Выносящая приговор

Посвящается

обладателю карих глаз,

навечно лишивших покоя…

Все начинается со взгляда. Всегда.

С. А. Есенин

Я – полынь-трава,

Горечь на губах,

Горечь на словах,

Я – полынь-трава.

И над степью стон

Ветром оглушен.

Тонок стебелек –

Переломлен он.

Болью рождена,

Горькая слеза

В землю упадет…

Я – полынь-трава.

Ника Турбина

Шуршание осенних листьев под ногами нарушало гробовую тишину леса. Иногда в унисон этому неупокоенному шуршанию ветер шелестел оставшейся на деревьях листвой, небрежно роняя ее на сырую землю. Я не спеша продвигалась вглубь чащи, с опасением поглядывая по сторонам, и, периодически поднимая глаза вверх, переставала вдыхать влажный воздух, на мгновение замирая от страха, но, понимая, что нечто темное, свисающее с дерева, – всего лишь обломанный сук, а вовсе не висельник, продолжала идти вперед, все дальше и дальше отдаляясь от трассы.

Каждый встречный холм, каждая встречная возвышенность заставляли сердце сбиваться с ритма. Покусывая обветренные губы, я вновь останавливалась и, ощущая дурманящее головокружение и омерзительную тошноту, касалась замерзшей ладонью мокрой коры близстоящего дерева. Руки беспрерывно дрожали, а ноги, словно лапы плюшевого медведя, казалось, набиты рыхлой ватой. Откинув прядь волос, упавшую на влажное от мороси лицо, я снова посмотрела вперед: чуть правее от облысевшего шиповника лежали сломанные большие ветки, с какой-то неведомой для меня целью сваленные в одну кучу. «И кому, интересно знать, понадобилось стягивать их в одно место?» – спрашивала я себя, от чего сердце с тревогой сокращалось, вызывая неуютное волнение. Приблизившись, я опять осмотрела ветки оценивающим взглядом. Странным мне показалось то, что эти ветки, скорее всего, оказались на земле благодаря человеку, а не сильным порывам ветра и бушующей непогоде – листья на них так и не успели пожелтеть, оставшись зелеными. Они лишь завяли, повиснув на тонких черешках, а после и засохли в таком же положении.

Прикусив нижнюю губу сильнее, я подошла еще ближе… и еще…

Замерзшие до онемения пальцы ухватились за самый большой верхний сук, резко стянули его с кучи и откинули в сторону пестрого клена, беспрерывно посылающего резные листья вниз на землю. После я потянула на себя березовую более легкую ветку, а затем – лежащую под ней дубовую с мелкими незрелыми желудями. Они одна за другой неумолимо перемещались моими усилиями под рыдающий взахлеб пожилой клен, не предвещая ничего хорошего.

В какой-то сумбурной спешке я продолжала откидывать ветку за веткой, стремительно уменьшая размеры таинственной рукотворной кучи, в надежде наконец-то докопаться до истины. Тяжелое, глубокое дыхание причиняло боль сердцу, онемение рук поднималось все выше и выше, от локтя к плечу, а я уперто наполняла легкие кислородом, искусывая губы в кровь, только бы не обращать внимания на то, что острой иглой вонзалось куда-то в правое предсердие, мешая ему планомерно сокращаться. Не справившись с болью, я таки отступила и, смахнув тыльной стороной ладони капли со лба, уставилась с ужасом на пожухлые листья, из-под которых виднелся уголок черной ткани. Наклонившись ниже, я вцепилась в него дрожащими пальцами и потянула вверх, но положительного результата это не принесло. Что-то очень тяжелое находилось под листвой и вот так запросто вытащить его на поверхность не представлялось возможным. Вовсе отказавшись от кислорода, – так как его поглощение причиняло нестерпимую боль в глубине грудной клетки, прямо под ребрами, – я принялась откидывать листья в сторону. Судорожно разгребая их окончательно заледенелыми руками, исцарапанными в кровь, я чувствовала, как сильно трясет мое уставшее тело, чувствовала, как горячая испарина покрывает спину и тут же впитывается в тонкую ткань уже насквозь мокрой футболки. Крупные капли пота стекали по лицу и смешивались со слезами, периодически капающими из глаз. Неожиданно пальцы коснулись чего-то твердого. Чего-то, что было намного холоднее их подушечек. Меня даже передернуло от этого странного, ни с чем несравнимого ощущения. Нечеловеческий ужас парализовал мышцы, сковав движения. В вечерней полутьме всматриваясь в лиственную насыпь, оставшуюся неразрытой, я прекрасно осознавала, что скрывает она на самом деле, но поверить в это никак не осмеливалась. Страх не позволял использовать искренность, заставляя лгать… лгать самой себе… лгать, словно в этом имелся смысл.

«Ну давай же!» – приказала я себе, не желая подчиняться панике и трусости. Аккуратно смахнув в сторону слипшиеся листья, которые, как казалось, не менее полугода скрывают правду, – судя по их омерзительной липкости и слизскости – я заметила почерневшие человеческие пальцы. Слезы опять наполнили глаза, мешая рассмотреть страшную находку. Сердце стучало в висках, а между ключицами что-то беспрерывно пульсировало, делая каждый вдох отрывистым и затрудненным. Опустившись на колени, я, словно находясь не в себе, в какой-то нервной судороге принялась разгребать оставшуюся массу, уже даже не напоминающую листья.

