как ни прискорбно было это признать, чисто коммерческие цели. Впрочем, и осуждать отца Паисия ни у кого не повернулся бы язык, видя в каком печальном положении, оказалась обитель после разорения, устроенного в ней польскими «жолнежами» и запорожскими казаками. Богатейший некогда монастырь почти умер, и помощь новой царской династии денежными пожертвованиями и новыми землями положение не сильно улучшили. Вот тогда в деятельном мозгу отца наместника и возник план повторной канонизации и разделения мощей преподобного Авраамия, суливший обители быстрое обогащение, славу и значимость.
Именно на эти торжества, имея на то особое указание игумена Иллария, спешил отец Феона со своими товарищами. Когда же пришли они на место, то с удивлением отметили, что монастырь буквально стоял на голове от предвкушения и тщания праздничных мероприятий, которые планировалось провести завтрашним днем. Без устали сновали по двору суетливые трудники. По пятам за ними ходили нервные монахи-приставники, отряженные отцом-экономом «на бережение». Спешили по делам послушники и рясофоры, которые выполняли поручения уже без надзора, ибо чин то позволял. У гостевых палат, напротив Покровского собора не было свободного места от обилия карет, повозок и саней приезжей знати. Вокруг ходили толпы слуг, дворовых девок и сторожевых казаков. Все они были нагружены баулами, сундуками, пестерями. Всё пребывало в движении. Три инока, видимо не ожидавшие подобного столпотворения, испытали чувство растерянности и полного одиночества в происходящем вокруг суетстве. Замешательство стало еще большим, когда вдруг выяснилось, что их появления здесь не только никто не ждал, но видимо даже не предполагал такой вероятности.
Усталые и опустошенные иноки потерянно разглядывали суетящуюся вокруг них толпу. У входа в трапезную стоял монастырский келарь и сурово распекал за какие-то провинности посельского приказчика. Отец Прокопий буквально засиял радостной улыбкой и заковылял к келарю, широко расставив руки в стороны.
– Отец Геннадий, ты ли это, душа моя? – вострубил он словно Иерихонская труба, пугая обитателей монастырского двора.
Отец Геннадий удивленно повернулся в сторону басившего монаха, поглядел на него с подслеповатым прищуром и неуверенно спросил:
– Отец Прокопий, ты что ли?
– Ну, я, конечно, аль не узнал старого приятеля? – засмеялся старец и погрозил келарю пальцем.
– Ну что ты, отец родной, – смутился келарь и в свою очередь направился к Прокопию, расставив в стороны свои короткие руки с пухлыми ладонями и толстыми пальцами. Не доходя двух саженей, они остановились, поклонились друг другу в пояс и только потом обнялись и троекратно по-русски поцеловались.
– Отец Прокопий, вот радость-то! – удивленно причитал келарь, вытирая с глаз слезы умиления – Не чаял уж и свидеться с тобой. Сколь лет-то прошло? А как племяш мой в вашей обители, прижился? Не обижают ли?
Услышав подобное предположение, старец даже руками замахал на приятеля.
– Да что ты, отец родной, очень богобоязненный и любомудрый юноша, племянник твой. Братия в нем души не чает. Хотел я с его собой взять, да игумен не разрешил. Сказал пусть, мол, готовится. Под Покров схиму примет!
Отец Геннадий всплеснул руками и удовлетворенно воскликнул, закатив глаза:
– Схиму? Неужто шесть лет минуло, отец Прокопий? Вот время-то бежит.
