Курсант. Назад в СССР 12

Глава 1

Я снова обвел взглядом зал ресторана, но не разглядел Анатолия среди посетителей.

– Он ушел, – растерянно пожала плечами Варя.

– Как – ушел? – зачем-то переспросил я. – Без тебя? Что сказал?

– Да ничего, – нахмурилась девушка, а в глазах ее промелькнула тревога. – Андрей, ты думаешь, это он? Он и есть Литератор? А я ведь с ним…

– Пока рано утверждать, – я плюхнулся на стул, Света присела рядом, – хотя много подозрительного в его поведении.

– Ты меня пугаешь… – прошептала Варя и подалась чуть в мою сторону, всем своим видом показывая, что ищет от меня поддержки, но, получив в ответ пристальный взгляд Светланы, опустила глаза и спросила. – Скажи прямо, ты его подозреваешь?

– Подозреваю – это громко сказано, но с ним точно надо держать ухо востро. Возможно, он – не наш серийник, но есть факты и не в его пользу…

– Что ты имеешь в виду?

Я пристально посмотрел на Варю, её встревоженное и одновременно заинтересованное личико. Всё равно ведь рассказывать придётся.

– Рубилин был инкогнито на юбилее заведующей, при этом оттуда спешно ретировался в момент убийства, а мне сказал, что следил за тобой…

– За мной? – Варя заерзала на стуле. – Но зачем?

– Ревнует, говорит.

– Ну, это на него похоже, – выдохнув, кивнула Соловейчик.

– Надеюсь, что это так… Теоретически – он мог прикончить юбиляршу. Это первое. Во-вторых, он имел доступ к кинжалу твоего отца, который висит на стене, и мог прирезать им балерину Завьялову.

– Ну вот! Что ты такое говоришь? – всплеснула руками Варя. – Орудие убийства – кинжал моего отца?

Я не стал рассказывать Варе, как снял мерки с холодного оружия в кабинете Светлицкого и сверил параметры с данными судмедэкспертизы, а лишь уклончиво ответил:

– Рана на теле балерины действительно оставлена обоюдоострым клинком. Про кинжал твоего отца – это лишь предположение.

– А Парамонов? Толя и его тоже убил?

– С директором швейной фабрики Анатолий был лично знаком. Имел какие-то делишки по своим мутным торговым делам. То есть, отрицать такую возможность нельзя.

– От твоих слов, Андрей, у меня мурашки по коже… – Варя поежилась.

– Тебе не о чем беспокоиться, Толя явно в тебя до сих пор влюблен, – я сжал плечи и вытянул голову, как бы изображая, как Рубилин носится вокруг неё. – А вот ты для чего его возле себя держишь – непонятно…

Варя хотела что-то ответить, но, взглянув на Свету, не стала откровенничать, лишь многозначительно хмыкнула и пожала плечами, мол, это нормально, когда у красивых девушек – обеспеченные ухажеры.

А я продолжил уже совершенно серьёзным тоном:

– У меня к тебе необычная просьба, Варвара. Ты встречайся с ним, как ни в чем не бывало. Тебя, – я выделил это слово, – он явно не тронет.

– Ну не знаю… Если он убийца…

– Ты же сотрудник, – продолжал увещевать я. – И потом, это ради твоего отца. Ведь Литератор его подставляет. Кто, как не ты, заинтересован в его поимке? Да что я объясняю, сама все понимаешь.

– Понимаю, – кивнула Варя. – Если это он, я сама лично его засажу!

Глаза девушки сузились, тень страха на лице сменилась на решительность. Все-таки Варвара – крепкий орешек, мое уважение к ней усилилось.

– Вот и замечательно! У тебя отпуск. Сможешь побольше времени проводить с Толей, и держи нас в курсе происходящего. Главное, чтобы Рубилин ни о чем не подозревал.

– И все-таки… – Варя поджала губы, – как-то не укладывается в голове. Толя – и вдруг убийца. Вы же его не знаете. Он мягкий и добрый, его муха может обидеть. Хотя иногда выходит из себя и становится как бы другим человеком.

– И часто он другим становится? – насторожился я.

– Видела пару раз, – пожала плечами Варя.

– Люди могут притворяться и проживать двойную жизнь, – вмешалась Света, она даже немного прониклась к Варе, сочувствуя, что той придется играть роль подруги для человека, который, возможно, является серийным убийцей.

– Да какой из Толи притворщик? – пожала плечами Варвара. – У него по лицу читать можно. Он когда врет – краснеет. Хотя…

Девушка задумалась, словно заново прокручивала в голове весь свой опыт взаимодействия с «женишком», взглянув теперь на события совершенно по-новому.

В воздухе повисла пауза. Каждый размышлял о своем.

– Я смотрю, вы заскучали? – возле нашего столика неожиданно вырос Рубилин с бутылкой коньяка.

Варя вздрогнула.

– Ты куда пропал? – как ни в чем не бывало улыбнулся я.

– Ходил за нормальным напитком, – просиял он, торжественно размахивая бутылкой (это оказался не коньяк, а виски “Кинг Георг 4” – и правда большая редкость в СССР). – В меню его нет, но для особых гостей, я знаю, у них всегда припасено. Официант виски зажилил, пришлось переговорить со старшим. Он любезно согласился нам уступить бутылочку.

– Цена, наверное – космос, – поддержал я разговор, как бы подчёркивая с уважением широкие возможности завсклада Рубилина.

– Да ерунда, – широко развел руками Толя, не в силах удержать кривой улыбки. – Я угощаю…

– А мы разве особые гости? – Варя удивленно приподняла бровь.

– А как же, – подмигнул Толя, в его глазах уже не было недавней тревоги и беспокойства, а играла бравада добытчика.

– Не знала, что заведующий складом горторга – привилегированная должность, – Варя проговорила это мягко и игриво, будто ради шутки, но при этом продолжала пристально смотреть на Рубилина, будто вопрошала: «кто же ты такой, суженый-ряженый?».

– Да я-то что? – отмахнулся Толя. – Это вы – гости важные. «Москва» и прокуратура. Я поведал, кто за четвертым столиком сидит, и мне быстренько нужную бутылочку принесли, а не то пойло, что у нас на столе.

– С каких это пор армянский коньяк пойлом стал? – фыркнула Варя, надув губки.

* * *

На следующий день, ближе к полудню, Федя зашел в кабинет, что-то гордо неся под мышкой.

– Вот, смотрите! – изрек он и положил на стол перед Гороховым стопку отпечатанных листочков. – Я тут в дом литераторов наведался, справки кое-какие навел насчет взаимоотношений Светлицкого с писательской братией и рукопись рассказа вам принес.

– Что за рассказ? – вскинул на оперативника бровь Горохов. – Светлицкого?

– Нет, Ковригина Сильвестра Велиаровича! Того самого, что в недругах у Светлицкого числится. Поговорил с начальницей этого самого литературного дома.

– Заместителем председателя союза писателей? – уточнил я.

Именно её я расспрашивал, представившись начинающим писателем, около недели назад. И именно она ничтоже сумняшись показала мне ту анонимку, где Светлицкого обвиняли в плагиате.

– Ага, с ней самой, с Антониной Арсеньевной Шишкиной. Так вот, – бойко продолжил Федя, – я рассказал ей про недавнее покушение на жизнь Всеволода Харитоновича. Сказал, что, мол, расследую это дело. О том, что Ибрагимов коньки отбросил и дело прекращено за смертью подозреваемого – умолчал. Поспрашивал, кто мог желать зла местной знаменитости. Она сказала, что явных врагов у Всеволода Харитоновича нет, про анонимку рассказала, которую Андрей забрал, а потом вдруг будто вспомнила, что был у них некий Ковригин в Союзе писателей, которого потом исключили голосованием.

