КАПИТАН КОЛЕНКУР

Янтарный мундир

Однажды, следуя по делам службы, очень и очень торопясь, я шел через Сенную площадь. Толпы разнокалиберных торговок и торговцев окружали меня со всех сторон, и тыркали, и передавали с рук на руки, и рвали меня на части, и тыкали в мое ухоженное и вполне приятное, спозаранку выбритое лицо печеных зябликов, воробьев и снегирей, умерщвленных самым беспардонным и неблагородным образом. «Ешь, ешь, ешь – орали и верещали они – ешь, пока горячие!» Несчастные птахи. «Вот – думаю – еще вчера они летали и беседовали с ангелами, пили какую-нибудь сладкую небесную амброзию, а сегодня исчезают в чьих-то темных, смрадных, не особо разборчивых желудках». И каждый из нас надеется, что это будет с кем угодно, но только не с ним. Может, вон с тем улыбчивым офицером, торгующего втихаря петушка на палочке, но только не с ним, не с ним, не с ним. Упаси боже.

Заплаканная и несчастная тетка поднесла к моему чувствительному носу щепотку растрепанной квашеной капусты: «Покушай, батюшка. Зацени. День еще ой как долог». Долог. «Мой-то, наверное, уже не покушает». Ну почему ж? Капуста, наверное, пахла ацетоном. Господь с тобою, матушка. Я сыт, сыт, сыт по горло. Спасибо тебе. Мне бы только добраться до трамвая, который вот уже где-то позвякивает посреди необъятной бушующей площади. Плывет. Аккуратненько крадется, чтоб никого не переехать. Не оттяпать руку или ногу. Зовет меня. Кличет. Такой жизнерадостный и веселый, не в пример нам всем. И дальше я поеду в Коломну, и дальше – на Лифляндскую улицу, где с некоторых пор квартирует и благоденствует наш замечательный и несравненный департамент. Подальше, подальше, подальше отсюда. От людского, вечно шумящего и орущего моря. Не понимаю. Как я тут вообще оказался. Персонам, вроде меня, не следует появляться на Сенной площади в любое время дня и ночи. Как я только мог позабыть об этом? Если директор узнает, если только обратит внимание на мое слегка помятое платье, если пронюхает, что перехватил по дороге аппетитного жареного зяблика или воробышка, он скажет: «Экий вы голубчик, неаккуратный. Извазюкались в соусе. С ног до головы. А еще небесный начертатель. Ваши губы перепачканы зябликом. Ступайте и приведите себя в божеский вид. В следующий раз потрудитесь добираться как-нибудь иным путем».

Легко ему говорить. Другим путем. Каким другим путем? Где прикажете найти другой путь?

Прорубаясь через шумную оголтелую толпу, продающую и покупающую все-все-все на белом свете, я вдруг заметил добрую одинокую старушку, в руках у которой блестел и радужно переливался какой-то необычайный воинский мундир чудесного янтарного цвета. Я невольно остановился. Казалось, само вечернее солнце будто бы бродило между его размашистых рукавов, узорчатых карманов и драгоценных пуговиц. Ишь ты, какое сокровище. Сам государь не побрезговал бы надеть его, выходя на ежегодный плац-парад на Марсовом поле. Я спросил, есть ли тут какие-нибудь скрытые лампочки, провода и батарейки, и в чем вообще секрет. Почему это, с чего это вдруг мундир мигает и светится. Старушка ответила, что нет тут никаких ни лампочек, ни батареек. А светится и сияет мундир сам по себе, потому что таково его изначальное свойство. «Купи, купи, батюшка – прошамкала старушка – тебе в нем будет счастье». «Почему же это?» «Сам прусский король его клеил, тут все янтарь да яхонт, да наши богатыри отобрали его себе, померли уж все». Хм. Так-таки и померли. Никогда не слышал этой истории.

«А почем продаешь?» «Сто рубликов». Сто рубликов! Ну, у меня в кармане не было означенной столь довольно весомой и круглой суммы, я накануне невзначай сильно поиздержался, торговаться я не хотел, не умел, да и не было времени – начальство требовало моего присутствия незамедлительно. А я еще и до трамвая не добрался. Где он там теперь. «Я – говорю ей – завтра же за мундиром непременно зайду, ты уж будь здесь». «Как знаешь – ответила старушка – завтра так завтра».

На следующее утро, одолжив у приятеля сто рублей, а то и сто десять, я устремился во всю прыть на Сенную. Неяркое солнышко робко выползло откуда-то из-за крыш, и необъятное торжище проснулось, ожило, гудело словно улей и было уже полным-полно народу. Я, как и прежде, врубился в дурную и гогочущую толпу, и обошел, терпя брань и несносные насмешки, все самые укромные и отдаленные уголки безбрежной и безбожной площади. Мне предлагали и зябликов, и капусты, и леденцов. Сколько угодно, и причем задешево. «За сто десять рублей я мог бы купить миллион леденцов – подумал я – и накормить весь наш департамент». Я одарил бы и швейцара Алексей Петровича, и фельдшера нашего Кукушкина, и самого директора, да мало ли еще кого. Я был бы героем! А потом бы я пошел себе гоголем по Лифляндской улице, раздавая красных и зеленых петушков направо и налево, и любая встречная девушка, без сомнения, отдала бы мне, так сказать, самое ценное, свое сердце – в обмен на сладчайшего петушка, оседлавшего вертлявую и немного липкую озорную палочку.

Но загадочной старушки нигде не было. Тщетно я искал снова и снова. «Где она?» – спросил я у ее соседок, продающих прошлогоднюю сметану, плавленые вонючие сырки и калорийное пальмовое молоко, коим с недавних пор питаются наши всеядные ломовые извозчики. «Лизавета Петровна?» – хором удивились старушки – так ейному мужу вчерась на Аптекарском мосту каленым ядром отвинтило голову, и она пошла его навестить. Отнести сметану, яйца». «Что за ерунда – подумал я – каким это ядром, как это так на мосту отвинтило голову, как это так пошла навестить, как это так – сметана и яйца».

Господи, ну растолкуй ты мне это. Как можно безголового мужа кормить сметаной и яйцами? Там нет ни рта ни зубов. Ну, и до Аптекарского мосту путь отсюда неблизкий, поди дождись ее теперь. К тому времени наверняка стемнеет, и торжище на Сенной разойдется и расползется по своим углам и щелям – пережидать жуткий полночный час. И нечего, и бесполезно в таком случае ее ждать. Мою загадочную старушку. Я озябну, ослабну, остолбенею и стану легкой добычей для хладнокровных ночных существ, шныряющих и тут и там. Они же мне проходу не дают. А до Аптекарского мосту я сам ходил как-то пешком, от нечего делать, теперь вот все ноги отваливаются.