Келарь вопросительно посмотрел на спутников Прокопия, словно предлагая старцу исправить положение и представить их, наконец, друг другу. Спохватившись, Прокопий поманил рукой Феону и Маврикия, произнеся радостно:
– Вот, братья, отец Геннадий, келарь этой благостной и боголюбивой обители. Мы с ним давние приятели…
Не успел он закончить мысль, как из архимандричьих палат монастыря вышла группа богато одетых людей, возглавляемая самим Паисием и их недавним знакомым – царским спальником. Архимандрит, с которым и Прокопий и Феона не раз встречались на церковных соборах, поравнявшись с ними в знак приветствия, небрежно кивнул головой, а Глеб Морозов приветливо улыбнулся. Мужская компания торжественно проследовала в сторону гостевых палат, в то время как Авдотья Морозова, окруженная мамками и дворовыми девками, повернула в другую сторону. С выражением надменной усталости на милом, почти детском лице она неспешно направилась к церкви Николы Угодника. Сопровождала ее женщина средних лет, одетая скромнее, чем госпожа, но все же много богаче, чем остальная челядь. Мрачная, колдовская красота этой женщины, столь неожиданная и вызывающая в стенах обители, заставила присутствующих почувствовать легкое замешательство и тревожный холодок, между лопаток.
Повинуясь какому-то смутному, неосознанному в полной мере чувству, отец Феона, имевший с детства взращенную привычку внимания к мелочам, спросил у стоявшего рядом келаря:
– А кто эта женщина, отец Геннадий?
В ответ, келарь близоруко прищурился и удивленно переспросил:
– Эта? А кто ж ее знает, столько народу понаехало…
Монах понимающе кивнул, продолжив следить за незнакомкой, которая прежде чем войти в церковь, обернулась на миг и ответила ему жестким, пронзительным взглядом, выдержать который было совсем нелегко.
– Ого, – удивился инок. – Одного такого взгляда достаточно, чтобы отправить на костер. Значит, много гостей, отец келарь?
– Полон монастырь, и всё больше вельможи да царедворцы. Вечером, архиепископа Арсения ждем!
Отец Геннадий веско вознес вверх указательный палец, после чего встрепенулся от новой мысли и, оглядев стоящих перед ним монахов, с удивлением спросил:
– А что же вы, братья, так всю дорогу пешком шли? Триста верст!
Отец Прокопий, улыбаясь, скосил веселый взгляд в сторону покрывшегося краской стыда и смущения Маврикия:
– Почему? Была у нас лошаденка монастырская, да ночи три назад, пока мы спали, добрые люди по-тихому, в опорки обувши, свели ее со стоянки, с тех пор и бредем как есть.
– Отчаянно! – цокнул языком келарь, – времена-то какие! Можно и без живота остаться…
– А что, отец Геннадий, сильно балуют в лесах лихие людишки? – как бы, между прочим, спросил Феона.
– Да не то, чтобы сильно, но бывает, – ответил келарь. – Вот в прошлом месяце обоз ограбили, в котором боярский сын Федька Пущин из Сибири возвращался. Богато поживились разбойнички, до исподнего служивых обобрали!
– Русские были? – спросил Феона
– Кто? – не понял вопроса келарь.
– Разбойники, русские были или может поляки недобитые шалят?
– Поляки? – удивленно переспросил отец Геннадий, – да, об них почитай года два ни слуху, ни духу. После того как разбили пана Голеневского сразу все и стихло. Правда, недавно слышал что-то про воровской отряд атамана Баловня19. Но сам не видел, не знаю даже, правда, аль нет? Народ на них сильную обиду имеет. Думаю, в капусту бы порубали! А чего спросил-то про поляков, отец Феона?
– Да засаду в пути встретили, – вполголоса произнес инок, – тот, которого я заметил, был в форме польского драгуна и прятался так неумело, точно специально хотел быть замеченным. Зачем?
– Не знаю, что и сказать, – задумался келарь и с сомнением в голосе добавил. – А про остальных, откуда знаешь, если только одного видел? Может, померещилось от усталости?
– Это вряд ли, – улыбнулся Феона, – был драгун. И в кустах стрелок. Ствол пищали меж веток торчал, а запах горящего фитиля до сих пор в носу стоит. Третий же, лез через кусты так неосторожно, что пару раз его мегерка20 показалась сквозь листву. Может, были и другие, тех не заметил.
Отец Геннадий вдруг всполошился и схватил собеседника за рукав рясы.
– Как думаешь, кто это был, отец Феона?
