Психира. Очерки «блаженств» сумасшедшего дома

© Юрий Меркеев, 2024

ISBN 978-5-0064-2679-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Психира

126 очерков «блаженств» сумасшедшего дома.

Поп-корн

Среди безумия, которое царит в отделениях, все же находится место и для юмора, хотя и довольно своеобразного. В пятом отделении лежит полный наивный 45-летний олигофрен по прозвищу «Поп-корн». На самом деле это рожденный в неблагополучной семье Николай Степанович П., который в малолетстве был отлучен от пьющих родителей, скитался по сиротским приютам, жил в интернате для детей с отсталостью в умственном развитии, в результате получил инвалидность по психическому заболеванию и оказался в пятом отделении, где лежат алкоголики на восстановлении после острых психозов или «белых горячек». Поп-корном его прозвали за его пристрастие к телевизору и еде. Мужчина полный, даже очень полный. Из-за его телячьей податливости и наивности его любят кухонные работницы, которые приходят на работу очень рано и встречают у раздатки улыбающегося Поп-корна, который ждет «утреннего подаяния» – кусочка сала, какой-нибудь бутерброд, а то просто остатки вчерашнего киселя или компота. Любят женщины его за то, что он выполняет все их просьбы – выбрасывает мусор, выливает пищевые отходы в бочку на улице, помогает разносить еду. При этом по уму – совершенный беззлобный ребенок.

Однажды Поп-корну попало в отделении от санитарки за то, что он разлил компот. Сам он виноват не был. Над ним подшутили пациенты из «пятого» – бывшие алкоголики, среди которых много сидевших.

Компот наливался в металлические кружки, а кто-то из шутников (недогляд санитров) положил на кружку с компотом Поп-корна лист бумаги, резко перевернул его, положил вниз «головой» на стол, выдернул из-под кружки лист бумаги, и таким образом произошло «чудо» – кружка с компотом стояла на столе вверх дном, а вниз открытой частью. А компот внутри был. Не выливался, так как плотно закрывался ободком кружки. Когда Поп-корн пришел обедать и увидел на своем столе перевернутую кружку, он долго хмурился и не мог ничего понять – как могла кружка с компотом перевернуться на сто восемьдесят градусов и не пролиться. А шутники сидели и посмеивались, ожидая, что будет наивный Поп-корн делать дальше. Поп-корн съел первое, второе, потом стал подбираться к компоту, а как его из-под кружки извлечь не понимает. Все кругом смеются, а крупный олигофрен ходит вокруг стола и все примеряется к компоту. Что делать? Как быть? Поскольку умственных способностей у него маловато, он ничего другого не придумал, как резко приподнять кружку от стола. Именно этого шутники и добивались. Весь компот выплеснулся с силой из кружки и оказался на пижаме и лице Поп-корна. Все дружно в хохот, а санитарка, не разобравшись, на Поп-корна набросилась. Заставила потом мыть пол. Ну, телок есть телок. Уговаривать не пришлось. Пол помыл, получил из «раздатки» еще два компота.

Поп-корна выпускают на улицу. Он может выходить в больничный дворик. Он старожил и ему доверяют. А шутники не упускают возможности над ним посмеяться. Один из самых заводных на всякие розыгрыши пациентов Коля З. убедил однажды Поп-корна, что у него в голове тараканы, и поэтому Поп-корн «такой тупой» – дескать, тараканы питаются его мозгом. Санитарка, проходившая мимо и краем уха услышавшая разговор, подтвердила, что «у всех у вас тараканы в голове». «Не было бы тараканов, дома бы с женами тешились, а не портили бы санитаркам жизнь в казенном доме».

Поп-корн понял буквально – у него в голове тараканы. А шутник Колян его подзуживает: ты, дескать, попроси у санитарки борной кислоты, посыпь ее на хлебные мякиши и в уши себе засунь – чтобы тараканы в голове все поиздыхали, и чтобы Поп-корн после этого стал умным.

Весь день Поп-корн обреченно бродил по больничному дворику, выпрашивая у медперсонала борную кислоту. Разумеется, никто ему никакой кислоты не дал. Наивный больной решил использовать вместо кислоты мелкую соль. Скатал хлебные шарики из мякоти, обмазал их солью, вставил в уши, как тампоны, и на время «оглох». К нему обращаются, а он не слышит. Первой неладное заподозрила медсестра Любавна. Пригласила Поп-корна в процедурную, заглянула ему в уши, вытащила хлебно-соляные пробки и заставила рассказать, зачем он их туда затолкал.

– Тараканов из головы потравить хотел, – признался наивный олигофрен.

– А посоветовал кто?

– Коляныч.

– Ах, Коляныч! – с гневом воскликнула медсестра и пошла к заведующему отделением Петру Кузьмичу.

В общем, с шутником сначала провели профилактическую беседу, а затем пригрозили, что если шутки еще раз повторятся, то его переведут в первое острое отделение – в ту палату, где таких шуток не понимают. Где вообще шуток не понимают. Кажется, последнее подействовало на Коляна сильнее любых увещеваний. Больше над Поп-корном никто не шутил.

Избранный Анатолий

Однажды к нам привезли странного старичка, который строил у себя на участке «церковь без фундамента». Он так всем и сообщил в поселке: дескать, ночью было видение. Зашла к нему в хату Пресвятая Богородица и сказала: «Анатолий, за все твои труды бессребреника дарую тебе чудо – построй на участке малую церковь без фундамента. Над тобой потешаться станут. Терпи во имя Святого Духа. И строй. Когда все увидят твое чудо, поклонятся тебе. А бывшая жена твоя венчанная приедет из города и тоже поклонится, чтобы войти внутрь церкви. Сделай вход маленьким, чтобы люди поневоле смирялись и, входя, кланялись. Много гордецов появилось на земле. Ты избранный, Анатолий. Твори чудо и никого не слушай».

Вот дословный текст, которым «благословила» на подвиг чуда старого штукатура Анатолия, который в прошлом году свалился с монтажной люльки шестого этажа в городе во время высотных строительных работ. Свалился, так как порвалось крепление. Упал на ветки широченного тополя, а потом как на ручках Богородицы мягко приземлился на землю. Пьяненький был? Да. Может быть, это спасло. На Руси, говорят, пьяненьких Бог милует. Приехала Скорая помощь, осмотрела, зафиксировала несколько ушибов, ссадин на теле, недоуменно покачали врачи головами и все. Вышел Анатолий из Скорой, подписал отказ от госпитализации и отправился домой в поселок. Там ему вскоре и открылась Богородица.

И что же? Обещание Богородице дал. Начал дело. Но как можно построить дом без фундамента? Тут все законы физики нарушаются. Разве что сила веры и чудо? Собрал кирпич по округе, строительный материал, прикупил цемента и начал строить.

Деревенские проходили мимо, посмеивались, у виска крутили. Где же это видано, чтобы дом без фундамента? К тому же Дом Божий. А он продолжал строить.

Приходил местный батюшка, отговаривал – мол, бесовское дело делаешь. Не может церковь устоять без фундамента. Даже часовенка без фундамента не стоит. Молельный дом… Да, что говорить? Любое строение без фундамента – бесовское наваждение.

Анатолий слушал, улыбался, а строить продолжал. Все от него отвернулись. Деньги и материал закончились. И тогда странный человек стал собирать по лесу валежник, тащить на участок, посещал городские свалки и сельские помойки и продолжал строить из того материала, который был. «Не в бревнах Бог, а в ребрах» – приговаривал «блаженный».