Что ж, всякое бывает. Наш мир и наш город в частности, как известно, переполнен всевозможными чудесами, как мокрый носовой платок – мерзкими микробами. Сунь его в карман, и вот они уже разбегаются по всему телу. Между тем, кого-то эта самая Лизавета Петровна со своим несчастным безголовым мужем мне напоминала. «Уж не приходилась ли она ранее невестою покойному Вячеслав Самсоновичу?» – спрашиваю. «А как же – охотно подтвердили разговорчивые старушки – еще как приходилась, и на лодке вместе плавали». Плавали. А Лизавет Петровна просила передать, что ни сегодня, ни завтра сюда не придет. Уж боится, не из полиции ли вы, и не посадите ли ее, бедную вдовушку, на гауптвахту за то, что янтарный мундир посреди Сенной площади кому угодно торговала. Посреди мертвых зябликов и понурой квашеной капусты. А не надо бы, конечно.

«Ну нет конечно – думаю – какая уж теперь гауптвахта, времена сейчас тихие и человеколюбивые, богоугодные, не то что три или четыре года назад, когда и за одно неаккуратное словечко могли упечь за десять тысяч верст бог знает куда, одним словом, куда-нибудь далеко-далеко, аж за Третью рогатку. Там следы человеческие теряются среди сугробов и товарных маневровых веток – и вообще потом до тебя и твоей неприкаянной персоны никому нет особого дела». Ну, может быть, волчок – серый бочок придет тебя проведать, понюхает, понюхает – а так в целом немноголюдно.

В это время прямо через упомянутую площадь проезжало некое важное уполномоченное лицо; наверное, тоже по очень срочному делу; отряды лихих будочников бросились на толпу, заработали дубинки и алебарды, толпа навалилась, подалась назад, и старушки все как есть потонули в орущем и страшном людском водовороте. Больше я их тут не видел.

Вот так вот от меня и ускользнул и сгинул в туманной неизвестности чудесный янтарный мундир, без лампочек и без батареек, и сама Лизавета Петровна, которую я в молодости довольно хорошо знал, а она меня забыла. Да и многие знали, чего греха таить. Просто сейчас они проходят мимо, как будто бы ничегошеньки не случилось, и вот идут себе по Садовой или по Гороховой, потупя взор, рассматривая мокрые следы на асфальте. Что же касается янтарного мундира, который она столь неаккуратно сбывала абы кому с рук, то его прежнему владельцу он вряд ли принес слишком уж много счастья.

Да и мне, если хорошенько разобраться, принес сплошные неприятности.

В лепешку

Я иду вдоль Фонтанки, наблюдаю разноцветные баржи, доверху набитые березовыми поленьями, и все думаю, думаю.

Вот как например мужу Лизавет Петровны посреди бела дня отвинтило голову? Откуда прилетело каленое ядро? Как это Лизавета Петровна каталась на лодке с Вячеславом Самсоновичем? По всем документам выходит, что упомянутый Вячеслав Самсонович – это персидский слон, присланный в наш город из-за границы в качестве живого подарка, для увеселения и приятной беседы. Если б Лизавета Петровна села с ним вместе в лодку, тем более в прогулочную, он бы ее, Лизавету Петровну, непременно раздавил в лепешку.

Вот сел бы на нее сверху – и раздавил бы.

И остался бы от Лизаветы Петровны шиш с маслом.

Янтарный мундир, который бог весть как попал в ее плутовские и ловкие руки – и которым она торговала впопыхах для ежедневного пропитания, принадлежал еще раньше одному моему знакомому армейскому сухопутному капитану. Гвардейскому – или не гвардейскому – уже толком не помню. Разве это важно? Но прямо вот тут-то, с этого самого места и начинаются, можно сказать, чудеса. С одной стороны, вроде все сон, выдумка. С другой – чистейшая и сногсшибательная правда.

Чучело огородное

Я кое-как добираюсь до департамента. Мокрый, вшивый, грязный, несчастный. Девушки из соседней писчебумажной мануфактуры окружают меня со всех сторон и требуют от меня… Ну не знаю, чего они там от меня требуют. Дождь переходит в снег. Мне некогда. Я иду прямиком к директору, чтобы рассказать все, что мне известно о пропавшем янтарном мундире, а заодно – о загадочном безымянном капитане.

«Голубчик – приветствует меня директор – вы похожи на чучело огородное».

Вечно он так. Разве я виноват?

Господи…

«Берегите тепло ваших сердец – сказал однажды Отто фон Бисмарк – оно в дефиците» – говорю я директору.

«Вы уверены, что прусский посланник действительно произнес нечто подобное?»

Он еще сомневается.

Знал бы это великий Отто фон Бисмарк!

Передам ему как-нибудь при случае.

«Он сам мне это сказал при личной встрече, когда мы с ним сидели в полпивной на Разъезжей улице, а ломовые извозчики, будучи слегка навеселе, монотонно кивали головами – в знак великой мудрости его слов».

«Я впервые слышу, чтобы прусский посланник, одаренный тончайшим гастрономическим вкусом, посещал полпивные на Разъезжей улице» – спохватился директор.

«Полпивные на Разъезжей чудесны – ответил я – они божественны. А вам, господин директор, следует побывать в каждой попеременно. Вы запомните это на всю оставшуюся жизнь».

Директор задумался.

«Мне сейчас некогда» – наконец выдавливает он.

И мы распрощались.

Так о чем это я должен был рассказать ему?

Сейчас… Сейчас…

Я должен вернуться.

Отто фон Бисмарк спутал все мои мысли.

«Что вам угодно?» – спрашивает несколько удивленный директор.

«Я должен, я обязан рассказать вам одну чрезвычайно интересную штуку».

«Валяйте».

Нет, не расскажу.

Я все позабыл.

«Одну минуточку» – говорю я и бесцеремонно поворачиваюсь к директору спиною.

Я знаю, что должен во что бы то ни стало вернуться на Сенную площадь и найти там нечто для меня чрезвычайно важное.

Без чего вся моя дальнейшая жизнь бессмысленна и невозможна.

Я покидаю директора, пробегаю мимо изумленного гардеробмейстера – и пускаюсь во всю прыть в сторону Сенной. Я стараюсь как могу. Я готов сбросить с себя многослойное казенное платье, которое стесняет и сдерживает мои размашистые торопливые движения. Я врываюсь в осьмом часу на площадь и не вижу там ровным счетом никого. Огромный рынок закрылся и потихоньку разошелся по своим малоприметным щелям. И лишь только одинокий будочник скользил от берега к берегу, покрикивая «Слушай!» Заприметив чужеродное и малознакомое тело, он приблизился ко мне, обдавая мою физиономию драгунским табаком, и сказал: «Тебе здесь, милый человек, нельзя».

Ну нельзя так нельзя. Я послушался будочника, развернулся и пошел по дальнейшим делам своим.