– Не знаю, отец Геннадий, – Феона, пригладил седеющую бороду. – Только, если бы мне пришлось делать засаду – лучшего места не найти. Там крутой поворот, хочешь – не хочешь, а ход замедлишь. А если надо потом пустить по ложному следу, то вертеп с переодеванием, который наверняка запомнят свидетели, самый простой способ для этого. Например, одеть польский жупан или шлем "папенгаймер"21.
Отец келарь присел на одну из каменных лавок, во множестве стоящих вдоль чистых и опрятных монастырских дорожек, задумчиво посмотрел на мыски своих сафьяновых сапог, выглядывавших из-под рясы, и проговорил медленно, словно делясь с Феоной мыслями.
– Может это не засада вовсе, а отец Феона? В конце концов, ничего же не произошло! Все гости на месте. Утром архиепископа Арсения ждем. Но у него такая охрана, что только сумасшедший может попытаться напасть.
Феона с сомнением покачал головой.
– Не знаю, отец Геннадий, жизнь научила меня не верить тому, что вооруженные люди могут просто так прятаться в кустах.
Отец Геннадий растеряно хмыкнул и тут краем глаза заметил резво убегающего прочь через монастырские ворота посельского приказчика, которого распекал у трапезной полчаса назад. Сердито топнув ногой о деревянный настил мостовой и, подобрав полы широкой рясы, он ринулся ему вслед, крича на ходу:
– Стой Ирод! Прокляну, щучий сын…
Вернулся келарь довольно скоро. Запыхавшийся, раскрасневшийся и расстроенный.
– Убёг, сатана! – сказал сокрушенно – Прямо из-под носа убёг! Поймаю, ведь хуже будет. Чего бегать-то?
Впрочем, тут же лицо келаря опять приобрело добродушное выражение, он посмотрел на троих иноков и весело произнес, улыбаясь в густую и широкую бороду:
– Так что же братья, надо вас на постой определять! Сейчас распоряжусь.
Отец Геннадий осмотрелся, кого-то выискивая среди толпы снующих мимо монахов, но видимо не найдя никого или передумав, обреченно махнул рукой и с сожалением добавил:
– Впрочем, не так думаю… Эти олухи все испортят. Веришь, отец Прокопий, ни на кого не могу положиться. Все сам!
Перейдя на заговорщицкий полушепот он, доверительно сообщил:
– Дам я вам, братья, самую лучшую келью в келейных палатах. Митрополиту такую келью не стыдно предлагать!
Отец Прокопий, переглянувшись с отцом Феоной и Маврикием, с сомнением покачал головой, оглаживая широкой крестьянской ладонью свои седые усы.
– Да зачем нам, отец Геннадий, суета эта? Мы простые чернецы и потребности наши самые скромные…
Но келарь, пресекая всякие возражения, прервал старца энергично и требовательно:
– Не спорь, отец Прокопий. Я твой должник по гроб жизни. А потом, это мой монастырь. Я здесь хозяин, а вы мои гости. Так что возражений не принимаю. Прошу за мной, братья!
Он бодрым шагом направился к сводчатым аркам келейных палат, по дороге рассказывая что-то, по его мнению, увлекательное и интересное. Его спутники устало брели следом, не особенно вслушиваясь в рассказы добродушного келаря. Долгая дорога сказывалась, и желание отдыха пересиливало все даже простые правила вежливости. Впрочем, к чести своей, отец Геннадий и не требовал к себе особенного внимания, он просто трещал без умолку и этим вполне удовлетворял потребность в общении.
Глава 4. «Случайные встречи»
Отец Геннадий свое слово сдержал. Он разместил иноков в большой светлой келье на втором этаже монастырских палат, где кроме помещений для братии, находились маленькая лекарня, аптека и братская богадельня. Кельи здесь считались лучшими в монастыре, во многом из-за того, что имели сквозной проход в гостевой корпус и могли служить пристанищем для приезжих особ знатного происхождения. Впрочем, когда в последний раз они служили таковыми на деле, отец келарь не стал пояснять и, убедившись, что у его гостей есть все необходимое, поспешно удалился, пообещав зайти за ними перед вечерней службой.