Когда появился второй этаж несуразного творения, домик стал проседать – почва глинистая, дожди размыли дно, на который легли первые кирпичи. И вход в «храм» стал низеньким и узким. И как Богородица предсказала – приехала к Анатолию из города бывшая жена, наслышанная о сумасшествии чудом спасенного мужа, и, чтобы не травмировать супруга, пала на колени и проползла в перекошенный низенький вход в «дом Божий» – смирилась, значит. Все, как предсказала Богородица.

А после стала уговаривать Анатолия поехать вместе с ней в город – показаться «хорошему доктору». Да и дети, мол, соскучились по отцу. Давно не видели. Только в газетах читали о разных странностях, чудесах и чудачествах деревенского чудака.

Анатолий согласился. Поехали в город. Зашли к доктору в ПНД. Тот внимательно выслушал историю Анатолия, развел руками, сказал, что такой уникальный пациент у него первый, и выписал направление в стационар.

Осенью «блаженный» вернулся в родной поселок. «Домик Божий» размыло дождями, стены перекосило, строение напоминало Теремок из детсадовских забав. Если вы думаете, что Анатолий расстроился, ошибаетесь. Местная ребятня – детишки облюбовали чудной домик для игр своих и «смирялись» легко и безболезненно в отличии от взрослых людей, проползая на коленях под низкие своды входа внутрь Теремка.

Тетя Люся

У тети Люси было две «чудинки» – она постоянно ходила в управляющую кампанию и жаловалась на трубы с горячей водой: батареи, стояки, сушилку в ванной. Ей казалось, что они недостаточно горячие.

Тетя Люся жила надо мной, и я поневоле становился свидетелем ее жалоб. Ко мне иногда приходили недовольные сантехники и искали «пробку», которая мешает горячей воде пробиваться наверх к тете Люси. Пробок не находили, и поднимались выше на этаж к самой героини сантехнических драм. Вторая «чудинка» моей одинокой соседки сверху было то, что она все время ходила по врачам и жаловалась на боли и плохое самочувствие, и просила сделать ей хирургическую операцию, чтобы удалить «пробку», мешающую ей жить. Сначала я думал, что у тети Люси синдром Мюнхгаузена – это когда люди придумывают себе болезни и допекают врачей, чтобы таким хитроумным способом получить внимание к своим обделенным персонам. Соседка жила одна, лет ей было под восемьдесят. Вполне возможно, что она чувствовала себя одинокой. Однако, врачи-хирурги что-то в ней находили, очевидно, ее походы к докторам имели основания, поэтому раз в год тетя Люся ложилась в больницу и что-то «ей там отрезали». Уже потом соседи мне сказали, что у старушки был целый букет серьезных болячек: онкология почек, что-то с желчевыводящими путями. Поэтому к концу жизни она практически ничего не видела, из-за операции на почках и приема сильных препаратов на лице появилась мужская растительность. Но тетя Люся не унывала. И с каждым возвращением домой из хирургии с какой-нибудь отрезанной «пробкой» становилась как будто легче и смешливее.

Когда она спускалась с пятого этажа, то всегда считала ступеньки – шла, держась за перила и громко вслух проговаривала: один-два-три… и т. д. Соседи слышали, что спускается соседка сверху. Она до последнего ничего не просила и не принимала помощи. Пару раз спускалась ко мне, чтобы спросить, не громко ли она по утрам включает на кухне православное радио. Всегда успокаивал ее и говорил, что гораздо приятнее просыпаться под песнопения церковные, чем под какой-нибудь злой рок. Шутил. Она шутки понимала. Еще она иногда заходила с какими-нибудь сладостями, просила принять и – помянуть ее хоть однажды, когда ее не станет. Странная просьба. Я обещал. И до последнего дня она тормошила сантехников и управляющие кампании, чтобы они добросовестно делали свое дело, и чтобы в доме было тепло. Я понимал, что для нее тепло в доме было жизненно необходимо – от всех операций, отрезанных «пробок»», терапий кровь ее не грела. Ей было всегда холодно. Поэтому все ее «чудинки» на деле были реальностью, отнюдь не надуманными фантомами из синдрома Мюнхгаузена.

Тетя Люся умерла тихо, как и жила. Просто в какой-то из дней перестало по утрам литься сверху радио с богослужением, перестали ходить недовольные сантехники, а вместо песнопений сверху пошли ночные разборки, мат-перемат, звон битой посуды – молодая семья квартирантов. Тетю Люсю хоронили прямо из больницы без пышных церемоний, соседи не знали. Квартира по наследству досталась племяннице, она ее тут же сдала не совсем благополучным молодым родителям. Когда они начинали сверху дебоширить, я всегда с тоской вспоминал тетю Люсю, поднимал глаза кверху – туда, очевидно, куда переселилась ее душа и поминал ее мысленно – как она и просила.

ПНИ

Августовское утро в психоневрологическом интернате сонное. Кроме охраны на главных воротах и кухонных работников, все спят. Дни жаркие внесли перемены в распорядок. Семь утра. Смена приходит в восемь.

В мужском отделении первым просыпается бывший фермер Олег Петрович, веселый озорной старик с большой бородой.

Олег Петрович панически боится новой вышки для высокочастотного излучения сотовой связи. Считает, что все беды человечества начались после того, как у людей «сварились мозги» от невидимых лучей. Когда-то давно, еще до болезни и инвалидности, он посмотрел научно-популярный ролик о воздействии высокочастотных лучей на куриные яйца – в ролике показали, что яйцо как будто сварилось. Журналист имел неосторожность брякнуть в эфире о том, что примерно то же происходит с человеческим мозгом, если долго пользоваться мобильным телефоном и гулять рядом с передающими вышками. А домик фермера располагался как раз напротив вышки сотовой связи. И сам старик пользовался мобильным телефоном. Так сошлось, что у него случился микроинсульт как раз в тот день, когда показали по телевизору ролик. С той поры старика как заклинило. Во-первых, перестал пользоваться телефоном, во-вторых, со всем жаром души взялся бороться с вышками. Где бы ни случались стихийные митинги людей, выступающих против вышек, там обязательно в первых рядах можно было увидеть Петровича.

К концу прошлого лета организм Петровича окончательно сдал. А внуки, которые всерьез обеспокоились здоровьем деда, решили его самого «сдать» под патронаж казенного дома. Сам дед этому не противился.

Теперь живет в интернате, просыпается первым и идет в «крестовый поход» на «вышку сотовой связи» – бороться. В своем упрямстве напоминает Дон-Кихота, сражающегося с ветряными мельницами.

– Привет, Петрович, опять на вышку? – спрашивает фермера охранник. – Как здоровье?

– Ох, рано встает охрана, – улыбается старик. – Здоровье мое только с утра. Потом начинается борьба за это здоровье. Что поделаешь? Старость. Да и вышка излучает все больше. Чувствую, как мозги варятся. Ты не чувствуешь?

– Нет. Пока нет, – закуривает охранник и выходит из будки во двор. – Иногда чувствую. После больших праздников. Так иногда башка гудит. Как будто сварили. Точно. Без ста граммов не соображу ничего.

– Да, – соглашается старик. – Сто граммов от облучения помогает. Ты лечись, служивый, а я пойду. В дом ко мне приходи яблоню обрывать.