– И что? – недоуменно жевал нижнюю губу Горохов.

– А то, что его исключили по инициативе – угадайте, кого!

– Светлицкого? – в один голос предположили Света и Катков.

– Совершенно верно, – кивнул Федя. – Вот и мотив есть. Ковригин – тоже писатель, но карьера его не задалась почему-то. А потом вообще убрали его из профессионального сообщества – обидно поди. Ему и на работу обычную пришлось устроиться. У нас хоть и есть статья за тунеядство, но писателей, художников и прочих танцоров-музыкантов, которые в своих творческих союзах состоят, не трогают, они при деле. Да и деньги, оказывается, они там получают немаленькие.

Погодин сделал паузу, а затем провозгласил:

– Антонина Арсеньевна мне рассказала, что платят им от двухсот пятидесяти до восьмисот рублей за страничку. Представляете?

– За лист? – въедливо, по давней привычке, уточнил Алексей.

Внимательность, нужная для работы криминалиста, давно стала постоянной чертой его характера.

– Ну, за лист. Слушай, какая разница, как назвать! – возмутился Федя, которому не дали спокойно посчитать деньги в чужом кармане.

– Это за авторский лист, – поправил его Катков. – Условная издательская единица, в нем сорок тысяч знаков, вроде.

– А-а… – немного разочарованно протянул Федя, будто сам намеревался в ближайшем будущем писать книги и зарабатывать. – Я-то думал, за листочек, а в книге пять сотен таких…

– Ближе к делу, Федор, – подстегнул его Горохов. – Ты не бухгалтерия, чтобы чужие деньги считать.

– Я это к тому, что Светлицкий, фактически, лишил Ковригина заработка и уничтожил его как писателя, убрав из сообщества. И мы о таком не знали. Чем не мотив?! Он мог убивать по сюжетам книг своего врага, чтобы его подставить. Но мы не повелись на его правила, сделали вид, что не уловили серийность и связь с книгами Светлицкого. И тогда – тогда он решил убрать мэтра руками Ибрагимова.

– Интересная версия… – Никита Егорович сосредоточенно что-то черкал на листочке, будто записывал за Погодиным, но приглядевшись, я увидел лишь палку-палку-огуречик. Шеф размышлял, а его рука с карандашом жила отдельной жизнью.

– Верно все рассчитал! – продолжал продвигать свои мысли Федя. – Ибрагимов убивает Светлицкого, мы начинаем вникать в это преступление, находим связь его романов с сюжетами убийств – и вешаем их на него посмертно. Светлицкий мертв и навеки опозорен.

Он хлопнул ладонью о ладонь, мол, дело-то верное было.

– Слишком кровожадный у тебя получается писатель Ковригин, – Горохов закончил рисовать и теперь грыз кончик карандаша, скептически щурясь на Федю. – Одно дело, работы лишиться, другое – людей убивать. Как-то натянуто получается…

– Это еще не все, – Погодин похлопал по принесенной им рукописи. – Вот почитайте рассказ Ковригина, который по некоторым причинам нигде не напечатали…

Шеф взял в руки машинописные листочки и принялся читать вслух. В рассказе, который назывался «Жизнь и смерть большого человека», говорилось о некоем чиновнике, который брал взятки. Все бы ничего. Вот только звали главного героя – Темницкий Всеволод Христофорович.

– Прямой намек на нашего Всеволода Харитоновича, – озадаченно покачал головой шеф. – Собственно говоря, почти кляуза.

– Вот! – поднял указательный палец Федя. – Он про него рассказ накатал, почище крокодиловского фельетона, явно намеревался репутацию подмочить, там дальше почитайте… В нем говорится, что главный герой был мерзкий человечишка. Хуже спекулянта.

– Ну и что? Подумаешь, имя похоже, – продолжал гнуть позицию скептика Горохов. – Наш писатель не взяточник, как это к нему относится?

– А вы дочитайте, – настаивал Федор, – там в финале-то героя выгнали с работы, как и нашего писателя.

– «Нашего» писателя на пенсию отправили, – уточнил я, – совсем наоборот, не за взятки, а за то, что совал нос куда не надо… Правду искал.

– Это он тебе так сказал? – уставился на меня Погодин.

– Ну да…

Федя покачал головой как-то осуждающе, так что мне даже захотелось его одёрнуть, но я сдержался. Чего не вытерпишь по долгу службы – пусть договаривает свои мысли, не буду его сбивать.

– Это его слова. А как на самом деле было, мы же не знаем. Вот откуда у Светлицкого шикарная квартира, мебель, кабинет и дорогой заграничный алкоголь всегда в наличии?

– На гонорары купил, – пожал я плечами.

– Зачем?

– Как зачем? Заработал и купил. Квартиру дали по ходатайству Союза писателей.

– Угу… – кивнул Федя, будто бы соглашаясь, но, судя по хитрой физиономии, он явно припас какой-то аргумент. – Только у нас в стране на широкую ногу жить не принято. А тут вдруг бывший милиционер сразу роскошью оброс. Всю жизнь, значица, был обычным тружеником правоохранительной системы, и бац! В барчуки записался… В столбовые дворяне выбился, как в «Колобке».

– В «Золотой рыбке», – поправил его я.

– Да какая разница? – всплеснул руками Федор. – Не кажется ли вам странной такая перемена в самосознании советского гражданина?

– Немного кажется, – кивнули мы.

– А я вот думаю, что не менялся он вовсе, – Федор, наконец, сел на стул и, откинувшись на спинку, продолжал вещать, будто учитель на уроке, – всегда Светлицкий падок был на элементы красивой жизни. И будучи в БХСС, наверняка, рыльце в пушок обмакнул. Еще там, на службе, он почву к материальным благам готовил.

– Это надо проверить, – поддержал версию Горохов, кивнув мне, – переговорить с бывшими сослуживцами аккуратненько.

– Сделаем, – откликнулся я, а Федя продолжал.

– Мое мнение – покушение на Светлицкого организовал Ковригин. И… возможно, он и есть наш Литератор.

– И все равно, как-то притянуто за уши получается, – шеф стал мерить шагами кабинет, шурша листочками рассказа, будто хотел там найти разгадку на все наши вопросы.

Один из листков выпал. Его с проворством тучной панды подхватил Катков. Хотел отдать его шефу, но тот лишь отмахнулся, пробегая глазами другие листы.

Катков положил фрагмент рукописи себе на стол, и машинально стал его читать.

– Погодите! – вдруг воскликнул он. – Буквы мне знакомы!

– Как это? – навострил ушки Федор. – Антонина Арсеньевна заверила, что рассказ нигде не печатался, мол, сатиру с намеком на их литературного гения ни один журнал не взялся издавать.

– Я про знаки, а не про содержание, – Катков схватил лупу и, шурша листочками, стал сравнивать какие-то документы между собой.

Мы сгрудились у его стола.

– Отойдите! – возбужденно затряс он головой. – Свет не загораживайте!

Мы сделали шаг назад, а Горохов встал позади Алексея, не отступил, лишь голову в плечи втянул.

– Вот! – воскликнул криминалист. – Смотрите!

Он положил три листа рядом, внахлест, предлагая нам сгорбиться над ними.

– Алексей, – скривился Горохов, нехотя фокусируя взгляд на листочках, – мы тебе верим, говори, что нашел!