Разместившись со всеми удобствами в келье и зайдя в рухлядскую22, чтобы привести в порядок свои одежды, изрядно поистрепавшиеся за долгий путь по дремучим вологодским и костромским лесам, Прокопий и Феона как-то не сразу заметили отсутствие своего неловкого и неуклюжего воспитанника. И если вначале это обстоятельство послужило для них лишь источником удивленных восклицаний и вероятных предположений, то спустя время, не дождавшись возвращения инока, зная способность последнего притягивать к себе неприятности, не на шутку встревожились. Оставив старца одного в келье, отец Феона пошел на поиски Маврикия. Имея достаточное представление о своем молодом подопечном, Феона догадывался, с чего следует начинать. Пройдя твердым шагом по узкому и длинному коридору мимо лекарни и богадельни, он подошел к низкой окованной железными скобами двери аптеки. Монах собирался уже войти внутрь, когда в дверях, нос к носу столкнулся обладательницей «колдовского» взгляда, которая еще утром обратила на себя его внимание. От неожиданности, женщина вздрогнула, отпрянула назад но, быстро оправившись от первого испуга, низко поклонилась, старательно пряча глаза, и почтительно произнесла грудным, бархатным голосом:
– Благослови, отче!
Отец Феона, движением руки предложил ей подняться, сказав в ответ привычно и буднично, как говорил уже десятки и сотни раз всем праздным и истинно страждущим:
– Я не священник, дочь моя. Я не благословляю.
– Прости, честной отец!
Пролепетала женщина, снова потупив взор и отвесив низкий поклон поспешно направилась по коридору в сторону гостевых палат.
– Бог простит! – произнес Феона, провожая ее задумчивым взглядом. – Скажи, а не тебя ли я видел утром в свите стольника Морозова?
– Меня, отче, – ответила женщина, не повернув головы и, скрылась за поворотом.
Феона не дал увлечь себя размышлениями над странностями в поведении женщины и, склонив голову, чтобы не удариться о низкий дверной косяк, вошел в монастырскую аптеку.
Издревле повелось так, что монастырские аптеки помещались у внешних стен или у входа в обитель и имели изолированные проходы извне. Делалось это для того, чтобы посетители не входили внутрь обители и не мешали инокам мирскими проблемами. Такие аптеки имели помещение для приготовления лекарств, склады или погреба, а также помещения для продажи снадобий и для приема больных. Но иногда аптеки помещались при монастырских госпиталях и богадельнях и находились внутри монастырской ограды. Именно такой была аптека Покровского монастыря. Помещением ей служила небольшая сводчатая келья, едва ли не четверть которой занимала странная печь со сложным устройством, напоминающим шлем, назначение которой Феоне было неведомо. Находился в келье еще и громоздкий стол, заставленный многочисленными ступами различного размера, как металлическими и каменными, так и маленькими фарфоровыми. Среди ступ, посередине стола красовались огромные песочные часы, тонкой итальянской работы. Все остальное свободное от стола и печки место было завешено пучками душистых трав и заставлено ларями, бочонками, жбанами, закрытыми плотными крышками, и даже мешками, перетянутыми грубыми бечевками. Не было никаких надписей, ибо каждый уважающий себя и свою профессию аптекарь прекрасно знал, что сиропы содержались в жбанах, а травы и коренья – в деревянных коробках и ларцах. Зато настои или уксус – только в каменных или глиняных бочках. Кроме того, отличалась утварь формой и материалом, из которого была изготовлена, что позволяло точно знать, где что лежит.
В аптеке долговязый Маврикий и плешивый монах в очках-окулярах из толстого стекла неспешно и сосредоточено раскладывали короба и бутыли по полкам, о чем-то негромко беседуя. Отец Феона, почтительно поклонившись монаху, степенно произнес:
– Доброго здоровья, отец-аптекарь!
Повернув голову в сторону Маврикия, он произнес с осуждением:
– Маврикий, и как это называется? Забыл правило? Прежде чем пропасть, рассказал бы нам, куда и зачем пошел?
Юноша, неожиданно увидев перед собой отца Феону, испугано застыл в нелепой позе, на ступенях небольшой стремянки и растерянно моргал глазами, не зная, что ответить, пока на выручку к нему не пришел хозяин аптеки.