– Спасибо, зайду. А что, на яблоки лучи не действуют? – включается в игру охранник.

– Нет. Только на белковое. На корову действует. На молоко. На наши мозги. На фрукты и овощи нет.

– А на грибы?

– На грибы? – задумывается Петрович. – На грибы нет. Там белков нет.

Переговорив с охранником, Петрович медленно бредет по привычному маршруту – несколько остановок вдоль трассы, и он снова на посту. Вытаскивает припасенный заранее плакат с надписью: «Не позволим варить наши мозги». Устраивается рядом с заборчиком вокруг вышки и молчаливо протестует. Его уже не раз возвращали обратно в интернат полицейские. Молодежь улыбается, когда видит одинокого пикетчика, требующего остановить «варку мозгов». Но Петрович не унимается. Видит в этом экзистенциальный смысл. А потому – воюет. Пусть с «ветряными мельницами». Главное, по его мнению, не цель. И даже не средство. Главное – борьба.

Живый помочи

– Эх ты, ладно, Живые помочи, – приговаривает он.

– А что такое Живые помочи?

– Не знаю. Все так говорят, когда трудно.

– А тебе трудно, Вась?

– Неееееа, – улыбается абсолютно беззубым ртом. – Раньше трудно было, когда три зуба было. Улыбаться не мог. Стеснялся. А теперь мне хорошо. Улыбаюсь во весь рот. А про себя твержу Живые помочи.

– Так что ж такое Живые помочи?

– А кто ж их знает? Говорят, помогают они, когда трудно.

– А тебе, Вась, когда было труднее всего в жизни?

– Не знаю, надо подумать. – И Вася хмурит свой старческий лобик и снова улыбается. – Когда было трудно, я не знал, что нужно говорить Живые помочи. Тогда было трудно.

– А когда зубы были, помнишь?

Лицо Василия сморщивается как у куклы театра Образцова – от смеха. А смех-то настоящий, искренний, но – без зубов.

– Конечно, помню. У меня сначала было… – Он мечтательно смотрит в зарешеченное окно отделения. – Тридцать два зуба. Потом один выпал. Стало… хм… стало… не помню. Потом еще два. Стало… хм… хм… не помню. А помню, когда три осталось. Тогда мне наша санитарка рассказала про Живые помочи. И мне стало хорошо. Потому что без них плохо.

– Санитарка? – переспрашивает доктор. – А что же, твои врачи? Не помогают?

– Неаааа, – снова улыбается Василий. – Врачи не помогают. Говорят-говорят. А я не понимаю. Таблетки дают. А мне с них плохо. А санитарка тетя Глаша сказала Живые помочи говорить, и мне хорошо.

Есть такой Василий во втором спокойном отделении. Давно старик без зубов, хотя в паспорте указано, что лет ему только сорок. Болезнь хроническая. Лечению не поддается. Сколько с ним врачи не пробовали новые схемы терапий – прогресса никакого. Умственные способности сведены почти к нулевой отметке. Кое-что помнит из своей юности, но отрывочно и не способен к анализу или синтезу образов. Мыслит простыми детскими конструкциями – здесь и сейчас. Но есть в Василии любопытная деталь: после того, как санитарка тетя Глаша рассказала ему на своем бытовом простом языке про чудесные Живые помочи, Васю как подменили. Бормочет про себя два слова Живые помочи и радуется как блаженный. При этом совершенно не способен объяснить, что они означают. Но ему хорошо. Они на него действуют как терапия. Доктора не вмешиваются. Лишь качают головой с улыбкой – медицина тут бессильна.

А у Васи есть еще и своя иконка. Он называет ее картинкой. Когда тетя Глаша писала ему на клочке журнальной бумаги эти два слова (с ошибкой на втором) – для памяти, – то надпись легла на лицо польской актрисы из «Иронии судьбы» – молодой Барбары Брыльски. Так вот Василий с тех пор бережет картинку, прячет ее под подушкой, а иногда по каким-то своим великим дням достает ее, смотрит, шепчет «Живые помочи», целует и снова бережно убирает под подушку. Чудак.

Думаю, не дай Бог, эту картинку с лицом «святой Барбары» у него кто-нибудь из больных украдет, или – что еще хуже, – на глазах порвет и надругается, это будет катастрофа, равносильная землетрясению. Верую, значит, существую – это про Васю.

Смерть бабы Любы

Баба Люба не заметила, как умерла.

Вся в делах была, баба Люба. Других хоронила. С одних похорон на другие едва успевала. Считалась баба Люба в своем поселке молитвенницей. Молилась на похоронах, на поминках, на сорока дней, на годину. И так – круглый год круглыми днями. Потому, что жила давно. Родилась еще в «финскую», пережила со своей мамой гонения на верующих, но крестик никогда не снимала. Прятала, но не снимала. Мама ее тоже считалась в поселке молитвенницей. Ее приглашали иногда вместо священника, когда нужно было срочно совершить какой-нибудь обряд. По благословению батюшки.

По наследству молва о молитвенности перешла и к Любе. После смерти мамы она стала ее замещать. Очередь покойников с годами увеличивалась. Еще и по наследству мертвые души к ней от мамы перешли. И за всех она пыталась молиться. Скорость молитвы увеличивала, знала многие на память. А так как тех, за кого нужно было молиться, становилось больше в геометрической прогрессии, то и скорость молитв росла. Дошло до того, что «Отче наш» выстреливался как из пулемета. Утренние или вечерние правила с поминанием усопших или живых возносились из души бабы Любы как из моторчика. Только успевай рот открывать. Слова иногда застревали в гортани, но баба Люба с помощью специального гортанного движения пробивала пробку и снова фонтанировала молитвой.

Люди, конечно, благодарили ее. Подавали. Подносили еду или деньги.

Бабе Любе было восемьдесят три, когда она в суете молитвенной не заметила, как умерла. Продолжала делать все, к чему привыкла – на сверхскоростях.

Очнулась на собственных похоронах. Не поверила глазам своим. Устремилась в очередной раз в какой-то знакомый дом с малиновыми занавесками, чтобы молиться за упокой, вошла в комнату, где теплилась знакомая лампадка, и увидела, что это она лежит во гробе, а вокруг сидят родственники, о которых она молилась за здравие. Все в черных платках. И баба Люба во гробе – ничего такая, в белом платочке, рядом с подушечкой лежит ее девичья коса, как она хотела и берегла для случая – чтобы перед Господом девицей предстать и с зубами – челюсть вставная лежала там же. А кто же за нее молится? Баба Люба метнулась в толпу, которая стояла напротив иконы. И…и…увидела собственную дочку, которая молилась так же, как она – быстро, наспех, едва поспевая мыслями за словами. Закричала баба Люба: «Нельзя так! Бога гневим!». А дочь не слышит. Торопится, бедняга, поспеть за очередью. Теперь и прибавка – сама баба Люба.

Отныне она будет молиться за всех сверху. Молитвой спокойной, нерасторопной, вдумчивой. Потому, что Там нет времени. Нет скоростной стрелки часов. Там вечность.