– Рассказ Ковригина, анонимка на Светлицкого и письмо, в котором зашифровано было слово «ПРИХОДЬКО», отпечатаны на одной пишущей машинке.

– Это точно?! – потирал руки шеф, все еще не веря своему счастью.

– Зуб даю! – выпалил Катков, а потом поправился: – Я хотел сказать «так точно»!

– А я вам что говорил?! – чуть ли не прыгал Федор. – Брать надо этого Ковригина.

Он похлопал по висящей на поясе кобуре.

* * *

– Ребят, а почему я?.. – Сашок, наш водитель, заискивающе пожал плечами, вцепившись в руль служебной «Волги».

– Не ссы, Саня, – похлопал я его по плечу, – ты просто пойдешь и узнаешь, дома он или нет. А дальше мы подключимся.

Мы стояли возле облезлого двухэтажного особняка, переделанного под коммунальную квартиру. В одной из комнат первого этажа дома, по нашим сведениям, проживал Ковригин.

– Так идите сразу вы, – водила обвел нас с Погодиным просящим взглядом, его усы уныло повисли, а чуть оттопыренные уши залились краской.

– А вдруг его дома нет, – парировал я. – Тогда караулить придется, а соседи могут предупредить писаку – мол, за вами из милиции приходили, искали с собаками. Сам знаешь, какие в коммуналке ушлые и вездесущие соседи.

– Так я-то тоже из милиции, – расправил плечи Сашок, но зацепил рукой клаксон. Волга коротко, но громко просигналила.

– Тише ты! – прошипел я, выглядывая в окно.

Хорошо хоть, припарковались поодаль, и никто из дворовых не обратил на нас особого внимания. Лишь один алкаш ускорил шаг и исчез в парадной двухэтажки, что-то пряча за пазухой. Пузырь, наверное.

– Простите, – закивал водитель, а я продолжил инструктаж.

– Из нас всех, Сань, ты меньше всех похож на милиционера. Без обид. Несмотря на усы, вид у тебя моложавый и придурковатый, совсем как у меня в молодости. То, что надо… Не обессудь, нам нельзя палить контору, поэтому ты представишься молодым писателем.

– И про что же я пишу?

– Ты – прозаик.

– Про кого? – свел брови Сашок.

– Тьфу ты… Короче, если Ковригин дома, скажешь, что написал рассказ и хочешь его показать опытному писателю. Жаждешь оценки мэтра – то есть, большого мастера. Чтобы оценил, подсказал, направил. Мол, адрес узнал из справочного бюро. Он тебя, конечно, пошлет в… Союз писателей, а может, и не пошлет. В любом случае, скажешь, что рукопись дома, и завтра занесешь, да и слиняешь. А тут уж мы подключимся. Усек?

– Ага… – кивнул водитель и вздохнул. – А можно мне пистолет?

– Нет, ты же безобидный писатель, книжный червь, так сказать. Человек творческий и немного не в себе. Будет очень странно, если из-под рубахи у тебя будет что-то выпирать. У писателей обычно ничего нигде не выпирает. Их только муза интересует, а она у них лишь в голове обитает, – я постучал себе по темечку. – Да ты не бойся. Если что, мы рядом…

– Легко вам говорить, а мне один на один с ним… А что, если он того? Меня? А?..

– Ты не перегибай, Ковригин же не рецидивист-разбойник, а писатель. Коллега твой.

– Знаю, какой он коллега, – поджал губы водитель, – это он всех убил?

– Кого это – всех? – попробовал я повалять ваньку.

– Андрей Григорьевич, – покачал головой водитель. – Думаете, я не знаю, на кого вы охотитесь? Вы ищете серийного убийцу, а Ковригин этот, получается, у вас подозреваемый.

Вот ведь, внимательный кадр оказался.

– Тише ты, – шикнул я, хотя нас никто в машине не мог услышать, – ты советский милиционер, Александр, так что давай… Вперед, за Родину.

– Вас не поймешь, то я милиционер, то не похож на него.

– Похож – не похож, а зарплату тебе государство платит за охрану от преступных посягательств. Все, давай! Комната номер тринадцать.

Я вытолкнул водителя.

– Ещё и тринадцать… – суеверно вздохнул Саня и даже украдкой перекрестился, когда выбрался из недр автомобиля.

А потом, склонившись, сунул голову в открытое окошко и прошептал:

– А как рассказ-то называется?

– Какой рассказ? – не понял я.

– Ну… который я написал.

– Ёшкин-матрёшкин, Саша! Какая нафиг разница? Придумай сам, чтобы не запутаться…

Тот потоптался на месте, соображая, но через две секунды сунулся снова:

– У меня с фантазией все глухо…

– «Репка» пусть будет, – отмахнулся я.

– Так это же сказка такая есть.

– Тогда «Советская репка», – поправился я. – Все, шагай. И рубаху ровнее заправь, ты же не водила, а писатель… Интеллигент, мать его за ногу.

Саша вздохнул и поплелся в сторону коммуналки.

– Блин, Андрюха, – покачал головой Погодин. – Он и на писателя-то не очень похож. Раскусит его Ковригин, как пить дать. Может, я его подстрахую? А?..

Глава 2

Саня, ловя затылком наши с Погодиным взгляды, зашел в подъезд. Солнце скрылось за его спиной, придавленное мрачной дверью на ржавой пружине, и он очутился один на один с коммуналкой.

На площадке первого этажа Саша уперся во вторую дверь, не такую массивную и основательную, но заросшую сбоку застарелыми «бородавками» дверных звонков.

Возле каждой кнопки значились обычные советские фамилии: Гейнц, Исмаиловы, Пельш, Мехельсоны, а под всеми под ними красовался простой и понятный «Ковригин».

Саня сглотнул, вытер рукавом лоб и решительно надавил на нижнюю кнопку. Палец врезался в слой слипшейся пыли, уже почти что грязи. Эту кнопку явно давно не трогали, и звука, что логично, тоже не последовало. Водитель нажал снова, но ответом был лишь глухой звон посуды за дверью, чьи-то рутинные маты и мяуканье кота между делом. За филенкой двери явно кипела жизнь…

Саня потоптался, повздыхал и решился на некоторое преступление – нажал на другую кнопку, повыше. Через некоторое время дверь распахнулась, а на пороге появилась бабуля в косынке цвета горелого сахара и с ведром в морщинистой, но крепкой, как советская швабра, руке. Косынка чуть сбилась, напоминая фарцовую бандану, один глаз пенсионерки был сильно прищурен, отчего она походила на пиратку, не хватало только попугая на плече и трубки в зубах.

– Здравствуйте, – лишь успел произнести водитель, как бабка, не дав ему договорить и изложить цель визита, обернулась вглубь завешенного бельем, как фрегат парусами, коридора и прокричала:

– Люськ! А Люськ! К тебе хахаль припёрс-си!

– Извините, – возразил было Саня, – но я к товарищу…

– Вынеси воду, раз пришел, – снова оборвала его «пиратка» и мигом всучила ведро. – Под куст вылей, Исмаиловы опять уборную заняли, не дождёс-си…

Саша не стал отнекиваться и исполнил просьбу, сбегал и выплеснул сомнительную жижу (внутрь ведра заглядывать он побоялся) под многострадальный куст сирени. Судя по повислым ветвям, под него частенько что-то выливали, и точно не удобрения.

Когда вернулся, на пороге его уже встречала Люська. Деваха видная, в прямом смысле слова, на полголовы выше водилы, молодая, но с мужицким лицом и фигурой шпалоукладчицы.

– Ты кто? – недоуменно уставилась она на него.