– Не серчай, брат, это я виноват. Послушник сей, весьма любознателен и смышлен, а к тому же имеет некоторые познания в травах, вот я и счел возможным задержать его у себя для беседы.
Пока аптекарь говорил, предоставленный самому себе Маврикий, открыл взятую с полки коробочку и сунул в нее свой любопытный нос. В следующую секунду лицо его изумленно вытянулось, глаза округлились и потеряли осмысленность. Инок разразился громогласным чиханием, разметавшим содержимое коробочки во все стороны.
– Ангельский порошок,23 – бесстрастно пояснил аптекарь, указывая на белую пыль покрывшую лицо Маврикия, – чудесное средство, но часто вызывает у больных сильную рвоту и понос.
– Гадость какая, прости Господи! – поморщился Феона, разгоняя рукой порошину, витавшую в воздухе.
– Напрасно, брат мой, – возразил аптекарь, забирая из рук Маврикия коробочку с остатками лекарства. – Как говаривал покойный немчин Парацельс: «Химик должен уметь из каждой вещи извлекать то, что приносит пользу, ибо химия имеет только одну цель: приготовлять лекарства, которые возвращают людям потерянное здоровье».
– Отец Феона, – поспешно стирая с лица «ангельский порошок», вступил в разговор Маврикий, – прости, я только хотел немного помочь отцу Василию. Вот…
Маврикий растеряно развел руками, едва не свалившись со стремянки.
– Вижу даже, преуспел в порыве своем! – усмехнулся отец Феона, помогая послушнику стряхнуть пыль с подрясника и скуфейки.
– А кто это вышел от тебя, отец Василий?
– Вижу, брат, ты тоже обратил на нее внимание, – охотно поддержал разговор аптекарь, – зовут – Меланья, она кормилица Авдотьи Морозовой. Обретается в дому ее пожилицей. Приехал, видишь ли, стольник царский Глеб Морозов первенца своего крестить, да малец в пути животом прихворнул, вот и пришла она средства поискать. Поговорили мы с братом Маврикием с этой молодицей и скажу тебе, отец Феона, как на духу, необъяснимо обширных познаний сия мирянка есть! Многих повидал я и наших и иноземных лекарей, но она другая. Это точно!
Маврикий, тоже подал голос:
– Обещала она, отец Феона, средство для лечения отца Прокопия сделать!
– Ишь ты, – улыбнулся Феона, – Гален24 в женском обличии!
Отец Василий загадочно посмотрел на Феону сквозь толстые стекла очков и с уважением в голосе произнес:
– Искусницу, как она, поискать еще. У нас ведь как? Доктор, аптекарь да лекарь. Доктор совет свой дает и приказывает, а сам тому не искусен, а лекарь прикладывает и лекарством лечит и сам не научен, а аптекарь у них у обоих повар! Меланья эта всю лекарственную мудрость постигла.
Отец Василий прошелся по келье, нервно потирая руки и заинтересованно поглядывая на Феону.
– И вот еще, – сказал он приглушенно, заговорщицки подмигивая, – средства, которые она у меня взяла, можно использовать как угодно, но только не для лечения детских коликов.
– А для чего они ей? – спросил заинтригованный Феона.
– Я не знаю, – пожал плечами отец Василий, – может она философский камень ищет или эликсир бессмертия, или просто хочет отравить всех нас на вечерней трапезе. Выбирай, что больше нравится? Она сильная знахарка! Знание ее мне неведомы, а мысли недоступны.
Отец Феона с сомнением посмотрел на аптекаря.
– А чего это ты отец Василий, решил мне вдруг все свои сомнения выложить?
Аптекарь улыбнулся одними губами и придвинувшись ближе, тихо пояснил.
– Веришь, нет, отец Феона, никому другому не сказал бы, а тебе говорю.
– Чего так?
– Я узнал тебя!
– Мы встречались раньше? – удивился отец Феона, внимательно вглядываясь в лицо аптекаря.