Вера Ивановна

У Веры Ивановны погиб сын. Единственный. Автомобильная авария на перегоне нового автомобиля. Копил деньги, пенсионерка помогала сыну, как могла. И не знала, что помогает ему погибнуть раньше отведенного срока. Иномарка с Дальнего Востока. Чуть прибавил скорость, машина летит, как ракета. И главное – скорость не чувствуется. На отечественных скорость нельзя не заметить, а тут – с комфортом и – прямо в рай. Не мучился. Погиб моментально. Столб был неподвижен. Выгнулся от встречи с машиной так, будто радикулит прошиб.

После гибели сына Веру Ивановну саму согнуло так же. Была активная, веселая, жизнерадостная, на пенсии работала, помогала в ТСЖ с бухгалтерией. Вечерами обсуждала с соседками на лавочках свежие новости. Осуждала некоторых пьющих жителей дома, из-за которых ТСЖ в долгах. Была законницей и праведницей. За словом в карман не лезла. Такой Вера Ивановна была до гибели сына. После – сама заболела, перестала общаться с соседками, ходила слабой походкой вокруг дома, была тиха и задумчива.

А потом вдруг стали замечать ее в компании с местным пьяницей Димой – бомжом. Раньше только ленивый не выговаривал молодому парню о его лени и нежелании работать. Дима стоял весь день с протянутой рукой у магазина. Сначала покупатели говорили все, что о нем думают, осуждали, потом совали какую-нибудь мелочь и уходили, довольные своими добродетелями. Такой же была до смерти сына и Вера. Она тоже осуждала и тоже снисходительно совала мелочь в ладонь. Теперь она просила бомжа то вынести мусор – давала деньги как заработанные. То она просила помочь донести продукты до дома. Сумки были для старушки уже тяжелы. И тоже подаст немного денег, но уже как бы за работу.

Соседки, видя такую странную «дружбу» Веры и бомжа, сердито отворачивались и осуждали.

«Привечает неизвестно кого». Хотя все прекрасно знали, кто такой Дима. Человек без дома, без семьи, без будущего.

Смерть сына Вера Ивановна не пережила. Умерла ровно через год. И вот любопытное дело – вслед за Верой вскоре умер и бомж. Нашли его лежащим ничком за магазином, где он обычно стоял с протянутой рукой. Говорили, что не ел совсем ничего. Только пил. Организм не выдержал. После Веры его никто не приветил.

Загадочный мистер Чип

– Ваша цель – задержать и доставить мистера Чиповича, – твердили ему голоса через сливное отверстие санузла. – Возглавите оперативную группу. Как только мистер Чипович появится возле платного туалета на Большой Покровской, немедленно хватайте его и тащите в серый дом.

– Как я узнаю мистера Чиповича? – осторожно спрашивал Петр и вглядывался в сливную бездну. – Вы меня проинструктируете? Подмогу дадите?

– Вы узнаете его по газете в левой руке. И еще – он будет в шляпе.

– Погодите. Там много людей в шляпах и с газетами.

– Исполнять приказ. Иначе наш человек придет за вами. Ясно?

– Ясно.

– Сами подумайте, разве много Чиповичей придут в шляпе и с газетой в руке к платному туалету на Большой Покровской?

– Верно, виноват. Выхожу на задание. Подмогу дадите?

– Мы будем рядом. Если что, все видим и слышим. Голем.

– Почему Голем?

– Ваш агентурный псевдоним – Голем.

– Ух, ты. Голем. А звание?

– Гвардии майор.

– Слушаюсь.

Чтобы Петр не исчезал из информационного пространства, агенты разведки установили в канализационных трубах секретный передатчик, чтобы доводить до Петра оперативные сведения. Поэтому волей-неволей Петр выходил из дома без утреннего опорожнения и шел на Большую Покровку в платный туалет. Обычно там очередей не было. Петр совал охраннику десять рублей, спускался в подвальное помещение, делал свои дела и возвращался домой. Но теперь разведка поручила ему важную миссию: изловить мистера Чиповича и силком привести его в серый дом на площади Горького.

Голем выходил из туалета на улицу и всматривался в прохожих. Пытался угадать среди тысяч лиц таинственного и единственного Чиповича. Многие мужчины подходили под описание – были подозрительны, носили шляпы. Но мало, кто из них имел в руке газету и направлялся в платный туалет. Петр догадывался, что легкого задания не будет. Он секретный специалист. Голем. Гвардии майор. Исполняет самые сложные оперативные комбинации.

Вечером Петр заходил в свой туалет, вглядывался в темноту сливного проема и ждал, когда включится связь. Престарелая мама спала, когда Петр получал очередную инструкцию: «Сегодня вы должны задержать Чиповича и доставить его в серый дом. Ясно?»

– Так точно, – вытягивался в струну Петр. – Могу я узнать, мистер Чипович большая птица?

– Птица высокого полета. Может запутать следы. Делать вид, что он не Чипович. Но он никогда не снимет шляпу и не пройдет мимо туалета на Большой Покровской. Ясно?

– Так точно! – вытягивался в струну Петр. – Разрешите идти?

– Иди. И бди.

– Слушаюсь.

Ранним утром 20 июня Петр, наконец, встретил Чиповича. Мужчина вел себя странно. Купил в киоске газету, потом устремился в платный туалет. На нем была шляпа. Что делать? Петр решил проследить за мистером. Вошел за ним в туалет, спустился в подвал, сделал вид, что моет руки. А сам осторожно наблюдал, как Чипович закрывается за дверью кабинки, что-то делает там подозрительное, кряхтит, копошится, пытается замести следы – прямо как предупреждала разведка.

Петр дождался, пока мистер Чипович вымоет руки, и отправился за ним следом. Одновременно выбирая лучшую позицию для захвата. Возле аптеки Чипович притормозил, резко обернулся в сторону Петра, потом ускорил шаг, явно заподозрив, что за ним следят. Вот это школа!

Около сбербанка Петр нагнал шпиона и набросился на него с кулаками.

– Держи Чиповича. Враг не уйдет.

На улице Покровской утром 20 июня была потасовка. Параноидальный больной Петр К. набросился на местного жителя, спешащего на работу, и утверждал, что тот шпион. Некто мистер Чипович. Что его необходимо срочно доставить в серый дом. Там его ждут. А Петра ждет награда от государства.

Чиповичем оказался работник ЖКХ Иванов. Был напуган произошедшим. Не знал, что может оказаться героем чужого бреда.

На всякий случай в полиции взяли объяснение и с Иванова – кто он и зачем утром ходил по Большой Покровской. Проверили паспорт, явно надеясь на оперативный «улов».

Проверили через картотеку, сняли отпечатки пальцев, пробили по электронной базе. И только потом отправили в серый дом. На всякий случай. Мало ли? А вдруг это и есть таинственный Чипович? По шапке получать от коллег из серого дома никому не хочется. Кто такой Чипович, никто не знал. Но мало ли?

Петра К. отправили в его родные пенаты – желтый дом на Ульянова. Там его ожидала награда.

Партия счастья

Ночью с центральной улицы города привезли молодого парня в костюме и шляпе, который приставал к прохожим и раздавал им записки счастья и бумажки с цифрами, уверяя, что это новые деньги. На бумажках обычной шариковой ручкой стояли символические номиналы купюр. От сотни до тысячи единиц, похожих на кривой доллар. А записки были почти детские с пожеланиями счастья, здоровья, игрушек, любви, зелени, чистого неба над головой и так далее.