Сашок опять раскрыл было рот, но, пока он робел и собирал слова, намереваясь пояснить, что он начинающий писатель, за спиной Люськи вырос мужичок в потрепанных трениках, тельняшке и с гнутой беломориной в желтых зубах.

– Я не вкурил, Люся, кто это? – мужичок выпустил клубы дыма, как волк из «Ну погоди», и с претензией уставился на деваху. – Ты что, это самое? Опять за свое?

Ростом он был не велик, но в плечах оказался пошире своей дамы, и голос у него грозный и недовольный, а рука в синюшных наколках по-хозяйски обнимала необъятный складчатый стан Люськи.

– Я к товарищу Ковригину! – выпалил наконец Саша, намереваясь решительно протиснуться в квартиру.

Ему это даже удалось. Граница щербатого порога была пересечена.

– Да не знаю я его! – пятилась Люська. – Марфа все выдумала! Не мой он хахаль!

– Ага! Как же! Заливай больше! – надувался ревностным гневом мужичок. – Только-только Петьку отвадил! А теперь еще и этот! – рыкнул «морячок», плюнув папиросой в визитера.

– Это недоразумение, товарищи, – пробормотал Саша, увернувшись от летящего бычка и натягивая глупую улыбку. – Я писатель, я…

Хрясь! «Морячок» с ходу зарядил ему в глаз. Сане показалось, что на миг стало светлее от посыпавшихся искр, он даже разглядел в глубине темного коридора велосипед и висящие на стене тазики.

Парень отшатнулся, выбираясь за фронт порога в парадную.

– А с тобой я позже разберусь, курва! – мужичок дернул Люську за руку, втаскивая ее в глубь квартиры, и захлопнул перед носом ошарашенного водителя дверь.

Сашок какое-то время так и стоял, схватившись за глаз, отчаянно хлопая вторым, как одноглазая сова на суку, и слушая приглушенные звуки ругани за дверью.

Но больше не пытался проникнуть в человейник.

– Черт знает что! – с досадой прошипел он и ретировался.

Вернулся дёрганым шагом к машине, где спешно юркнул на водительское место.

* * *

«Раненый» Сашок поведал нам о своих приключениях во всех красках, показывая назревающий фингал, и даже взывал к постулатам уголовного кодекса, мол, не положено по закону советских милиционеров посреди бела дня избивать, наказать надо дебошира по всей строгости.

– Накажем, – заверил я, – ты только скажи, дома Ковригин или нет?

– Я не знаю, не успел проверить, – водила беспомощно пожал худоватыми плечами, не справлявшимися с тяготами милицейской жизни. – Там сумасшедший дом какой-то, ведра с помоями выдают и в морду сразу бьют, я туда больше ни ногой.

– Ладно… – я выпустил из-за пояса рубаху из ткани в легкомысленную полоску, прикрывая кобуру, благо крой типовой советский – просторный, и без труда скрыл оружие на ремне. – Я пойду.

– Будьте осторожны, Андрей Григорьевич, там гном в тельняшке сильно злой. Вроде ростом неказист, а кулак, как молот.

– Разберемся, – хмыкнул я, оценивая свои актерские способности. – Сидите и не высовывайтесь. Моя очередь писакой притвориться. Эх… Хотелось все по-тихому сделать, а получается как всегда…

Через минуту у нужной двери с местами прожженными кнопками звонков стоял я. Позвонил сразу в несколько квартир. Заходить, так с музыкой, чего уж теперь…

Дверь и правда открыла бабка в сбившейся косынке, будто дежурила в коридоре. Сходу окинула меня подозрительным взглядом, примеривая на роль хахаля для Люськи. Видно, не подошел, потому что она недовольно буркнула:

– Чё нать?

– Добрый день, мадемуазель, – улыбнулся я по-интеллигентски, то бишь, по-писательски, – мне бы коллегу своего увидеть, товарища Ковригина.

– Не пущу, алкаш! – вдруг перегородила дорогу дряблой, но уверенной грудью хозяйка. – Ходют тут всякие!

Кем только меня ни называли за две мои жизни, но алкашом – в первый раз, даже обидно стало…

– Да какой же это алкаш, баба Марфа! – к нам подтянулась Люська, меряя меня от ботинок до макушки игривыми, как у располневшей козочки, глазками. – Ты сослепу разве не бачишь? Он же выбрит и гладок, как моя новая кастрюлька. Проходите, товарищ…

Я вежливо оттеснил бабушку, но напоролся на второй кордон. Коренастый в тельняшке с подозрением поглядывал то на меня, то на восторженное выражение лица своей пассии, которая явно ко мне благоволила и, завидев прилично одетого молодого мужчину, пускала в моем направлении флюиды.

Судя по всему, Люся была женщиной доброй, безотказной и всегда была рада гостям противоположного пола, чем очень злила «морячка».

Тот, наливаясь пунцом, на правах «владельца» Люськиного тела пробурчал:

– Вали отсюда, паря, вам тут медом, что ли, намазано?!

– Ковригин где? – не выходя из образа гладкой и интеллигентной «кастрюли», как можно мягче спросил я.

– Ты чё, не вкуриваешь? Пшёл прочь, грю! – мужичок привычным движением отправил свой дутый кулак мне в глаз.

Вжих! Я столь же привычно уклонился, а пролетарская рука в нетрудовых наколках провалилась в пустоту.

Мои пальцы невольно сжались в кулак, готовый выдать ответку, но избивать советских граждан, да еще и в таком общественном месте, как коридор коммуналки, негоже. Тогда я сшиб оппонента подсечкой.

Бум! Тот плюхнулся на пятую точку, ухватившись попутно за Люську. Та пошатнулась и смела висящий на стене велосипед и пару тазов. Грохот стоял такой, будто фашисты напали.

Из соседних комнат высунулись жильцы, а бабка запричитала, что хулиганы погром устроили.

«Морячок» вскочил и хотел было взять реванш. Вид у него был решительный, хоть и придурковатый.

Пришлось урезонить его пыл тычком в живот, раз русских слов с подсечками не понимает. Подвывая, он картинно сполз по стеночке, но снова дернулся, и тут же напоролся на мой кулак. Глазом. Обмяк после.

Эх… Хотелось, чтобы без видимых телесных, но не вышло, синяк-то явно будет. Что ж – зуб за зуб, глаз за глаз. Вот Сашок-то обрадуется…

А Люська в это время потянула меня за рукав:

– Пойдемте пока, он ведь всю коммуналку сейчас разнесет.

Но разносить коренастый ничего не стал. Сидел, очухивался. Пока он скулил и охал у стеночки, женщина уволокла меня к себе в комнату и плотно притворила за собой дверь.

– Скажите, – придавила она меня своим станом, заставляя сесть на диван в комнатке с обоями в потертый горошек. – А вы правда писатель?

– Я на заводе работаю, – гордо ответил я, осматриваясь, – а в свободное время рассказы пишу.

В моем представлении каждый уважающий себя писатель в СССР должен был начинать свою карьеру именно так. Из производственного цеха, через публикации в какой-нибудь местной заводской многотиражки типа «Верный литеец» или «Октябрьский гудок», в мир большой литературы.

– Так все же, где товарищ Ковригин?

Смутить меня и сбить с цели Люся, конечно, не могла.

– Нет его, – вдруг выдала хозяйка комнаты, – он редко здесь появляется.

– Вот как? Очень жаль. А я ему свой рассказик хотел показать… Где же мне его найти?