Мокрая голова

Я шел себе прочь от Сенной площади. Навстречу, по мокрым сугробам, плелись и кувыркались какие-то скрюченные и скособоченные тени и исчезали в каменных закоулках. Сырой и влажный ветер сорвал с меня треуголку и она укатилась черт знает куда. Мне по чину и по моему общественному положению прописана треуголка колоссальных размеров, она с трудом пролезает в трамваи и подворотни. Прохожие часто воображают, что это мне на голову взгромоздилась какая-то дикая бесноватая кошка или еще какая-нибудь малоприятная тварь, решившая полакомиться чем бог послал, например – моими драгоценными сверхпродуктивными мозгами – и сочувствуют мне. Но я всем говорю, что это совсем не кошка. Уж поверьте. Только теперь голова моя и мокрая, и голая, насморк и ангина неизбежны, начальство тоже, конечно, заметит пропажу и будет вякать где треуголка. Господи, ну почем я знаю. Надобно, конечно, ее непременно найти. А то вслед за ангиной подоспеет и холодная гауптвахта. Ну уж нет.

О господи, думаю. Поводов для особой всеобщей радости не было абсолютно никаких, а я шел себе, с непокрытой головой, погруженный в свои самые сокровенные мысли. Как прикажете объяснить многие события и поступки, произошедшие еще относительно недавно, на моей памяти? Что сказать директору? Подозреваю, что во всем виноват некий природный катаклизм, случившийся в нашем благословенном городе два-три года тому назад. Государь повелел особо об этом не распространяться и не болтать понапрасну направо и налево. Ну, может это была ледяная комета, которая однажды, поднимая тучи едкого дыма и хрустальных брызг, шлепнулась в Екатерининскую канаву – или прямо в Мойку около года тому назад. Скажу вам – и было же грохоту! Странно, что это мало кто помнит. Проходя как-то раз мимо каморки нашего гардеробмейстера, я спросил у него:

«А помните, Алексей Петрович, злосчастную ледяную комету?»

«Ледяную комету? – удивился гардеробмейстер, да так и замер с мокрой шинелью в дрожащих руках – помилуйте, батюшка, не было в наших краях ледяной кометы. Ни ледяной, ни газообразной, ни, прости господи, металлической. Вам, батюшка, наверное, почудилось».

Ну как это не было? Как это почудилось? Куда она упала? В Мойку? В Пески? Или она угодила прямехонько в Гостиный двор? В любом случае перемены огромны. А может, и не было никакой ледяной кометы. Откуда бы ей тут взяться. Полагаю, это сам громовержец Юпитер, пребывая в глубокой божественной меланхолии, запульнул в нас одну из своих разящих молний, каждая в миллион триллионов вольт, не понимаю, честно говоря за что, наверное, за какой-нибудь там пустяк. И после этого мы оказались вроде как внутри мрачноватой, печальной, грустной, но очень даже поучительной и нескончаемой сказки.

Или это я думал о грядущей комете? Которая только еще стучится своим огненным хвостом в верхние края нашего небесного купола, словно взбесившаяся лисица – и только выбирает себе местечко? Куда плюхнуться? И вот чем ближе она, чем отчетливее ее огненное дыхание – и ее сумасшедшее тявканье – тем все больше необъяснимых чудес окружает нас там и тут. Уж поверьте мне на слово.

Я сам сколько раз слышал на Сенной, от подвыпивших торговцев и торговок, что в Ждановке и даже в Обводном канале завелись чудесные сладкоголосые речные девы. А под Троицким мостом наблюдали даже гигантского осьминога. Но за такие нелепые слухи я бы бил прямиком в рожу, прошу прощения, причем очень даже больно. Нету под Троицким мостом никакого осьминога. Я лично заглядывал. Осьминога нет, а имеется только торжественный сумрак. А речные девы если где-нибудь и есть, то только на славной Шпалерной улице. Но это совсем уже другая история. Вообще, конечно, через них много народу пропало, и штатских и военных. Гиблое и скверное местечко, чего греха таить. Это уж никак, никакими архивами не скроешь, и никаким гусиным и уж тем более страусиным пером не вычеркнешь.

Крепость бабахнула, и все кругом вдруг завертелось чуть быстрее и проворнее, все поехало и побежало. «Что ж – подумал я – начнем». Для начала надо бы отыскать несчастную треуголку, сгинувшую в безвестной сырой и запутанной подворотне. Но можно же, при известной ловкости, совместить оба занятия. Поиски треуголки. Поиски янтарного мундира. Поиски капитана. Поиски той самой точки – с чего все началось.

Кто такой?

Директор, мятежная и настырная душа, требует меня к себе незамедлительно.

«Что вы, голубчик, знаете о Вячеславе Самсоновиче?»

Мне надо собраться с мыслями.

Я кое-что, конечно, слышал об этом удивительном субъекте. Как не слышать.

Я уже говорил, и еще раз готов напомнить, что по некоторым документам Вячеслав Самсонович – ни кто иной как персидский слон.

Я в это, например, ни капельки не верю.

«Да он же работает в нашем департаменте» – вдруг вспоминаю я.

Опять чудеса, ниспосланные нам ледяной кометой. Хотя…

Трудно себе представить, чтобы некий слон, тем более персидский, работал бы в таком уважаемом и серьезном заведении, как наш Департамент морских и небесных коммуникаций. Слона бы там не потерпели, а вышвырнули бы взашей, руками и ногами, надавали бы пинков – да еще бы и собак натравили.

Или это был просто очень уж тучный и объемистый человек, который, прикорнув на своем неловком и неуютном рабочем месте, поверх замаранных бумаг и струганных простых карандашей – грезил тайком от начальства о далеких заморских краях? Или, засидевшись в гостеприимной будке рыжебородого обер-гардеробмейстера, среди больших и малых партикулярных шинелей – возмечтал бог весть о чем? О тепле и солнышке, например? О несуетливых молочных реках и нетвердых и зыбких кисельных берегах?

Да и когда он в последний раз смотрел на себя в зеркало? Кого он там разглядел сквозь мутное стекло? Кто глянул на него, сгорая от любопытства, с той стороны зазеркалья?

Быть может, он решил, что персидский слон достоин великих поблажек? Что он в скором времени распрощается с карандашами и гумми-эластиками – и займет тепленькое местечко гардеробмейстера? Он плохо знает нас с вами, не правда ли. Да и рыжебородый гардеробмейстер, как вы догадываетесь, цепко держится за свое место – и за свою будку.

А впрочем…

Господи, ну почему бы ему не быть персидским слоном?

Почему бы ему не завалиться в первую же попавшуюся полпивную, выламывая с мясом двери и косяки и, гневно поводя мутными поросячьими глазками, не потребовать:

«Бочку мне зелена вина! И ящик сладких сухарей впридачу!»

Сегодня праздник, мать твою.

А хозяин ему: «Не извольте озорничать, Вячеслав Самсонович! Это мы мигом-с»

А ну, сукин сын, лей хлебное винцо прямо ко мне в треуголочку. А ты думаешь, для

чего она мне? Для чего мне дадена треуголка емкостью в один почтовый пакетбот?