Молодой человек был навязчив, с каждым проходящим пытался заговорить о некоей новой Партии Счастья, в которой деньги будут раздаваться всем желающим, а пожелания в записочках обязательно сбудутся, если их сжечь, сложить пепел в воздушный шарик, запустить его и подумать хорошо. «Мысль материальна, – утверждал Шляпник. – Она поднимет желание до неба. И опустится на чью-нибудь голову. Чем больше добрых мозгошмыгов мы выпустим на волю, тем больше людей будет счастливы».

– Примите. Низкий поклон вам всем от Партии Счастья. – Раскланивался человек в шляпе. – Хотите быть счастливыми? Приходите к нам. Мы расскажем вам о счастье. Дадим рецепт. Придите к нам все страждущие и обремененные, и мы успокоим вас. Счастье в головах. несите на плечах добрые головы. И будет вам счастье.

Кому-то из прохожих поведение Шляпника показалось странным. Он и вызвал сначала полицию, потом Скорую помощь. Выяснилось, что мужчина в шляпе хоть и выглядит счастливым, блаженным то есть, но совершенно дезориентирован в пространстве. Не понимает, где находится, не помнит, как его зовут, где живет. Упрямо твердит о Партии Счастья и проповедует какую-то «ересь». Либо сектант, либо сумасшедший. На сектанта не похож, потому что никаких координат Партии на бумажках нет. Более того, все они не напечатаны, а написаны шариковой ручкой. Пожелания выглядят наивными, как в детском саду, а шляпа, как была на мужчине, так и оставалась. Никаких сборов мелочи с проходящих не было. Даже на уличного музыканта или клоуна не тянет. Доктор К-цин задал несколько вопросов из теста на вменяемость и подмигнул санитарам – дескать, наш клиент. Везем в первую городскую клиническую.

В приемном покое Шляпник вел себя странно. Когда я говорю странно, надо понимать, что в психиатрической больницы все ведут себя странно, и в этом факте, как таковом, никакой странности нет. А странность появляется тогда, когда отсутствуют странности. Человек в шляпе вел себя слишком учтиво для острого больного, слишком вразумительно. Отвечал на вопросы. Готов был подчиниться любой просьбе, раздеться, одеть больничное, дать осмотреть кожные покровы. Кроме одной детали – он наотрез отказывался снимать шляпу. В этом и была странность.

– Не могу, – говорил он и краснел. Как будто чего-то очень стеснялся.

– Почему не можете снять шляпу? – спрашивали его.

– Не могу, – снова краснел он, как девочка, и тупил взор. – Там ничего нет.

– Где?

– Под шляпой.

– Как ничего? А голова? Волосы?

– Там у меня… извините… там у меня сразу открытый мозг. Я не могу показаться перед людьми в таком обнажении. Там мои мысли. Скачут как блошки. Если сниму шляпу, они бросятся от меня наутек. И все увидят, о чем я по-настоящему думаю. Это стыдно. Понимаете?

– Да. Понимаем. Мы быстренько осмотрим голову и сразу пойдем в отделение.

– Не могу. Вы же интеллигентные люди. Сжальтесь. Вы же на улице не ходите без одежды? Это не красиво. А как же я с открытыми мыслями? Прошу. Умоляю. Мои мозгошмыги далеки совершенства.

В общем, провозились мы с этой шляпой довольно долго. Договорились. Остановились на том, что пациента отведут в ванную комнату, к нему зайдет только один человек. Санитар или врач. Чтобы обязательно был мужчина. Желательно его возраста. И чтобы его примерно роста и телосложения. Только ему он быстро раскроет свой мозг, покажет содержимое.

Потом необходимо сразу накинуть на голову пакет, чтобы не разбежались мысли. И лишь после Шляпник согласился отправиться в отделение. Но в шляпе. Или в чем-то, что закрывало бы его мозгошмыги.

Дежурный доктор Д-й вошел один, посмотрел на обнаженные мозгошмыги пациента, велел оставить пациенту шляпу. Хоть и не положено по инструкции, но иногда инструкцию нарушить можно.

Когда пациента отвели, я спросил у доктора, что он увидел под шляпой.

– Голова гладко выбрита, – ответил он. – Как земной шар расписана шариковой ручкой. Как глобус голова. Чего там только нет. И континенты, и моря. И островки добра. И озера несчастий. Все расписано. Живого места нет. Лечащему врачу придется не просто. Прежде, чем смыть с него рисунки, нужно понять, что они для него значат. Мда… редкий пациент.

Опер Вася

Опер Вася всех замучил. Плетет агентурную сеть, чтобы поймать в нее врага. А кто враг, Вася утаивает, как истинный опер – играет в тонкую сложную игру. Правила в этой оперативной игре устанавливает только Вася, но и сам иногда попадается в сети. Врагом оказался он сам. Агентурные записки донесли. Прочитал в туалете, разорвал на мелкие клочья, выпустил их перьями на улицу сквозь узкое зарешеченное окно. Рассыпались и улетели. А Вася понял, что главный враг ему – он сам. Так донесла агентура. Стало быть, себя нужно приговорить и уничтожить. Враг все-таки.

Заведующий первым острым отделением Игорь Петрович тоже плел агентурную сеть, чтобы вычислить главного врага Васи. За пачку чая его давний филер Куба сообщил в частых визитах опера Васи в туалет. Игорь Петрович понял, что Вася вычислил своего врага, и скоро начнет готовить уничтожение.

Васин бред всегда развивался по закону жанра.

Сначала включалась оперативная жилка (Вася когда-то служил в уголовном розыске), затем сплеталась агентурная сеть и уже потом назначался враг. И если врагом был кто-нибудь из соседей по палатам, жди беды. Глаз да глаз нужен был за пациентом.

Игорь Петрович знал, что когда он пригласит Василия Самуиловича на беседу в свой кабинет, начнутся обычные словесные кружева, чтобы усыпить бдительность доктора.

– У меня было триста шестьдесят шесть раскрытий за год, – упрямо твердил бывший опер. – Ровно на одно больше, чем дней в году. И я не выходил из квартиры. Приезжала машина, выгружала водку, ко мне приходили конкретные мужики. И за пьянкой болтали, а я слушал. Из каждого разговора по два, а то и по три раскрытия. И это вам не методом личного сыска, не ногами как молодой. Это агентурная работа. Высший пилотаж.

И всегда – одно и то же начало.

– Василий Самуилович, а сейчас вы поймали кого-нибудь в оперативную сеть? – спрашивал Игорь Петрович.

– Нет, – поспешно врал опер Вася. – Старый я стал для оперативной работы. Забывать стал много.

– Ох, не верю. Не верю. Наговариваете на себя.

Филер Куба донес до Игоря Петровича новую информацию. Вася скупает за сигареты крепкие красные пилюли, которые дают от галлюцинаций. В больших дозах эти пилюли сами вызывают галлюцинации. Поэтому медсестры контролируют, чтобы пациенты пили их по инструкции. Но они умеют обманывать. Зажимают пилюлю под языком, показывают пустое зево и выплевывают пилюли в карманы. За каждую пилюлю Вася дает по одной сигарете. Пациенты довольны. Вася тоже.

Игорь Петрович понял, что Вася хочет ими кого-то отравить. Значит, уже вычислил очередного врага. Но кто враг? Вася этого никому не скажет. Выучка.

По поручению Игоря Петровича за Васей незаметно следили. Вася умел уходить от погони, заметать следы, притворяться другим человеком. Так вышло и на этот раз. Почуяв за собой слежку, Василий ринулся ночью в туалет, достал из кармана отраву и выпил на раз, чтобы расправиться, наконец, со своим главным врагом.