– Хотите чаю? – улыбалась во всю ширь круглого, как у Алёнушки, лица женщина, девушкой ее назвать язык не поворачивался, хотя по возрасту она была близка к студенческой поре.

Артачиться я не стал, разговор следовало переводить в доверительное русло, чтобы выведать как можно больше интересующей меня информации.

– С удовольствием выпью чашечку, – улыбнулся я в ответ.

Но вышло слишком приветливо, и мою улыбку Люська истолковала как зеленый свет к ее будущему замужеству, ну или, по крайне мере, к отношениям.

Она налила из мельхиорового электрического чайника (на ее счастье, он только вскипел) две кружки-бадьи кипятка, предварительно плеснув туда заварки из чайника поменьше – фарфорового, с рисунком ягоды-малины.

Не успел я опомниться, как из магнитофона на подоконнике уже лилась задорная песенка про малиновку и ее голосок, про забытые свидания и березовый мосток.

– Как вас зовут? – осведомилась хозяйка, придвинувшись ко мне поближе через стол, расположившись и обтекая табурет напротив, обтянутый вязаной паутинкой. Его сидушка утонула в телесах женщины, ножки жалобно скрипнули, но выдержали. Известно, что советские табуреты – самая крепкая в мире мебель, еще и девяностые переживет, а в моем времени перекочует на дачи – и там будет здравствовать.

– Простите, Люся, забыл представиться, Славик…

В это время за стенкой что-то ухнуло или пыхнуло. Звук такой, будто маленький взрыв, но без видимого ущерба. Следом раздался женский вопль:

– Баба Марфа! Вы опять! Да сколько можно?! Вы нас всех угробите! Мало вам участкового!

– Что это? – насторожился я.

– Не обращайте внимания, Слава, – женщина кокетливо закинула ляжку на ляжку, табурет опасно покачнулся, но снова выдержал. – Это баба Марфа спички экономит.

– Не понял…

– С войны еще у нее привычка эта дурацкая осталась, вот и поджигает газовую конфорку о другую конфорку. Если две кастрюльки поставить надо, она одну спичкой воспламеняет, а на второй газ выпускает, пока тот сам не загорится.

– А участковый причем? – разговор уходил немного в другое русло, но что уж тут сделаешь, меня разбирало любопытство.

Да и гостеприимная хозяйка пусть немного отвлечется от моей персоны.

– Да там такая история, – Люся с шумом отхлебнула чай, – однажды она форточку открыла, и так же газ включила на второй конфорке. Ветерок, видать, протянул его в сторону, и он успел на кухне накопиться, прежде чем вспыхнуть. А потом – бах! И Марфу в окно вынесло вместе с рамой. Упала она на куст сирени пышный, тот спружинил и, представляете, спас ее. Что тут было! Скорая приехала, а у Марфы ни одной царапинки. Так не бывает – вот что сказали врачи и все равно забрали Марфу в больницу искать хоть какие-то ранки.

Она посмотрела в сторону своего окошка, которое выходило, видно, в ту же сторону, и продолжила:

– Пришел участковый, мы ему все рассказали, а он не верит, мол, это вы старушку решили угробить, газ включили. Мы ему и яйца на потолке показали…

– Что?

– Так это Марфа в кастрюльке варила, – совершенно спокойно пояснила Люся, – они там четко отпечатались, и про экономию спичек поведали, а он одно твердит, что, мол, мы бабкиной жилплощадью хотим разжиться, изводим ее. А дальше что, вот сюжет! Он полез экспериментировать с плитой. Но не такой умелый, как Марфа, оказался, склонился низко над конфоркой. Брови и ресницы сгорели вместе с фуражкой. Убёг и протокол составлять не стал, пригрозил, что квартиру нашу на учет поставит как есть, и бабушку в обиду не даст… Да кому она нужна, Марфа наша?! Подумаешь, я разок ей в компот соли насыпала, так это за дело было. Она таз так повесила в коридоре, что когда ко мне мужчи… гости приходят, впотьмах обязательно его цепляют, тот по полу грохочет, и вся квартира знает, что ко мне пришел кто-то, никакой личной жизни. Ох, Слава, как же я устала… А у вас своя жилплощадь имеется? Вы не представляете, как тяжело интеллигентной девушке жить бок о бок с этими… – Люська скривилась и кивнула в сторону коридора. – С их извечным недовольством, среди носков дырявых и старых тапок, и с очередью в уборную.

– А как же ваш муж? Тот, что в тельняшке?

– Ха! – всплеснула холодцовыми руками Люся. – Да какой он мне муж! Сосед просто.

– Судя по его поведению, я подумал, вы близки, – уловив женские чаяния, я играл в жилетку психолога, дабы вывести информатора на нужный уровень доверительных отношений, все-таки про местоположение Ковригина я еще не успел узнать.

– Скажете тоже, – подхрюкнула Люська, – запотевший стакан с водкой – самое близкое ему существо! Давеча он за мной в ванной подглядывал в щелку, я ему говорю, заходи уже, коль невтерпеж, а он мне, представляете, что заявил? Мол, недосуг, а смотрит он, чьим я мылом моюсь… Вот мужики пошли!

За несколько минут чаепития я узнал всю подноготную рядовой советской коммуналки. Со времен, когда хотели «уплотнить» профессора Преображенского в подобных жилых помещениях, призванных ускорить индустриализацию и урбанизацию, утекло много воды, и первоначальный негатив утек вместе с нею в Лету. В коммуналках народились целые поколения, которые и не знали, что такое жить в отдельной квартире. Эти дети ходили друг к другу в гости в соседние комнаты, играли в войнушку и дрались бок о бок против чужаков из соседних дворов, вместе проводили время и дома, и на улице и становились больше, чем друзьями. В советской коммуналке дружат, ведут кухонные беседы, обсуждают политику, смертельно ссорятся и тут же мирятся, скандалят, изливают душу, утешают, отмечают вместе праздники на общей кухне, влюбляются – и подсыпают соль в компот. А вместо приветствия здесь привычна фраза: «Ты новый анекдот слышал?»

– Так что насчет Ковригина, – ввернул я свой вопрос между воздыханиями собеседницы. – Где мне его найти?

– Он на даче живет, – ответила Люся, отставив пустую чашку. – Говорит, здесь мы ему творить мешаем.

Она поводила рукой в воздухе, явно с подковыркой намекая, что витает её сосед в высоких сферах почем зря.

– Адрес знаете?

– Нет, но показать могу, бывала я у него, – ничуть не смутившись, заявила жертва коммунального бытия.

– Отлично, тогда, Люсенька, я вас попрошу проехать со мной, это очень важно для меня… Чую, что мой новый рассказ способен всколыхнуть советскую литературу, но чего-то в нем не хватает, я обязательно должен показать его Сильвестру Велиаровичу.

– Так Сильку выперли же? – вопрошающе уставилась на меня Люся. – Из этого самого… как его? Из кооператива ихнего писательского.

– Союза писателей, – поправил я.

– Ага, его самого. Он так переживал, пил горько, а потом вдруг встрепенулся, по столу как хрястнул на кухне кулаком, я как раз там пельмени варила и белье кипятила, и зло так процедил, что не оставит этого. Что тот, кто ему козни строит, будет еще больше опозорен, а потом и вовсе сгинет.

– Прямо так и сказал? – насторожился я.

– Угу… И кулаки сжал, что костяшки побелели, ему даже Марфа перечить не стала, что он шумит, тоже тогда испужалась. А баба Марфа у нас не из пугливых, она в войну трех фрицев собственными руками отравила, когда те на постой к ней завалились. Отваром лютика их сгубила.