Не дай бог Вячеслав Самсонович изволят озорничать, ломая и круша тазобедренные кости. Современникам и собутыльникам своим. А потом, будучи в жестоком подпитии, вооружась громогласным хоботом своим, взять да и вострубить Страшный суд, вывалясь на самую сердцевину преобширнейшей Сенной площади.

А потом прошвырнуться по славной Гороховой улице, вдоль по всей ее прямолинейной длине, снося фонари и давя всмятку полосатые будки, швыряя в толпу сладкие сухарики, колбасные объедки, банановую кожуру. В окружении мосек, барбосек и прочей невеликой и злобной собачей нежити.

Ну вот как славно быть слоном в наших краях, знаете ли.

Удав

Директор смотрит на меня как удав.

Ну что ему от меня надобно?

Его взгляд почти пригвоздил меня к линолеуму, протертому в десяти шагах от директорского стола. Сейчас он сожрет меня вместе с моею великолепною треуголкой.

Хотя нет. Треуголку он наверняка выплюнет. Она казенная. Оботрет слюни и липкий желудочный сок. И спровадит ее подобру-поздорову гардеробмейстеру Алексей Петровичу. Чтобы Алексей Петрович, в свою очередь, вручил ее тому, кто уже на завтрашний день займет мое вакантное рабочее место. Мою табуреточку. А я буду болтаться на хозяйственном дворе, подальше от глаз людских, посреди березовых и сосновых полешек, припасенных на зиму.

Ну, это я размечтался, конечно.

«Вы, голубчик, и есть Вячеслав Самсонович» – говорит мне директор.

Вот тебе, батюшка, и Юрьев день.

«Шутить изволите, ваше превосходительство».

А сам ошарашен и огорошен.

Чего уж греха таить.

Я призадумался.

А вдруг он прав, прав, треклятый директор? И я позабыл свое божественное имя средь адской сутолоки дел?

Позабыл, как тот самый несчастный гвардейский капитан, которого я разыскиваю по всем тараканьим углам и гнусным трущобам?

Очень даже может быть.

Вдруг это я чуток пересидел в полпивной с молодым и коварным прусским посланником? И тот, пользуясь моим нечаянным беспамятством и минутной слабостью, умыкнул у меня разом драгоценное имя и самое человеческую душу?

Он ведь может.

Мне ли не знать.

 Да и канцлер Горчаков, мой добрый приятель, сколько раз предупреждал об этом.

Или же загадочная старушка на Сенной, торгуя втихаря янтарный мундир, забрала себе мое исконное прозвание? А взамен оставила колоссальную треуголку, нелепое туловище, похожее на говяжий студень, да пару огромных и не слишком расторопных ножищ?

Все может быть.

Тут уж любая скотина с пьяных и хмельных глаз тебя за слона примет.

Особенно в сумраке зимней бесконечной ночи.

А вообще память у меня хорошая.

Вы и есть

«Вы и есть Вячеслав Самсонович» – твердит настырный директор, сверля меня бездушными глазами.

Я? Я и есть Вячеслав Самсонович? Да с чего он взял?

Никогда. Никогда. Клянусь своей божественной треуголкой. Ежели ее спровадить в матушку Неву, предварительно содрав с бедовой контуженной головы, то она поплывет, поплывет словно «Титаник», словно гордый фрегат, поплывет, словно, прости господи, востроносая шнява навстречу опасностям, тошнотворной качке и морским болезням. И будут перед ней расступаться встречные царства-государства… Ну а может и не будут. Скажут: «что это тут за уродина бултыхается?» Мне ли, скромному сухопутному червю, об этом судить? Пусть плывет. Пусть расступаются или не расступаются. Пусть поступают по собственному разумению. А мое дело – сторона.

Я говорю директору: «Назовите меня хоть горшком, хоть ендовой – я и то откликнусь».

Директор не против такого развития событий.

На том и договорились.

Очень важное

Надо, надо сказать ему нечто очень важное.

Я говорю директору:

«Холод сковал нас железною пятою. Дровяные барки на Фонтанке, не убранные в срок, трещат как скорлупа грецкого ореха. А ведь еще вчера были совершенно целые. Да и снегу навалило по пояс. А ведь еще не зима».

Директор отвечает:

«Это для меня давно уже не новость. Нева, кормилица наша, промерзла вглубь на несколько сот аршин. Пробовали сверлить – да все бестолку. Кромешная ледяная мгла. Вода утратила жидкое естество свое. Где будет взять рыб и речных дев для исполнения пропитания и милых моему сердцу любовных потребностей?»

Полюбить русалку ведь это не грех.

Я пожал плечами.

«На Шпалерной, говорят, еще осталось несколько штук».

Директор рассердился.

«Причем тут Шпалерная? Что такое – Шпалерная? Каких несколько штук? Что у вас на уме? Что вы узнали новенького о капитане?»

Ну что нового…

Положительно ничего.

Я старался изо всех сил хоть что-нибудь разузнать.

Я опросил и перебудил всех будочников.

Перетряс всех булочников.

Чулочников.

Носочников.

Брючников.

Крючников.

Звонил в морское ведомство.

Обошел и облазил все окрестные рюмочные и полпивные.

И хоть бы хны.

Ничего не узнал.

Извольте.

А теперь мне пора спать.

Ночь вползает в департамент, как жирная черная сороконожка, и требует всеобщего отдохновения.

Ни старушки, ни мундира

Я иду домой сквозь кромешную мглу и думаю: «все очень скверно». Ни старушки, ни мундира, ни капитана. По этой причине директор задержал мое законное жалованье, и так не слишком великое. Как будет подлатать мою треуголку? Она давно уже нуждается в починке, и холодный ветер время от времени просовывает в нее ледяные ладони и пальцы свои. Ну да бог с ней с треуголкой. Поговорим о капитане.

Мой друг капитан

Мой друг капитан пропал около года или чуть более тому назад. Никто не знает, куда и почему. Говорили – злые языки – что его повесили прямо на углу уже упомянутых Садовой и Гороховой. Ну не думаю, чтобы все закончилось так уж печально. Слишком уж многолюдное местечко, барышни ходят, попивая с утра пораньше свой утренний кофе и жидкий питательный шоколад, да и я любил там гулять спозаранку. Сразу скажу – я не рассмотрел. Было темно, пасмурно, поздно, и так высоко было не разглядеть. А с годами я становлюсь близорук и рассеян, и директор наш сколько раз делал мне по этому поводу замечание. А я ему: «против всесильного времени мы бессильны, ваше превосходительство, и вы – и я, даже если объединим наши усилия». Одним словом, я не думаю, что капитана повесили, как последнюю собаку или крысу, прямо вот так, на углу Садовой и Гороховой, на потеху и поругание бессовестной и бестолковой черни.