За Васей пришли вовремя. Он уже сползал по стеночке в туалете, планировал на пол, вокруг него уже кружили красные бабочки, потолок распахнулся, сверху ударил в глаза яркий свет. Васю подхватили два санитара и повели в процедурный кабинет промывать желудок.

Очнулся опер Вася в наблюдательной палате. Руки и ноги были зафиксированы скрученными простынями, на соседней койке лежал Куба. Пациенты набросились на филера после предательства Василия. Опера Васю уважали. А Кубу боялись и не любили. Следующим врагом Вася назначит Кубу. Заслужил.

Рай Ромки райкина

По утрам я обычно прогуливаюсь по микрорайону. Выхожу около 4-х, когда только-только появляются первые бегуны, собачники и странные люди, вроде меня, которые в такую рань не занимаются пробежками, не выгуливают домашних питомцев, а бесцельно шляются по городу.

Не много таких, но есть.

У меня подобные бесцельные прогулки вошли в привычку. Многолетнюю. Практически всех странных утренних я знаю в лицо.

Среди них есть Ромка райкин. Райкин – это не фамилия Романа. Имя женщины, с которой он много лет назад проживал. Райка. В молодости девушка бойкая, интересная, с большой копной темных волос. Она Ромкой управляла. Поэтому не она стала ромкина, а Ромка стал райкин.

Так и повелось. Если Ромка, то райкин.

Сама Райка исчезла из поля зрения так же быстро, как появилась. Лет десять назад можно было по утрам видеть забавную процессию: сначала из частного дома выходила черная немецкая овчарка, затем появлялась Райка – опухшая, темная, с всклокоченными волосами. А за ними выходил Роман. Они шли друг за другом, овчарка приглядывала за Ромкой, Ромка приглядывал за Райкой. Куда они шли по утрам, было не понятно. Но днем они возвращались пьяные. А овчарка..? наверное, сытая. Потом Райка родила и пропала. Ребенок тоже. Остались в доме овчарка и Рома. Родители у него давно умерли, передали сыну в наследство большой дом и хозяйство. А Роман стал мечтать о рае и пить. Не о Райке он мечтал, а о рае. Своем, ромкином. Рай этот представлялся ему так: никаких забот, торопиться никуда не надо, хочешь – идешь на пляжный берег Волги, валяешься там на солнышке, пьешь пива вдоволь, закусываешь, купаешься, отдыхаешь. Мечта, а не жизнь.

О своем рае Ромка нередко рассказывал публично, когда у него вдруг стали появляться крупные суммы денег, и наивный Рома накупал водки, еды и пива, и угощал всех желающих выпить и поговорить прямо во дворе.

Вскоре выяснились причины внезапного ромкиного обогащения. Он стал директором какой-то крупной фирмы. Ромку приодели, регулярно выдавали зарплату. За то, чтобы он ничего не делал. Тратил бы деньги и таким образом воплощал мечту о своем рае.

Желающих поесть и попить на ромкины деньги было много. Взамен нужно было лишь послушать ромкины мечты о рае. Через полгода райской жизни выяснилось, что на ромкин паспорт кем-то было оформлено множество кредитов в банках, дом его был заложен-перезаложен. А Роман подозревался в крупном мошенничестве и попытках уйти от налогов. Глядя на Ромку, трудно было представить себе, что это и есть матерый хитрец. Обвели вокруг пальца наивного пьяного чудака. Мошенники.

И тогда Ромка оставил овчарку при доме, который уже по факту принадлежал другим, и ушел бомжевать на улицы. Ночует он иногда в теплотрассе, когда на улице холодно. Питается едой, которую оставляют для него на лотках крытого рынка. За это он собирает там бутылки и мусор. А летом жизнь у него расцветает, и Ромка снова воплощает свой рай в действительность. Он ничем не обременен. Никуда не торопится. Утром спускается на пляж Волги. Собирает бутылки, банки. Допивает остатки со дна (рай у него, стало быть, донный). Через час, уже вполне довольный собой и жизнью, поднимается с пляжа и идет в родной микрорайон. В руках у него пакет с остатками «донного рая», он бродит по улицам, сидит на лавках, заглядывает в урны – там нередко оставляют с вечера недопитые бутылки. Утром он уже в раю. Иногда напевает что-то себе под нос – от избытка донного рая.

Овчарку посадили на цепь новые хозяева дома. Райка больше в микрорайоне не появляется. У каждого своя жизнь.

Думаю, что Ромкин рай именно такой, к какому он стремился в своих мечтах. Сыт, пьян, свободен, ничем не обременен.

Недогляд доктора

Психика человека – сложная штука, малейший сбой может привести к непредсказуемым последствиям. Это бывает очевидно, когда речь идет о болезни и способах лечения. Выражаясь простым языком, если заточен человек под одно лекарство (даже если оно обладает эффектом плацебо), и оно на него действует, лучше оставить его, нежели бездумно менять на другое. Ну, а если говорить о сильных препаратах, которые купируют развитие бреда, то, тем более, к смене лекарства нужно относиться очень внимательно. Именно это обстоятельство едва не привело Виктора К. (пациента ПНД) в психиатрическую больницу тюремного типа. Виктор лечился у психиатра амбулаторно. Примерно раз в два-три месяца приходил к доктору, детально рассказывал ему о своем самочувствии. Доктор слушал, задавал дополнительные вопросы, и, если убеждался, что пациент критически относится к болезни и не обманывает врача, выписывал ему ту же строгую схему препаратов.

Строгая схема – один доктор – внимательный анализ – одна рабочая сетка лекарств, – действовала безотказно много лет. Обострение болезни вовремя купировали и до стационара дело не доходило.

Летом доктор уехал в отпуск. По какому-то недогляду администрации вместо него Виктора принимал молодой неопытный психиатр. Он посмотрел, какие препараты обычно выписывал основной доктор. Но, в связи с перебоями важного лекарства, заменил его на более легкое. Скажем так: вместо сильного транквилизатора прописал валерьянку. Не буквально, но чтобы понятна была разница.

Через две недели с Виктором случился острый приступ. Вызван он был двумя обстоятельствами: во-первых, пациента принимал другой врач, а, во-вторых, поменяли лекарство – сильное на слабенькое. Кажется, мелочь, но для обремененного психической болезнью – это далеко не мелочь. Строгая схема была надломана.

Виктора поймали ночью в центре города в храме, когда он пытался поджечь себя и храмовую икону.

Выяснилось, что бред его стал развиваться как некая детективная история, в которой нашлось место конспирологии, похищению и шантажу.

Вот как звучал рассказ самого Виктора вскоре после случившегося (разрывность мышления и образность патологии сохранены):

«Пришел к старому доктору. Его не было. Встретил другой. Не от земли. А от высших. Не человек. Робот. С чипом. Он решил, что я ничего не понимаю. А я сразу понял. Старого доктора держат высшие.

Меня похитили и приказали делать все, что они скажут, если я хочу вернуть на землю старого доктора. Вставили в глаз чип. Следили за всеми действиями. И это был уже не я, а мой двойник.

До них я думал, что мой старый доктор – Фауст. Передо мной стоял Мефистофель и предлагал чудо.

Я рассмеялся и плюнул ему в лицо, потребовал открыть содержимое тайны.