– И что было потом?

– Чуть не расстреляли ее, благо партизаны спасли.

– Да я про Ковригина, он осуществил свою месть? И кого он винил в своих невзгодах?

– А я почем знаю? Этих писак не разберешь, у них одни клопы да божьи коровки в голове. Говорят не то, что думают, пишут не то, что говорят. Ой! Простите! – Люська прижала кулачищи к груди. – Вы ведь тоже из этих…

– Я больше к литейному делу привычен, чем по клавишам пишущей машинки стучать, – успокоил я.

На тренировки я давно не ходил, но прошлое боксёра-любителя должно было меня сделать хоть немного похожим на литейщика, хотя бы и в глазах Люськи.

– А вот не скажите, – улыбалась деваха, – вы на поэта похожи. Пальчики у вас белые, ногти, как у барышни. Это где ж такие цеха, в которых руки марать не приходится?

Ну надо же. Я быстро нашёлся:

– У нас все автоматизировано, ГДР-вское оборудование завезли, да и в отпуске я, в баньке отпарился, отмылся, так сказать. Ну так что? Дорогу покажете? На дачу Ковригина.

– Ага, – глазки женщины заблестели, – только переоденусь. Отвернитесь.

– Да я лучше выйду, – быстро ответил я, – жду вас на улице.

Я спешно выскочил из комнаты, дабы не оставаться наедине с не совсем одетой Люськой. Проходя мимо кухни, заглянул внутрь. У окна с кульком пельменей, прижатым к глазу, грустил «морячок» в компании бутылки столичной и бабы Марфы, а на потолке я заметил три округлых отпечатка. Хорошо тогда баба Марфа яйца отварила.

Глава 3

Я вышел на улицу и поспешил к машине, нужно было торопиться, пока Люська собирается да переодевается.

– Так, орлы, – обратился я к Феде и Сашке, – слушайте и не перебивайте. Ковригин живет на даче, адрес мне покажет его соседка по коммуналке. Она со мной поедет. Я представился начинающим писакой, поэтому, чтобы ее не смущать и не рушить легенду, вы сейчас – рысью из машины, прикидываетесь прохожими и делаете вид, что не со мной. Поймайте такси и дуйте за мной.

– А с вами нам нельзя? – загрустил Сашок. – Где мы сейчас машину поймаем? Тут и будки телефонной нет на версту в округе.

– Нельзя, Сань… Тут надо, чтобы всё гладко прошло, чую, не так прост этот Ковригин. А в вас я верю, справитесь. Все, выметайтесь, други сердешные! Как поймаете авто, догоните меня на проселке, я специально медленно буду ехать. Саня, где тут у вас дачи? Вот в ту сторону и езжайте…

– Да много где, – тот растерянно пожал плечами, покидая водительское сиденье.

– Выезд из города к ним один?

– Ну да… в сторону областного центра.

– Значит, разберетесь.

Я выгнал напарников, сам уселся за руль и подкатил ближе к дому. Люська вышла в лучшем своем наряде: в почти новых джинсах, модной джинсовой куртке и туфлях на кэблах, как сейчас говорили. Шагает чинно, ощущая себя королевой двора. В химических кудрях, как бриллиант, сверкает стекляшками заколка, а на груди алеет брошь в виде грозди рябины. Безвкусно, ярко и помпезно!

Завидев черную «Волгу», “королева” еле сдержала восторг, не признав в ней служебное авто. Подумала, что спутник (а в мечтах, наверное, и женишок уже) ей достался с колесами видными.

Я галантно распахнул пассажирскую дверь, она плюхнулась в кресло, отчего машина вдруг на миг накренилась, но через секунду, собравшись с силами, выпрямилась.

– Неплохо живут литейщики, – проговорила она, устраиваясь поудобнее и оглядывая салон.

– У нас бригада передовая, в соцсоревнованиях победили, вот и премировали нас талоном на покупку машины, – отмахнулся я. – Я себе его урвал, а денег родители дали. Куда едем?

– В Камышево.

– Это где? – вскинул я бровь, поправляя и пряча пистолет поглубже под рубаху.

Он все время норовил выскочить наружу. Оно, конечно, и верно, под рукой должен быть, но – не сейчас.

– Это деревня, километров десять за городом, – игриво, в предвкушении вояжа, махнула пухлой рукой куда-то вдаль спутница.

Предстоящая поездка ее явно невероятно вдохновляла. Наряжалась-то она старательно и с прицелом. Либо молодой «литейщик» ей по нраву, либо предстоящая встреча с Ковригиным поднимала женское настроение. А может, то и другое… Судя по всему, Люська была по-настоящему «коммунальной», как квартира, в которой она жила, где многое было общим.

– Я не понял… Писатель не на даче живет, что ли?

– Там у него домик от родителей остался, он его когда «дачей», когда «фазендой» называет. Да там многие в деревеньке этой из города приезжают, как на дачу. Она же под боком, считай. Так что это всё одно и то же. Как назовёшь, так и поплывёт.

– Понял, показывай дорогу. И давай уже на «ты».

– Угу, – радостно кивнула женщина. – Вот Силя удивится, когда мы к нему нагрянем. Но с пустыми руками не по-людски как-то. Слав, давай в магазин заскочим. У тебя деньги есть? – Люся уже чувствовала себя полноправным членом нашего экипажа.

– Конечно, заскочим, – кивнул я. – Где тут ближайший «Универсам»?

– Да на фиг по городу крутиться, заедем по пути в Камышево в сельпо. Там водка хорошая, старая.

– Старая? – удивился я.

– Ну, да, еще с запасов прошлого года туда из складов райпо привозят. А нынче такую не купишь, Горбачев всю нормальную водку истребил, – вздохнула Люська. – Ой, Слава, что-то я сейчас лишнего наболтаю. Ты в партии, наверное, состоишь. Вон у тебя какой лоб умный, как у Ленина, широкий, и глаза пронзительные, будто не рабочий класс ты, а КГБ-шник какой-то.

– Да все нормально, Люсь, – я вывернул на проселок из города. – В партию не вступал, политику Горбачева, как и ты, не одобряю, слишком много он говорит и неправильно делает.

Люська расслабилась и закивала.

– У меня у сестры двоюродной давеча свадьба была, так они подкрашенную заваркой водку по чайникам разливали, представляешь, дурость какая. Прятались! Борьба за трезвость! Скоро выпивать под одеялом в темноте только можно будет. Эх… То ли дело при Андропове было… Цены на водку упали, можно было за четыре семьдесят бутылку купить. Ее даже называли, знаешь как, у нас? Андроповка!

– У нас тоже, – кивнул я, – а народ развлекался, расшифровывал слово “водка” как: «Вот Он Добрый Какой Андропов».

– Оно так-то веселее, – снова поддакнула Люська.

Проверенный способ остаться правителю в сердцах народа на века – это снизить цены на жидкую валюту. Ведь водку в СССР не только непосредственно пили, ей расплачивались с сантехником, с трактористом за вспашку огорода, брали ее с собой в гости. А если возникал спор, то спорили, как водится, непременно «на бутылку», которую потом вместе и распивали. Но сейчас, в восемьдесят шестом, вовсю шла горбачевская антиалкогольная компания, и самая дешевая бутылка стала стоить 9 руб. 10 коп. От четырех с полтиной – целая пропасть. Народу было чем ответить на такие новости. Резко возросло самогоноварение, все чаще случались отравления всякими суррогатами.

А Люська тем временем затянула советскую частушку, что называется, на злобу дня:

Голос у нее оказался, на удивление, ничего себе, даже в сельском клубе выступать можно. Под баян – запросто.