Я вообще звонил и в адмиралтейство, и покойному коменданту – а в ответ ни гу-гу. Никто ничего не знает – и про капитана и слыхом не слыхивал. В адмиралтействе сначала не брали трубку, а потом, подумав, сказали, что корабельной веревки и так на всех не хватает, а цены на пеньку на мировом пеньковом рынке взлетели немилосердно. Комендант наш покойный и вовсе ляпнул: «Не было у нас такого капитана. Разве есть на свете безымянные капитаны? Разве безымянные капитаны носят янтарные мундиры? Да такой мундир миллион рублей стоит». Миллион! Откуда у него. Ограбил полковую кассу? Нет. Не было. Не носят. Не грабил. И это говорит его лучший, можно сказать, друг! Ну, после меня, наверное. Разве ты забыл наши погромные пирушки, когда ты приказывал палить разом во все стороны с высоты всех бастионов? Разве старушка Нева не сотрясалась и не вздрагивала от нескончаемого грома, гвалта, шума, дыма, треска шрапнели и визгу картечи? Хотя я вообще-то просил зарядить все пушки леденцами. Ну и как можно не знать и не помнить, дружище. Все дрожало и гремело во славу капитана. А теперь, видите ли, болтается, дрыгая ногами, на уличном фонаре. Не болтается. Не дрыгает. Что за нелепая фантазия, право. Как можно ухлопать главного героя ни за что ни про что, даже не познакомившись с ним.

Это удивительно. Все в нашем городе, все – от седовласого генерала до изнуренного ломового извозчика, от блестящего канцлера – и до несчастной городской мыши, вооруженной метлой и заступом, чей земной путь ограничен двумя или тремя сутками обреченной непосильной жизни, наполненной трудом и ратными подвигами, все любили и обожали безымянного капитана. Барышни с ревом кидались ему на шею безо всяких там петушков на палочке. Уж и не знаю, как это ему так удавалось. Весь наш громадный богоспасаемый город – от Миллионной до Песков, от Разъезжей и до сумрачного Гутуевского острова – говорил и думал только о нем. Ну согласитесь, как тут такого повесить на казенной веревке на углу Гороховой и Садовой? Глупости, да и только. Даже и веревка – и та лопнет и оборвется от возмущения и стыда.

Пусть он побегает, попрыгает, подышит воздухом, полюбуется нашим суровым небом. Попьет вволю кофейного напитка или жидкого шоколаду из кособокой кастрюльки. Есть у него такая. А уж потом… Господи, ну кто знает, что будет потом.

Я шляюсь по городу, проедая казенные деньги, и соображаю, где он может быть в данную минуту. На Садовой? На Сенной? В казармах? Не знаю. Не знаю. Скорее, у себя дома, на Батискафной улице. Это надо проверить. Как он выглядит? Во что он одет? Мы не виделись миллион лет, наверное. Выкупил ли он свой янтарный мундир у Лизавет Петровны? Или она так и уволокла его в свою замызганную нору в Свечном переулке? Ну или где она там живет, я хорошенько не запомнил. Валяется там у себя в меблированных комнатах, среди мышиных скелетов, и любуется на янтарный мундир – как тот мерцает в темноте и переливается всеми цветами радуги.

И налюбоваться не может.

Меня вот что, господа хорошие, беспокоит. Сейчас такая, знаете ли, холодрынь. И никакие березовые и сосновые полешки не спасают. У директора прямо над столом висят, словно сопли, длиннющие поганые сосульки. И я вот думаю, а вдруг безымянный капитан, охраняя денно и нощно крутобокую крепость или Невскую башню, увенчанную ужасными огромными шарами, или горше того – священные сельдяные буяны на Гутуевском острове, распространяющие зловоние на многие версты вокруг – а вдруг бедняга капитан, стуча зубами и приплясывая от мороза – хотя приплясывать-то ему строжайше воспрещено – вдруг он так и обратится в сверкающую бессловесную льдышку? Вместе со своим баснословным мундиром и саблей?

И вот тут я доберусь до него, доехав кое-как на трамвае, и согрею своим могучим дыханием.

Если найду его, конечно. Надо найти. -

Янтарный мундир

«Вот ты расскажи мне – не унимается настырный директор – как безымянному капитану достался янтарный мундир, которого нет даже у государя?»

Что же мне известно?

Волшебный мундир достался капитану совершенно чудесным и довольно нелепым образом. Хотя трудно себе представить, чтобы обыкновенный капитан, тем более безымянный, носил бы фантастический янтарный мундир, яркий и ослепительный, как само весеннее солнце, цвета «переспелый мандарин». Янтарные мундиры простым капитанам не положены артикулом воинским. Такой мундир, возможно, вообще один на весь белый свет. Но ведь можно притворится, или подумать, или опять же вообразить, что нет-нет, случаются в нашей сумрачной и сумбурной жизни исключения, и если на такие мелочи закрыть глаза, то становится понятно – раз в жизни и безымянному капитану выпадает такое вот баснословное счастье.

Хотя может, и я вполне допускаю, это была просто случайная и опять же нелепая ошибка интендантской службы, и янтарный мундир, на создание которого ушло двадцать килограммов первосортнейшего прусского янтаря, попал не совсем туда, куда изначально предполагалось. Возможно, волшебный мундир предназначался вовсе не капитану, а его приятелю и сослуживцу – гвардейскому майору Дарлингтону, хорошему офицеру, очень известному в нашем городе своим бескорыстным злодейством и злопамятством. Эта случайная ошибка, «пустячок», как говорят у нас в департаменте, возможно, имела для нашего бедного безымянного капитана довольно печальные последствия, о которых он даже не подозревал.

Впрочем, сам капитан уверен, что тут не было ни сногсшибательной воли всемогущих небес, ни глупой и торопливой интендантской ошибки, а купил он этот мундир за весьма приличную сумму в «Магазине невероятных офицерских вещей в 3-ем проезде Заячьего острова». Ну, я ему верю. Все может быть. Это очень хороший магазин, и я сам туда сколько раз заглядывал и захаживал, приобрел там, немного поторговавшись, превосходнейшие солнечные часы. А потом магазин, в силу всеобщей мировой скорби и печали, вдруг взял да и закрылся. Часы я держу преимущественно дома, в шкафу, затем что погода как всегда дурацкая, дрянная, ненастная и пасмурная, и ничего такого они не показывают. Да и показывать нечего. Вот ведь.

А быть может, наш капитан, как никто другой, умел ловко и свободно носить подобный драгоценный мундир, непринужденно и гордо накинув его на покатое белобрысое плечо, дерзко обнажая, там где надо и не надо, свою нежную уязвимую плоть и мятежную душу.