А потом ответил: мне ничего не надо. Ничего. Я прогоню крупного беса, чтобы подкормить мелочь.

Я живой труп. Шоковая терапия. Колесами болезнь не вытравить.

Моего доктора забрали в заложники высшие и потребовали за него выкуп. Сожжение плоти внутри храма. Ночью. Это должно быть ночью. Иначе они его не выпустят. А пока подменили каким-то фальшивым доктором, которого я не знаю. Он дал мне фальшивые таблетки, чтобы я обманывал всех. Со мной держали связь. Вели.

Самосожжение.

Чтобы немного ожить, нужно умереть. Шоковая терапия. Колеса не помогут.

Живой труп. Разве вам не знакомо это?

Ложь. Кто жил, тот знает, что такое живой труп. Меня можно воскресить. Они это знали. Забрали в заложники настоящего доктора Фауста. Ровно в полночь я проснулся. В углу иконка. Святой смотрел на меня с укоризной, я глух к молитвам. Я камень, я мертвец. Если только чудо? Нет. Чудо в ожидании.

Когда я вышел на улицу, узнал своих мертвецов. По тусклому взгляду опущенных глаз, по безразличию мимики, по отработанным многолетними привычками движениям. Я – это они. Они – это я.

Мрачное лето. Интересно, оно всегда такое? Память затирает радостные моменты. Доктора Фауста помню. Он хороший. Но его взяли в заложники. Надо выручать.

По дороге попались какие-то мамы с детьми. Зачем они ночью? Или они тоже из наших? Посмотрел. Точно наши.

Дети сонные, вялые, апатичные. Мамы угрюмые.

Факт! Если тебя тошнит, весь мир захлебывается в рвотной массе. Вгони в себя десять новых колес, и лето не зацветет. Но не обернется маем, в котором был на свободе старый доктор.

Не спеши хоронить. Время лечит. Лечит и лекарство – на время. Снимает симптомы. Тебе же проще, у тебя в голове чип высших. А у других нет.

Маленькая дырочка в глазах дает силы. И никакой пластины между мозгами и кожным покровом. Воспользуйся недостатком как преимуществом. У тебя есть то, чего нет у других. Влей в себя три стакана воды и посмотри на все другими глазами.

Напротив церкви какие-то люди. Бомжи? Алкоголики? Они тоже свои. Привносят в мир мертвецов нежелание смотреть на свет божий широко раскрытыми глазами. Похожи на больших и больных котов. Настоящие дворовые коты – лежат на обручах теплотрассы, вылизываются, славят людей, подающим им пищу. Ночной мир – это мир востока. Щелистые глаза желтых дворников и темноликих рабочих. Коты и алкоголики вписываются в эти образы как родные.

В храм пускают. У меня в кармане спирт и спички. Все готово для спасения доктора Фауста.

Захожу во дворик – там земля усеяна чипами. Таинство посевной. Весной будут всходы. Три стакана святой воды из бака вливаю в себя и закусываю воздухом и припасенным кусочком хлеба. Теперь станет легче.

Прохожу внутрь храма. Охрана смотрит на меня странно. Я не могу им сказать, зачем пришел. Голоса все слышат. А чип видит. Подхожу к иконе. Наклоняюсь. Достаю спирт и…в этот момент меня хватают черные люди. И везут сюда.

Доктор спасен? Ответьте. Доктор спасен?»

Спасен.

Шестипалый Серафим

В замкнутых сообществах умеют давать людям емкие прозвища. Что в тюрьме, что в психиатрической больнице. Прозвище отражает суть человека. Такое бывает. Если кого-то называют Философом, ясно, что человек абстрактного ума. Крыса – мелкий вор у своих. Доктор – понятно, заслуживает авторитет своими познаниями медицины. Очко – ну, тут даже и без расшифровки ясно. И так далее.

К новому пациенту первого острого отделения сразу же прилипло прозвище Шестипалый Серафим. Не шестикрылый – это было бы очевидно, и с намеком на Небесное, но именно шестипалый. На самом деле Серафим он по крещению, а так он обычный Сева. Религиозный донельзя. И шестипалый буквально. На двух руках у него в общем счете шесть пальцев. На правой руке – пять, на левой – один обрубочный. И объясняется эта аномалия до дичи просто и до одури противоестественно. Дядя Сева в деревне стал известным после того, как в окно к нему залетела шаровая молния. Покружила возле обомлевшего мужчины, опалила ему бороду и, «подмигнув», удалилась сквозь стекло, расплавив ободки портала и окрасив окружность в бурый цвет. Узнав об этом, в деревне решили, что дядя Сева и в самом деле Серафим – пламенный то есть. Он и сам позабыл, каким именем его крестили в детстве. Народная молва вспомнила, и он стал героем – Серафимом Опаленным.

После шаровой молнии с Севой стали происходить странные вещи. Явился к нему во снах какой-то старик с клюкой и приказал ему уйти в монашеский скит и жить строго по Евангелию. Что значит строго по Евангелию? И зачем мужчине с трактором, семьей и хозяйством оставлять нажитое? Ответа разумного не было. Однако внутри Севы проросли сомнения в том, живет ли он правильно? Рано утром собрал поклажу и ушел в ближайший скит подворья мужского монастыря. Без благословения правящего архиерея Севу не приняли. Предложили пожить трудником, работником без зарплаты, но в отдельной сторожке. Серафим согласился и стал штудировать Евангелие самостоятельно. Долго размышлял, что означают слова Христа: «Если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый»?

Наконец, понял буквально: как только полезет рука за делом непристойным, лукавым и бессовестным, так ее нужно отрубить топором, чтобы не повадно было впредь грешить и войти в вечную жизнь не увечным душой.

Пропустил, однако, первую часть фразы: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя». Умышленно ли пропустил или не понял, что глаз идет впереди руки – сначала соблазняются зрением, а уж потом действием – рукой. Но и тут ревнитель веры был далек от истины. Потому что глаз-зрение запускается в действие образом мысли, то есть головой, мозгами. И если следовать буквальной логике, то, если помыслил дурное, необходимо разбежаться и треснуть свою дурную голову о какой-нибудь фонарный столб. Чтобы впредь неповадно было. И чтобы войти в вечность без головы, нежели с дурной головою. Поистине: научи дурака Богу молиться, он себе лоб расшибет.

Через полгода одинокой жизни трудника на Севу напала тоска, и он решил развеяться в городе. Сел на автобус, приехал на площадь вечером, заглянул в питейное заведение, кутнул там, как следует, а ночью оказался в мрачном притоне в обнимку с девицей. Рука его бесстыдно поглаживала спящую «красавицу», и Сева бросился бежать от женщины как от огня, как от шаровой молнии – будь она не ладна. Опалит.

Вернулся в сторожку, долго не мог оправиться от произошедшего, смотрел то на свою безбожную руку, то на топор у поленницы, наконец, впал в какой-то мистический экстаз, схватил топор и оттяпал себе пальцы. Успел перетянуть запястье жгутом и потерял сознание.

Монахи нашли трудника Серафима лежащим в крови на земле. Вызвали Скорую помощь, пальцы пришивать назад было уже поздно. Поэтому Серафима выходили в хирургии, а потом, узнав подробности происшедшего, перевели в психиатрический стационар.