Так, с шутками и прибаутками, мы въехали в деревушку с бело-голубыми домишками.

Местами к грунтовке подступала желтеющая крапива и лебеда. Редкие прохожие останавливались, чтобы проводить любопытным взглядом наше авто. Все-таки черная «Волга» в этих местах не часто появляется. Все больше «Запорожцы» да «Москвичи», или Жигуленки первых «фиатообразных» моделей.

– Вон туды сверни! – распорядилась Люська, тыча пальцем в отдельно стоящий домик без ограждения.

По замшелой шиферной крыше, треснутой штукатурке на фасаде и решеткам на окнах без ставен сразу можно было опознать местный сельский магазинчик. Мекка алкашей, хозяек и ребятишек, стайкой промышлявших возле крыльца, выпрашивая у прохожих копеечку на «Капитошку» и советскую жевательную резинку «Мятная».

Я отсыпал ребятне мелочь (восторгу их не было предела, один даже самолетик мне бумажный подарил) и вошел в сельпо. Пахло «каменными» сушками, ирисками, легким перегарчиком от недавних посетителей и рыбными консервами, стоявшими на полках причудливыми пирамидками. За прилавком скучала немолодая продавщица, лениво листая «Крестьянку». Судя по замусоленным страницам, она уже не первый раз просматривала этот журнал.

– Водки нет, – вдруг заявила она, окинув меня опытным торговым взглядом.

Я даже опешил, как она верно с порога определила цель моего визита.

Продуктовый магазин оказался совмещенным с хозтоварами, где кроме навесных замков, мыла и гвоздей, даже продавали «Хну» в бумажных пакетиках. На которых значилась красноречивая надпись: «Средство для окрашивания, укрепления волос и уничтожения перхоти».

Я раскрыл рот. После городских магазинов, называвшихся по профилю («Мясо», «Спорттовары», «Вина-воды» и прочий хлеб), удивляло, что здесь продавалось абсолютно все. Но сейчас – кроме водки и, разве что, копченной колбасы. Широкий ассортимент товаров. Не дефицитных, но нужных в повседневной жизни селянина: от спичек до поливочного шланга.

Однако меня интересовал алкоголь. Конечно, распивать я его с подозреваемым не собирался, но и рушить легенду перед Люсей не хотелось. Может, Ковригина там вовсе не окажется, и ее услуги по поиску писателя, мне еще понадобятся.

Скрипя половыми досками, окрашенными в цвет кирпича, я приблизился к прилавку с алкоголем. Каково же было мое удивление, когда там, среди разной бормотухи, я обнаружил его… Коньяк армянский. Не бог весть какой, три звезды всего, за 4 рубля и 12 копеек.

Купив эту бутылку, еще прихватил минералку.

– Андрей Григорьевич, – раздался вдруг за спиной знакомый голос. – Вы ли это?

Я обернулся, мне улыбался неполнозубой улыбкой Сема Кондейкин – станочник, сосед убитого Парамонова.

– Вот так встреча! – тянул он ко мне сухую, как палка, руку. – А вы как здесь?

– По делам, – буркнул я, на всякий случай поглядывая в окно, где в моей машине сидела провожатая.

Убедился, что она не видела, как Сема ко мне подвалил.

– А у меня здесь маман живет, – потянуло на общение старого знакомого. – Частенько в Камышево бываю, по хозяйству подмочь да проведать. А это ваша машина там? А Люська, получается, с вами теперь?

Мужичок скосил хитрые глазенки в окошко.

– Много будешь знать – не успеешь состариться. А ты откуда Люську знаешь?

– Пф-ф… – выдохнул Сема. – Так ее вся деревня знает, особенно мужики.

– Ладно, Сема, бывай. Не болей и не пей, – я зашагал к выходу.

– Погодите, Андрей Григорьевич, вы же обещали меня привлекать по вашим делам в качестве понятого, а что-то ни слуху ни духу от вас.

– Тише ты… – остановившись, зашипел я. – Придет время, позвоним. А пока жди… Ты еще пригодишься нашей Родине.

– Служу Советскому Союзу, – прошептал Кондейкин, ощутив свою сопричастность к чему-то важному и секретному. – А когда позвоните?

– Скоро, Сема, скоро…

Я поспешил покинуть магазин, пока Кондейкин не выдал меня и не раструбил на всю деревню, кто я есть на самом деле – сложно было бы объяснить ему прямо сейчас, что я тут, что называется, под прикрытием работаю. Ведь неизвестно еще, удастся ли застать Ковригина, поэтому лучше, чтобы пока никто не знал о цели моего визита. К тому же Федя и Сашок куда-то запропастились. Видать, так и не смогли поймать тачку. Да и ладно, что я, с писателем, с книжным червём не справлюсь?..

Я сел в машину, а Люська вдруг заявила:

– Ой, я же сигарет хотела купить, я сейчас!

Она выскочила из машины, та снова покачнулась. Я хотел было предложить, что сам куплю, но женщина уже топала по облезлым доскам крыльца.

Вот блин! Сейчас с Кондейкиным пересечется, похоже, они знакомы…

Я было кинулся за ней, но она уже столкнулась на выходе из магазина с Семой. Тот, завидел ее, чуть в куске тюля не запутался, что свисал в дверном проеме с рыболовными грузилами внизу.

– Ба! Люсьен! – расплылся в щербатой улыбке Сема. – Сколько лет, сколько зим!

– Ага, – хрюкнула дама. – С прошлой недели не виделись.

– Заходи сегодня вечерком на огонек, – щебетал Сема, – у маман как раз наливочка подошла, пробу снимать будем. Я карасиков наудил, вечером в сметане зажарю. Пальчики оближешь.

– Ой, Сёмка, – скривилась Люська, многозначительно оглядываясь на меня. – Вишь, некогда мне, я товарищу писателю помогаю.

– Какому писателю? – икнул Кондейкин, таращась мне за спину, будто я прятал там еще одного человечка.

– Славику, – кивнула на меня Люсьен. – Вот, познакомьтесь…

– Э-э… – раскрыл рот Сема, но я не дал ему собраться с мыслями и перебил:

– Да мы знакомы с Семеном, я как-то писал статью про его цех…

Я отчаянно подмигивал Кондейкину, пока Люська распутывала занавеску от мух, чтобы войти в магазин.

Сема оказался не таким дураком, как выглядел, сообразил, что дело конспиративное, и мигом рот захлопнул, провожая вожделенным взглядом широкую, цвета индиго, задницу Люськи.

Та скрылась в недрах магазина, а я притянул за локоток Кондейкина и покрутил пуговку клетчатой рубахи у него на груди:

– Слушай сюда, Сема, я на задании, и меня зовут Славик. Я писатель, и ни к каким органам отношения не имею. Усек?

– Угу, – восторженно выдохнул он, уже мысленно включив себя шпионские игры. – А что у вас за задание?

Я хотел было снова отправить его в баню, придерживаясь привычного постулата: «Чем дальше в лес, тем третий лишний», но в последний момент передумал. Все-таки Сема многих знает в Камышево и может оказаться мне полезным.

– Ковригина знаешь? – заговорщически проговорил я.

– Сильку-то? Писаку нашего? Конечно!

– Где он сейчас?

– У себя на «фазенде» был. А что? Натворил он чего?

– Короче, Сема… Слушай твою первую боевую задачу. Мы с Люськой к нему едем, но там я хочу наедине с писателем потрещать. Сможешь Люську на жареного карпа к себе забрать?