Безымянный

В силу каких-то невероятных обстоятельств уже упомянутый майор Дарлингтон стер его бессмертное имя из всех полковых документов, да и сам бедный капитан напрочь забыл его, оставив в памяти лишь первую заглавную букву. «К»… вот и все, что от него осталось. Впрочем, с его точки зрения, его янтарный мундир был в тысячу, а то и в две тысячи раз прекраснее утраченного личного наименования. «Подобный мундир бывает только раз в жизни – говорил он – можно и потерпеть». Он сам сколько раз скромно хвастался передо мною: «Я утратил свое имя, но взамен приобрел волшебный мундир, он бывает только раз в жизни вот, полюбуйся». И я послушно и покорно любовался.

Помимо фантастического янтарного мундира, у безымянного капитана была еще одна верная неразлучная подруга, спутница бесприютной жизни – громадных размеров трехпудовая сабля. Капитан не отличался вроде бы особой физической силой, но поднимал свою увесистую подругу словно перышко, и вращал ею в воздухе, как сумасшедший вертолет. «Ты знаешь, мой друг – говорил он мне по большому секрету – одним взмахом этой здоровенной сабли я могу запросто перерубить Александрийский столп». Эти немного неосторожные высказывания, тоже, наверное, послужили к некоторым злоключениям безымянного капитана. Не потому ли у славной колонны выставили неусыпный караул? Ну, может быть, и по другим более веским и очевидно серьезным причинам. Время-то вон какое беспокойное, и директор наш не зря запирается у себя в кабинете, среди пауков и сосулек. Надо побыстрее найти капитана, и тогда все – в чем я ни капельки не сомневаюсь – вернется на круги своя.

Обретение

Я бреду по мокрой улице, уже ни на что не надеясь, вспоминая и капитана, и чудесный янтарный мундир, как вдруг под ногами обнаруживаю свою треуголку. Она лежит перед трамвайной остановкой, мокрая и несчастная, как потерянная собачонка. Ну здравствуй. Вот и она. Сейчас она затявкает, заскулит, вспрыгнет ко мне прямо на голову и зарыдает, обливая мой затылок слезами. Господи, на что она только похожа! Что скажет директор? «Ты где ее так извазюкал, скотина?» Скотина. И это мне за двадцать лет бесперебойной службы! А ведь я дворянин, на минуточку. Весь погруженный в невеселые мысли, нахлобучив поверх себя безраздельно грязную треуголку, с краешков которой так и капает мутная талая вода, я вдруг слышу позади себя ангельский голос. «Вы ли это, мой милый друг? Мой витязь? Куда вы идете? О чем задумались? Вы не узнаете меня?» О ангел. Как же не узнать тебя. «У вас такая смешная треуголка. Она похожа на вулкан». Ну конечно смешная. Ну конечно вулкан. Везувий нечистот. Я забываю все, о чем я только что думал. Цели и задачи мои меняются. Пыхтя и отдуваясь, я разворачиваюсь всем корпусом прямо на зюйд-зюйд-вест. Я роюсь в карманах, и вытаскиваю на свет божий леденечного петушка, благоприобретенного на Сенной площади. Ешь ангел, ешь. Ты голодна. Ты ешь, а я буду любоваться. Я готов идти за тобой хоть на край света, хоть за Среднюю Рогатку, если уж так надобно. Пусть ноги мои совсем отвалятся, и тогда я буду все равно ползти, перебирая локтями, как земляной червяк. А ты будешь петь, смеяться, и поглощать леденечного петушка. А Батискафная улица подождет, подождет, пусть даже до вечера. И ты, капитан, мой безымянный непутевый друг, тоже подожди меня. Господи, ангел мой, что ты тут делаешь посреди трущоб и закоулков? Среди хлипкой гармошки и забубенных песен? Веди меня. А я пойду за тобой, куда прикажешь, как распоследний безмозглый холоп, не задавая никаких лишних вопросов.

Набедренная повязка

Я очень красив от рождения. Когда я иду гулять, я люблю заглядываться на витрины и умозрительно примерять на себя всяческую одежду, размышляя, как мне подойдет вон та шинель или вон те необычайные штанцы, явно сшитые и скроенные на какого-нибудь генерала. Я зайду в магазин и скажу: «дайте-ка мне вон те штаны, на верхней полке». А они мне: «это штаны на генерала, они его ждут». А я им: «я и есть генерал». А они «ну тогда с вас сто рублей или что-то около того». Я лезу в карман, там у меня каштаны и желуди. Я говорю им «у меня нету ста рублей». А они мне «ну тогда заходите попозже». Что ж. Я зайду попозже. Да и зачем мне генеральские штаны? Наш директор, редкостная скотина, говорит мне: «Вячеслав Самсонович, на вас всевозможная одежда по неизвестной причине неизменно превращается в клочья». В целом он прав. Вот почему в последнее время я обхожусь одной лишь набедренной повязкой, каковую я купил в английском магазине за весьма большие деньги. Зачем мне, в самом деле, генеральские штаны? Пусть их натянет генерал и ведет свои полки навстречу ядрам и картечи. А потом они будет висеть в музее, страшные и дырявые, являя собой пример величайшего мужества. Куда уж мне до этих штанов.

Однажды на Большой Морской, возле одной витрины с драгоценными побрякушками, я встретил государыню. Она сказала мне: «Вячеслав Самсонович, я без ума от вашей набедренной повязки, она кружит мне голову, она оказывает на меня нестерпимое чудотворное воздействие. Я готова пойти за вами куда вам будет угодно».

Так между нами вспыхнула любовь – прямо посреди Большой Морской улицы.

Я говорю ей «государыня, но ваш священный долг, вы должны рожать зольдаттен…»

Она говорит мне «Ах оставьте меня, что вы такое говорите, такие ужасные вещи. Какие зольдаттен? Что это такое? Давайте сядем в первый попавшийся трамвай и уедем хоть на край света. Возьмем туда пару билетиков».

И так мы полюбили друг друга, сели в трамвай, который вдруг вывалился из-за угла, словно подвыпивший купец, купили пару билетиков – и отправились с ней куда-нибудь на край света.

Чернильное пятно

Бородатый швейцар наш, Алексей Петрович, провожая меня, говорит мне: «Страх расползается по нашему городу, как жирное чернильное пятно».

Я говорю ему «подумаешь, какие пустяки, знаю я их, эти чернильные пятна».

Весело щебеча и похохатывая, как легкомысленные и свободолюбивые певчие птицы, мы бежим с нею по улицам и садимся в случайный трамвай.

Алексей Петрович качает головой, словно китайский болванчик, и смотрит нам вслед.

Трамвай. Шоссе

Вдогонку

«Постойте – вдруг говорит мне вдогонку директор – мне надо вам кое-что сказать».

Господи, ну что там еще. Чертыхаясь на чем свет стоит, я возвращаюсь обратно.

Карательная экспедиция

Директор департамента вызвал меня спозаранок, когда по улицам еще бродили понурые сновидения, а я еще не успел выпить первую чашку кислого кофе и не сумел толком прийти в себя от всех своих злоключений на Сенной площади. Поиски пропавшей треуголки отняли слишком много сил, моральных и телесных, а в ушах еще стояли злобные крики уличных торговцев, звонки трамвая и свист ледяного ветра.