– Да, много раньше. Ты наверно не вспомнишь. Я тогда по просьбе архиепископа Арсения помогал ботанику иноземному Джону Копле составить коллекцию всяких трав и цветов, что под Архангельским городом25 растут.
– Ботанику, говоришь? Джону! – вмиг нахмурился Феона. – Джон-то он Джон, да не Копле, а Традескант26. Инженер военный, изучал фортификации наших северных крепостей. Английский лазутчик, одним словом…
– О том ничего не ведаю, – выставил перед собой руки отец Василий, защищаясь от возможных обвинений в пособничестве иноземному соглядатаю, – я простой монах и аптекарь, я лечу, а не убиваю. Не знаю, кто он на самом деле, но коллекцию мы собрали с ним самую настоящую. Цены этой коллекции нет!
Отец Феона заглянул через стекла очков в неестественно большие глаза аптекаря, пожал плечами и, подталкивая Маврикия к двери, стал прощаться:
– Прости, отец Василий, пойдем мы. Пора к вечерней готовиться.
Отец Василий с кажущимся неподдельным, почти детским разочарованием посмотрел на своих гостей и произнес:
– А я думал, еще посидим, поговорим! Потом бы вместе на службу пошли?
Отец Феона, заметив желание Маврикия задержаться, решительно покачал головой.
– Не обессудь, отец Василий, в другой раз поговорим. Спаси Христос!
Он поклонился и вышел из кельи, в сопровождении расстроенного послушника.
Оставшись в одиночестве, отец Василий сел на лавку перед своим циклопическим столом, бесцельно повернул колбу песочных часов, протер огромные окуляры подолом рясы и запоздало произнес вдогонку:
– Во славу Божью! Жаль, безмерно… а то, новостей бы рассказали?
При этом на встревоженном лице его не было и тени от былого добродушия.
Глава 5. «Крестины»
Не было, нет, да и не будет, пожалуй, на Руси монастырей, похожих друг на друга. Так искони повелось, еще, когда преподобный Антоний Печерский принес на Русь традиции афонского монашества и основал Киево-Печерский монастырь. Строгая подвижническая жизнь первых печерских иноков так полюбилась многим из «лучших» и образованных людей государства, что способствовала развитию в народе аскетического духа, выражавшегося в постоянном основании новых монастырей. В своем неотвратимом устремление к Царствию Небесному, отвращаясь от мира земного и греховного, исполненного скорби и печалей, страстно верующие в искании подвига уходили прочь от людского сообщества. Славнейшие воины и простые мещане, богатые купцы и знатные бояре, мытари и крестьяне все устремлялись в скиты, в пустыни, ибо же сказано: «Глас вопиющего: в пустыне приуготовлю Путь Господу»27.
К монахам, тянулись жаждущие благословения, напутствия и исцеления. Здесь христиане укреплялись в своей вере. Здесь язычники обращались в христианство. Здесь устраивались первые школы. Сюда приходили известные «мастера слова» со своими обширными знаниями. Приходили, что бы учить и учиться. Здесь же писали летописные своды и осмысляли историческое прошлое. Монастыри являлись центрами православной культуры, а монахи – просветителями Руси. Способствовало этому и то, что монах свободно мог уходить из монастыря, не спрашивая ни у кого согласия, избирал себе уединенное место, строил келью, собирал несколько душ братии – и образовывался новый монастырь со своим уставом и неписанными правилами.
Отец Феона, принявший схиму, будучи в довольно зрелом возрасте смотрел на любой монастырь, в который его посылала судьба, глазами искушенного книжника, увидевшего мир в его естественной простоте и великолепии. Ближе к вечеру, пользуясь предоставленным ему свободным временем, инок обследовал практически всю обитель, которая к удивлению оказалась не такой уж и большой. Для полноты картины ему осталось только посмотреть хозяйственный двор, куда он и направил свои стопы, скорее влекомый не любопытством, а привычкой все доводить до конца. Стуча каблуками сапог по деревянной мостовой Соборной площади, монах обогнул большой собор Покрова, когда внимание его привлекла маленькая церквушка Николы Угодника, скромно пристроенная к тыльной стороне храма. До ушей Феоны донеслись звуки церковно