Шестипалый Серафим прижился при больничке, стал помогать в тех работах, где справлялся одной здоровой рукой. И ему позволили ночевать и харчеваться при стационаре. Приезжала жена с детьми, призывала вернуться. Обещал. В деревне его ждали. Не верили, что Серафим Опаленный, которого даже шаровая молния обошла стороной, мог спотыкнуться о какую-то городскую девицу. И к тому же совершить такое жестокосердие к своей руке. Уж, скорее, поверили бы в то, что у Серафима Опаленного крылья стали пробиваться за спиной – это да. Но такое малодушие и какой-то топор по руке – это уже слишком. Не похоже на героя.

Блогер

Не так давно в больницу доставили популярного блогера. Юноша решил покончить с собой не столько из-за наложенного на имущество ареста, сколько из-за невозможности пользоваться интернетом. Иначе говоря, что чуть не погубило его, то и стало спасением. Парадокс? Отнюдь. Большую часть жизни Роман сознательно провел под прицелом собственной видеокамеры. Привык.

Под камерой делал все – ел, пил, даже с девушкой обнимался. Кажется, допусти такую опцию, как подглядывание за душой, он и сюда бы впустил своих подписчиков, лишь бы платили деньги и давали просмотры.

Без Интернета впал в депрессию. Заплутали в голове суицидальные мысли. Но в самый критический момент вдруг понял, что роскошные кадры с самоуничтожением пройдут мимо жаждущих взглядов. На миру, говорят, и смерть красна. Это точно про Романа. Хотя, надо сказать, что психика у него была прочная и совершать суицид до момента запрета на интернет он не собирался.

Придумывал развлечения, пускал в эфир, был доволен жизнью и умножал довольство на капитал. Сетевая политэкономия.

Умножал, умножал, умножал. Но не делил-ся. Гонорары текли широкой рекой. Возникало желание сокрыть полный доход. А для этого нужно было всего лишь поделить сумму на множество мелких под чужими именами. И вывести в один карман. Схему ухода от налогов прикрыли, имущество арестовали, самого блогера отправили под домашний арест без права пользоваться интернетом. И тут открылись такие скелеты в шкафах, что впору вешаться. Но как вешаться без видеокамеры? Люди не поймут. И не будет яркой прощальной роли, которая соберет еще миллиона два лайков. Лайковая политэкономия.

Не просто въелась в кожу блогера. Стала его сутью. В первый день вынужденного поста от интернета и подписчиков он еще храбрился, показывал из окна дома журналистам на улице неприличные жесты, смеялся, кривлялся, покачивал головой. А потом исчез с радаров. И лишь спустя месяц затвора в отделении больницы рассказывал лечащему врачу, в какую крутую депрессию он попал без публики, и как тяжело ему давалось решение уйти из жизни. И как не смог он это реализовать, потому что рядом не было зрителей. Беда. А петля была уже готова.

Роман говорил о своей депрессии примерно следующее:

«Я и предположить не мог, как сильно завишу от интернета. Блогерство стало моей религией. Я был связан с виртуальным миром живой пуповиной. И когда мне перекрыли связь, я стал задыхаться. Ломка страшнее чем от веществ. Ходил из угла в угол. Страдал психологически. А это отражалось на физическом самочувствии. Ничего не хотелось. Только одного – снова предстать перед миллионной аудиторией. Пробовал читать. Через час швырял книгу. Пробовал заниматься гимнастикой. Выходило хлипко. Потому что не было аудитории. Хотел освоить какую-нибудь духовную практику. И тут не получалось без людей. Мне нужны зрители. Я это понял. Ничего не могу, если на меня никто не смотрит. Если меня не хвалят виртуальными лайками».

Когда я услышал это признание, вспомнил почему-то рассказ Чехова «Пари». Главный герой – юрист – оспаривал перед банкиром идею: любой срок в тюрьме гуманнее смертной казни. В горячке спора банкир предложил юристу за огромное вознаграждение доказать свою правоту и отсидеть взаперти пятнадцать лет. Банкир заверил, что если юрист выиграет, то получит два миллиона рублей. Молодой человек согласился и провел в одиночестве много лет. Перечитал множество книг, проштудировал горы религиозной и философской литературы. Стал мудрым, крепким физически, освоил гимнастику ума и тела. А в то время банкир оказался банкротом. Чтобы не возвращать деньги, решил убить юриста. Но юрист прервал пари и тайком покинул тюрьму. Он свободен. Деньги и страсти вокруг них для него теперь не главное.

Много лет в одиночестве… Среди книг, мудрецов и гениев. А жизнь за стенами вынужденной тюрьмы кипит страстями. Богатые превращаются в нищих, неимущие богатеют, люди гибнут за металл…

Если переложить историю чеховского героя на судьбу современного блогера Романа, то у юноши все впереди. Если, конечно, он преодолеет себя и пойдет по пути мудреца. Как думаете, преодолеет? Пойдет?

Писатель

Среди литературной богемы много людей, мягко говоря, странных. И это нормально. Творчески активный человек всегда немного инакомыслящий. Не в политическом, а в психоэмоциональном смысле.

У меня есть знакомый писатель Андрей Уточкин (фамилия изменена). Он пишет оригинальные рассказы. При этом совершеннейший музофоб. Боится музыки и бежит от нее, как от огня. Говорит: «Познавший гармонию музыки, будет убегать от шума. А познавший гармонию тишины, будет убегать от музыки».

Андрей музыки избегает. Боится ее. При этом в прошлом он заядлый меломан, ценитель прекрасных мелодий, фанат дискотек. У него замечательный слух. Может с трех нот угадать мелодию. Но теперь настолько дорожит внутренней и внешней тишиной, что проповедует полный отказ от слушания музыки. Рассуждает так:

«Когда вы впускаете в себя музыку, она начинает вами овладевать. Неприметно и мягко. Самое изощренное искусство соблазнения – музыкой. Вами обладают против вашей воли, точнее с полным безволием к сопротивлению. Потому что инструменты музыки – это воздействие на утонченные сферы мозга. Я познал тишину и теперь не отрекусь от нее. Напротив, когда я бываю расслаблен и случайно пускаю в себя чужой дух в виде очаровательной мелодии, я подчиняюсь ей. Я уже не совсем я. Слушаю какого-нибудь Джимми Хендрикса и рыдаю. Зачем? Мне разве горько? Нет. Музыка тащит меня за собой. Джимми Хендрикс увлекает меня в неизвестную страну плача. Мне это нужно? Слушаю Курта Кобейна, мне от тоски провалиться сквозь землю хочется. Вы скажете классика? Все тоже самое. Моцарт, Бах, Бетховен, Шуберт. Они отнимают меня у самого себя. За что же я должен быть им благодарен?

Есть, впрочем, и побочный эффект моей психологии – шум меня просто уничтожает. Убивает в прямом смысле. Если кто-нибудь из соседей берется за ремонт, будьте уверены, ваш покорный слуга уже в лесу. Только лес и спасает».

Он признался мне, что поссорился со своей девушкой, когда она застала его наедине с музыкой. Уточкин рыдал, как рыдают на исповеди в церкви. У него в тот момент была обнажена душа. А это хуже обнаженного тела. Когда девушка открыла своим ключом дверь его квартиры и услышала рыдания, тут же бросилась в комнату и увидела склонившегося над радиоприемником Андрея, который утирал рукавом слезы. Играл Карлос Сантана, латиноамериканский г