«Что вы можете рассказать мне, уважаемый Вячеслав Самсонович?» – спросил директор.

«Меня бьет озноб – сообщил я ему – и я не успел еще выпить первую кружку кофейного напитку».

«Это не совсем то, что я именно ожидал услышать» – перебил меня директор.

«А еще моя треуголка подверглась на Сенной площади моральным и физическим унижениям – припомнил я – посему я требую немедленно послать на Сенную площадь карательную экспедицию. Пусть все эти мерзавцы на Сенной, все как один, встанут на колени перед моей уязвленной треуголкой и попросят у нее прощения. «Прости нас, о треуголка!» И тогда я, Вячеслав Самсонович, небесный начертатель милостью божьей, отпущу им все их вольные и невольные прегрешения. «Живите – скажу я им – так уж и быть, моя треуголка вас прощает».

«Мы не можем в данную минуту отправить на Сенную площадь карательную экспедицию – сказал директор, несколько смущенный – у нас нет для этого достаточно солдат. В данную минуту все наши солдаты задействованы в Тележном переулке. У нас есть только гардеробмейстер Алексей Петрович. Но он один вряд ли выдюжит».

«Жаль» – ответил я.

«Что еще вы можете рассказать?» – спросил неугомонный директор.

«А что вы именно желали услышать?» – уточнил я.

«Мне важно знать, что вам известно о первопричине всех чрезвычайных происшествиях и необъяснимых чудесах, которые за последнее время потрясли и обеспокоили наш сияющий и бессмертный город».

Я задумался.

«Я хочу вам рассказать потрясающую историю о некоем безымянном капитане – промолвил я – который живет на Батискафной улице. У него почти ничего нет, даже имени. Все его богатство – маленький домик посреди угольных и выгребных ям, ленивый денщик, антресоли, наполненные шляпными коробками – и вот еще великолепный янтарный мундир стоимостью в один миллион рублей. Вот он-то, полагаю, и является первопричиной всех наших бед, несчастий всех и недавних потрясений».

«Как интересно – умозаключил директор – бросайте все, бросайте все ваши занятия, немедленно отправляйтесь на Батискафную улицу и выясните все, что возможно. Государь ждет от нас подробнейшего доклада. А еще лучше – приведите-ка безымянного капитана сюда, в департамент, чтобы я на него посмотрел».

«Я еще не допил свой кофе» – сообщил я.

«Кофе подождет – возразил директор – вы его, чего доброго, будете пить и мусолить до позднего вечера. К черту кофе! Одевайте вашу треуголку – и ступайте бегом на Батискафную улицу».

«Дайте мне денег на трамвай» – попросил я.

«Денег нет и не будет – отрезал директор – ступайте на Батискафную пешком».

«Я даже не знаю, где эта самая Батискафная улица – признался я – потому что забыл».

«Мне все равно – сказал директор – вспомните по дороге».

Делать нечего. Я запер свой кабинет, спустится вниз по мраморной лестнице и получил свою казенную треуголку у рыжебородого гардеробмейстера.

«На улице-то какая холодрынь – сказал сердобольный гардеробмейстер – вы бы, Вячеслав Самсонович, шинельку бы поверх себя накинули».

«Мне не нужна ваша шинелька – ответил я – мне как всегда некогда. К тому же, моя треуголка, бог даст, согреет меня».

«Ну смотрите» – сказал гардеробмейстер на прощание и спрятался внутри своей будки, словно домовитый рак-отшельник. Только одна его рыжая борода местами торчала наружу.

«В который раз – подумал я – в который раз директор безуспешно посылает меня на Батискафную улицу – а я даже не могу толком выйти за дверь. И вот еще одна попытка. Интересно, что из этого у меня получится».

Я постоял в нерешительности. Потом поправил свою треуголку, чтобы ее края растопыривались в разные стороны ровно и симметрично, и вышел на улицу – навстречу утреннему сумраку, колючему снегу и собачьему холоду.

Трамвай. Наводнение

Поспешно и неаккуратно выходя из горячо любимого департамента, выбегая впопыхах, я споткнулся о дверной порожек и упал носом в грязь. И вот, полюбуйтесь – растянулся поперек всей Лифляндской улицы. Юные барышни из писчебумажной мануфактуры, следуя в Екатерингоф – плясать вокруг майского дерева – дружно взвизгнули. Мальчишки и собаки, караулившие меня весь день у самого крылечка, принялись было дико хохотать. Когда я очнулся и открыл глаза, я снова сидел в трамвае, рука об руку с милой государыней, в некотором отдалении от занемогшего офицера. Приступы его тошноты и некстати грянувшая гастрономическая буря понемногу затихали. Слава тебе господи. Кондуктор все еще суетился возле него, не отходя ни на шаг.

«Как хорошо, что вы снова здесь, Вячеслав Самсонович – пролепетала государыня – а то я уже стала немного волноваться, куда это вы там подевались. Я и кондуктору сказала «Вячеслав Самсонович – мой неуклюжий ангел – мой спутник, моя вторая тень – пропал, а ведь только что был рядом, на этом вот самом сидении, возле окошка». А он все молчит, вздыхает и знай себе тряпкой машет». Такая, говорит, знать, у него судьба. Ну конечно, любовь моя. Вся наша жизнь проходит в напрасных хлопотах. Я вот, оказывается, некоторое время провел в департаменте, пробуя навести хоть какой-нибудь порядок среди весьма важных и таинственных бумаг. Пока вы, мой ангел, смотрели в заплаканное окошко – я успел перемолвиться с директором. Чудеса! А теперь я с вами, и сердце мое широко распахнуто. Заходите туда смелее, не бойтесь. Оно открыто для вас в любое время дня и ночи.

«Давайте сперва заглянем в Красный Кабачок – предложила она – знаете ли, такое веселое местечко. За последние минуты я сильно проголодалась». А ведь тут, наверное, недалеко. «Я не слишком-то хорошо разбираюсь в окрестностях Петергофского шоссе – сказал я – потому что я – залетная птица и вообще нечастый гость в этих краях». Государыня улыбнулась. Экий вы невежа. Все сидите в своем дурацком департаменте, бьете там баклуши, и ничего, кроме Лифляндской улицы, никогда не видели. Ну почему ж не видел. Я от природы очень даже любопытный человек. Просто позабыл, вот и все. Деменция? Ну уж дудки. Это все от голода, любовь моя. Я бы, знаешь ли, ангел мой, и сам слопал бы какой-нибудь аппетитный заморский пирожок с ливерной колбасой ну или что там у них. Кренделек какой-нибудь, усыпанный и утыканный крупнозернистой солью, словно осколками битого стекла. Тяпнул бы с размаху и голодухи кружечку-другую ледяного белого пива. Еще и еще. А то в брюхе бурчит. «Я слышу» – сказала государыня. И снова улыбнулась.