– У меня только караси…

– Да пофиг!

– Эт я запросто! – оживился Кондейкин, окончательно убедившись, что отношений у нас, даже кратковременных, с Люсьен не намечается.

– Молодец! Тогда едешь с нами.

– Так а что Ковригин натворил-то? Неужели убил кого? Или того хуже… На самогоне попался?

– Потом, Сема, все потом… Родина в тебя верит, – я похлопал его по плечу, – а пока держи язык за зубами. Если заберешь Люську в нужный момент, очень поможешь органам внутренним. И своим попутно…

– Понял, Андрей Григорьевич, – проникся Сема, прижав кулак к сердцу. – Ради органов все сделаю…

– Молодец, только называй меня Славиком, – я поморщился, подумал и добавил: – Нет, лучше никак не называй… Все, тихо… Наша дама идет. Садись в машину.

До нужного дома добрались за пять минут. Можно было бы доехать еще быстрее, но нашу черную «Волгу» то норовили поклевать гуси, то пыталась остановить свора деревенских собачонок, чуть ли не бросавшихся под колеса с восторженным лаем хозяев этой слободы. Еще под колеса пытался попасть велосипедист на стареньком «Урале». Он ехал посреди дороги с бидоном на руле и тремя деревянными удочками, привязанными к раме, и никуда не намеревался сворачивать. Даже в ответ на звонкий сигнал моего клаксона он и ухом не пошевелил.

– Да это Митрич, – возвестил Сема. – Он глухой и всегда посередь дороги ездит. Чтобы его издалека видно было и не сшибли ненароком.

Митрича удалось обогнать, лишь когда улица чуть раздвинулась, и гуси с собаками отпустили «Волгу».

Подкатили к старому дому на окраине деревни. Среди других он выделялся потемневшим и потрескавшимся от времени лиственным срубом, неоштукатуренным снаружи. Чернеющая крыша и покосившаяся труба делали дом похожим на заброшенный, и только бледный цветок на окне, разметавший в отчаянной тяге к жизни свои отростки по подоконнику, свидетельствовал о том, что внутри кто-то все-таки живет.

Машина, сдавленно скрипнув тормозами, остановилась перед редкой изгородью из березовых палок, за которыми просматривалось приземистое, вросшее в землю крыльцо, со ступеньками, из щелей которых пробивался мох.

– Приехали! – возвестил Сема.

На заросшем травостоем огороде торчало пугало, изготовленное из ватника и старой кроличьей шапки. Морда сделана из мешка, набитого соломой, один глаз-пуговица отвалился. Шапка выгорела, а мех слежался под действием осадков и солнца.

– Ух, какое чучело страшное, – поежилась Люська и попыталась прижаться ко мне. – Смотрит своим глазом, будто живое… На Вия похоже…

Пока Люська глазела по сторонам и охала, я незаметно шепнул Семе:

– Жди нас здесь, мы сейчас в дом войдем, после я Люську постараюсь на улицу сплавить, мол, наедине с коллегой-писателем переговорить надо. Тут ты ее хватай и веди к себе…

– Зачем к себе? – мечтательно осклабился Кондейкин. – У меня маман дома, мы лучше на сеновал пойдем. Только за поллитрой заскочим.

– Не надо никуда заскакивать, вот, держи, – я всучил Семе бутылку коньяка.

– О-о! От души! Андрей Григорьевич!

– Тихо ты! Не называй меня по имени.

Кондейкин запоздало захлопнул рот и жестом изобразил застежку-молнию на губах.

– Силя! Ты дома? – барабанила уже в дверь Люська.

В ответ тишина. Спутница подергала ручку. Заперто.

– Может, дома нет? – растерянно пожала она плечами, виновато оглядываясь на меня.

Я разглядел, что скоба для навешивания замка свободно болтается на косяке, значит, заперто изнутри.

Тогда я поднялся по ступенькам, Люська посторонилась, пропуская меня вперед. Дернул ручку – и чуть не завалился. Дверь вдруг легко поддалась, открывая проход в полумрак дома.

– Странно, – округлила глаза спутница. – Только что закрыто было…

Она вытянула толстую шею, пытаясь заглянуть внутрь, но шагнуть вперед почему-то не решалась.

– Темно, как в могиле, прости господи, – прошептала она. – Белый день на дворе, а внутри – хоть глаз выколи…

– Но кто-то же нам открыл, – нахмурился я, разглядывая крючок, что болтался изнутри дверного проема.

– Силь… А Силь… – пролепетала спутница. – Это я, Людмилка Агапова. – Ты тута?

И снова в ответ тишина.

– Может, его убили? – прикрыла рот ладошкой Люська, будто сама испугалась своих слов.

– Что ты там такое каркаешь? – выглядывал из-за ее спины Сема, он не выдержал и тоже подошел к нам.

– Сейчас проверим, – распорядился я. – Стойте здесь.

Я шагнул внутрь, незаметно расстегнув под распущенной рубахой кобуру. Рука привычно легла на пояс, где висел пистолет. Черный зев дома проглотил меня, мрак окутал – ни зги не видно.

Напоминавшие плотную мешковину шторы задернуты наглухо, еще и ставни некоторых окон прикрыты.

Я сделал на ощупь несколько шагов, шаря рукой по стене в поисках выключателя, как вдруг почувствовал, что в меня уперлось что-то твердое. Даже через рубаху я ощутил холодок стали. Мне в грудь упирался ствол.

Глава 4

– Стой, а не то пальну! – раздался глухой голос из темноты.

Первой мыслью было отбить ствол в сторону и одновременно уйти вбок с линии огня. Но в распахнутую за моей спиной дверь пробился свет, и я разглядел силуэт человека с ружьем в руках. Похоже, это хозяин дома встречает так непрошеных гостей.

Я мигом подавил в себе «шерифа» и, притворившись мирным жителем, как в игре «Мафия», пробормотал, добавив в голос наигранного испуга:

– Сильвестр Велиарович, не стреляйте! Я не ворюга, я ваш коллега из города. Начинающий писатель.

– Врешь! – буркнул тот в ответ, отступив на шаг назад. – Начинающие на черных «Волгах» не ездят.

– Я не профессионал, я только учусь, а пока на заводе работаю. Уберите ружьишко, пожалуйста, я к вам за консультацией. По литературным делам, так сказать…

Прежде чем задержать Ковригина, мне хотелось с ним переговорить, и желательно – под маской человека гражданского и далекого от расследований. Понять – чем он дышит и чем живет. На допросе он может закрыться, а тут, в непринужденной обстановке, может, что-то и выведаю полезного. Хотя обстановочка-таки далека от дружеской, но все можно решить переговорами.

Щелкнул выключатель, и комнату наполнил свет. Ковригин опустил ружье, за моей спиной уже показались испуганные рожи Люськи и Семы.

– А точно… – вдруг закивал писатель, всматриваясь мне в лицо, но не выпуская из рук старенький одноствольный «ИЖ». – Видел я тебя в центральной библиотеке как-то, на встрече с этим жуликом… Светлицким.

– Да, да, – улыбчиво закивал я. – Вас тогда еще… Хм… Попросили покинуть помещение. Мне показалось, что Светлицкий не приемлет критики.

– Силя! Ты чего? – таращилась на ружье Люська Агапова. – Не признал нас? Ну, сосед!

– Убери волыну, Велиарыч, – поддакивал Сема, выглядывая из-за широкой спины женщины. – Смотри, что у нас есть!

Он выставил вперед руку и засветил бутылку «армянского».

– И вы здесь? – было насупился Ковригин, но п