«Пока мы будем сидеть и скромно пировать в Красном Кабачке – размышляла государыня – все внешние и внутренние бури дай бог улягутся. Иначе и быть не может. Давайте укроемся там на часик от всяческих ужасов окружающего мира. А после, вдоволь наевшись, натешившись кренделями, мы продолжим наш путь. И солнце нам засияет, и ангелы будут нам петь свои песни». Но куда же нам ехать, любовь моя? В это время несчастный офицер, не в силах сдерживать себя, выплеснул на пол очередную порцию жидкого кушанья. Хорошо что государыня этого не видела. Кондуктор, едва переведя дух, устремился к переднему сиденью с мокрой тряпкой наперевес. Закипела битва. Какой он, однако же, герой! Побольше бы нам таких.

Я порылся в карманах. Пара монет, три каштана и один желудь, подобранный однажды в Павловске, на безымянной для меня дубовой аллейке – не слишком много, чтобы закатить даже самую скромную пирушку, с ливерным пирожком, сосиской и солоноватым загогулистым кренделем. Наберется дай бог на одну кружку пива. Прикидывая, как мне потратить мои скромные капиталы, я непроизвольно закрыл глаза и вдруг снова переместился в пространстве и времени.

Очнулся я, разумеется, в родном департаменте. Только уже не у порога, валяясь в виду у всей славной Лифляндской улицы – и ее двуногих и четвероногих обитателей – а опять-таки у себя в кабинете, среди неразобранных и нерассортированных бумаг. Директор, проходя мимо, обругал меня последними словами. «Вячеслав Самсонович – напустился он на меня – вы опять восседаете тут, как ленивый бурундук. За что я вам плачу деньги?» То есть как за что. «Вот ведь мегера в штанах» – с досадой подумал я. Все равно он мне ничего не платит. Директор скрылся, сотрясая коридоры отвратительной бранью, а я закурил дешевенькую драгунскую сигарету, роняя пепел на весьма и весьма важные и секретные бумаги, каждую из которых можно было бы продать на Сенной площади за миллион рублей, не меньше. Ну а зачем мне миллион, любовь моя, когда весь мир в моем кармане, вместе с желудями и каштанами.

Вот только что мне с ними делать, любовь моя, с этими каштанами. «Ну, если нам не хватает денег на Красный Кабачок, тогда махнем с вами в Монголию, а? Вы поедете со мной в Монголию, Вячеслав Самсонович? – спросила государыня и ее глаза лукаво заблестели – мы просто спросим у кондуктора, на какой остановке нам выходить». Ну вот опять она про Монголию. Почему Монголия? Что она там нашла?

«Ваше Величество – говорю – наверное, мы проскочили нужную остановку. И теперь Монголия очень и очень далеко. Ни на трамвае, ни на извозчике, ни пешком нипочем не доберемся. Кондуктор был слишком занят со своей тряпкой, чтобы нас предупредить».

«Ах как жаль – загрустила государыня – ну, если нам не суждено добраться до Монголии, тогда пойдемте все-таки в Красный Кабачок. Меня там знают и готовы отпустить еды в долг, в счет будущего. В любом случае, нельзя отправляться в Монголию на пустой желудок».

«Это разумно – согласился я – с пустым желудком в Монголии делать совершенно нечего». И мы решили для начала направиться в Красный Кабачок, который, если верить государыне, был гораздо ближе.

В это время стряслось довольно сильное наводнение. Вода быстро прибывала. Вскоре наш трамвай уже напоминал катер, плывущий сквозь безбрежное море. Волны шумели. Ветер гудел. Прямо посреди трамвайных путей лежал, чуть опрокинувшись набок, старый видавший виды броненосец. Наверное, это «Адмирал-генерал Апраксин» – подумал я. Его высокие трубы все еще дымились, как две папиросы. Хотя я мог и ошибаться. Я ведь немного подслеповат. Он лежал поперек затопленного шоссе, словно выброшенный на мелководье кит, еще подающий признаки жизни. Чья грудь еще дышит, а раздутое брюхо позеленело от водорослей и всевозможной морской прилипчивой живности.

«Дальше только вплавь» – предупредил кондуктор, прервав бесполезные занятия и упражнения с тряпкой. Вода, подумав и помешкав немного, хлынула и полезла в трамвай через открытые оконца. «Полундра!» – крикнул какой-то моряк, ездивший в город по мелким коммерческим делам. И бросился к выходу. Он с размаху бултыхнулся в холодную воду, которая так и бурлила вокруг – и куда-то поплыл, ожесточенно работая руками и ногами.

«Далеко ли тут до Кронштадта?» – крикнул он, оборотив голову.

«Достаточно» – ответил кондуктор, сверившись с замызганной карманной картой.

«Ну, тогда к вечеру буду там – уверенно сказал моряк и поплыл себе дальше – если я не поспею, командир с меня семь шкур спустит».

Кондуктор пожелал ему счастливого пути. Безымянный броненосец по-прежнему лежал на боку, поперек Петергофского шоссе, вхолостую вращая винтами и перегораживая нам дорогу.

«Вот броненосец на путях – лежит, как старый черепах» – промолвил вдруг сухопутный офицер, наконец-то опорожнивший свои внутренности – блеснул молодыми счастливыми глазами – и громко рассмеялся.

Красный Кабачок

Мы сидели с ней в Красном Кабачке, хотя я не вполне уверен, что это был именно Красный Кабачок. Я не успел прочесть ни названия, ничего. Государыня впрочем сказала что это он и есть, и этим надо бы гордиться и вообще какое чудо и просто фантастика, что мы сюда попали. «Ты должен обязательно увидеть Амалию Ивановну – предупредила она – как увидишь, обязательно поклонись ей и поцелуй ручку». Высокая старуха, бывшая прусская гренадерша, прямая и длинная, как трамвайная рельса, прислуживала нам. Это и была знаменитая Амалия Ивановна Кессельринг, между прочим видавшая Наполеона. «Вот прям как тебя, голубчик – прошамкала она, беззастенчиво разглядывая меня – я в него стреляль, а он говорит мне «не стреляй в меня, Амалия Ивановна, я бессмертен».

Я, как и советовала государыня, поцеловал ей сухую и жилистую обветренную руку, пропахшую табаком и порохом, и Амалия Ивановна расцвела от счастья.

«Ишь, какой сладенький – прохрипела она – у нас в полку таких не было».

«Вот еще не хватало – подумал я – на меня положила глаз столетняя старуха, вроде как баба-яга».

«Он небесный начертатель» – промолвила государыня.

«Небесный начертатель… – восхищенно промямлила Амалия Ивановна и снова бесцеремонно и придирчиво оглядела меня с головы до ног – небесный начертатель… небесный начертательных… чудно… чудненько… а что это такое?»

«Я прокладываю морские и небесные маршруты – представился я – от сих и до сих