Запах… Резкий отвратительный запах ударил в нос, а я скривилась, ощущая, как большой ком поднимается к горлу, вызывая приступ тошноты и рвотный рефлекс. Безжалостно прикусив нижнюю губу, я почувствовала вкус собственной крови, но совершенно не почувствовала боли. Темные пятна перед глазами прятали то, что мои грязные, израненные руки освободили из осеннего плена. Я низом толстовки вытерла лицо и опять взглянула на свою находку. «Не-е-ет!» – каким-то звериным стоном вырвалось из груди, а я сквозь слезы осмотрела родное, практически неузнаваемое лицо младшего брата…

Это не звук отчаяния наполнял тем страшным осенним вечером холодный лесной воздух; не звук изнывающей от боли души поднимался стремительно ввысь к заволоченному серыми тучами небу; не женский плач плутал средь многочисленных стволов деревьев, пытаясь выбраться из густой чащи. Это волчий вой уничтожал безжалостно тишину, раздирая ее в клочья острыми клыками. Вой подранка, погибающего от картечи охотника, ворошил листву осыпающихся крон, заставляя даже черных воронов испытывать ужас от услышанного и, срываясь с веток, разлетаться в разные стороны.

Я подняла голову с рулевого колеса и пристально посмотрела в лобовое стекло, засыпанное пушистым снегом, чувствуя, как слезы медленно стекают по лицу. Эта жуткая картина навечно останется в памяти, вынуждая меня вновь и вновь анализировать увиденное. Она снится мне каждую ночь, дабы я никогда не забывала те страшные часы, проведенные в адском лесу. Закрыть глаза и погрузиться в сон – значит добровольно согласиться на просмотр извечно повторяющегося по кругу хоррора, заразившего мое сердце какой-то страшной неизлечимой болезнью. Оно болело всегда и постоянно, вечно и без передышки, вызывая желание вонзить клинок в грудь, с целью прекратить его конвульсивные сокращения.

Дрожащие пальцы смахнули слезы, избавившись от следов скорби. Я спрятала ключ от машины в карман куртки и, прихватив с пассажирского кресла бутылку вина, выбралась из салона. Мороз хрустел под ногами и искрился, прыгая по колючим снежинкам, не вызывая положительных эмоций как в детстве. Отныне ничто не вызывало ни счастья, ни восторга; ничто не доставляло удовольствия.

Распахнув дверь утопающей во тьме квартиры, я вошла в прихожую и, бросив ключ на комод, поставила рядом бутылку. Беззвучие сновало из комнаты в комнату, стараясь не приближаться, ведь мое слышимое дыхание не позволяло ему подойти близко. Опустившись на банкетку, я прижалась спиной к стене и в сотый раз за сегодня закрыла глаза: шуршание, шелест, посвистывание ветра, тихий хруст валежника, окрик ворона… Содрогнувшись от испуга, я уставилась в темноту. Она стояла напротив неподвижно как неживая. Ладонь машинально прижалась к груди, вынуждая вдыхать воздух аккуратно и неспешно.

Я скинула тяжелые ботинки и поднялась на слабые ноги. Ухватившись за горлышко бутылки, словно за длинную шею гуся, обреченного на запекание с яблоками, я стянула ее с комода и прошла в кухню, отделенную барной стойкой от просторной гостиной. Сознание предвкушало забытье, а тело – расслабление. Я извлекла пробку при помощи штопора и, наполнив бокал практически до самых краев, взобралась на высокий стул. Опьяняющий аромат Каберне смешивался с воздухом, вызывая желание ощутить вкус легкости на языке немедленно. Облокотившись о деревянную столешницу, я сжала пальцы на тонком стекле и, коснувшись ободка губами, освободила бокал от винного бремени. Стремительно всасываясь в кровь, спирт наполнял плоть теплом, вызывая приятное головокружение. Мельком взглянув в темное окно, сквозь которое все же возможно было рассмотреть блестящие звезды, я опять схватилась за бутылку, напоминая утопающего, желающего любой ценой спасти свою жизнь. Вот только, в отличие от него, я не хотела ничего спасать, так как спасать было попросту нечего. Очередная порция вина окрасила бокал в цвет крови, и я снова сделала глоток, мечтая лишиться осточертевшей памяти.

Скрежет в замке. Хлопок входной двери. Шорохи в прихожей. Звон ключей, упавших на комод, и шаги… Я продолжала всматриваться в бокал, как будто там, на его дне, лежал когда-то затонувший смысл моей жизни. Глухой щелчок – и неяркий свет моментально заполонил все кухонное пространство. Я тяжело, но аккуратно вздохнула, чувствуя тупые шипы строгого ошейника, сдавливающие стенки моего сердца, и повернулась к выходу. На пороге стоял Макар с недовольной физиономией и внимательно наблюдал за мной. Мое лицо, подражая зеркалу, отразило мужнино недовольство, и я опять уткнулась взглядом в бокал, так и не заинтересовавшись его скверным, как всегда, настроением. Он раздраженно фыркнул ежом и, оказавшись рядом, изъял бокал из моей руки. Подхватив бутылку, муж подошел к кухонному гарнитуру и вылил ее содержимое в раковину. Та же участь постигла и вино из бокала. Отвернувшись к окну, я выдохнула напряженный воздух, мечтая об одиночестве (желательно вечном).

Макар уселся напротив.

–– Что-то произошло? – спросил он.

Я посмотрела в его холодные глаза, после чего безразлично пожала плечами, не имея ни малейшего желания разговаривать с ним: одни и те же разговоры никогда не приносили плодов, оставаясь пустыми словами.

–– Уже прошло более года, – зачем-то напомнил муж о том, о чем не стоило вообще больше никогда напоминать. – Ты когда вернешься в реальность?

Я с ненавистью смотрела на него, чувствуя, как слезы собираются на нижних веках, чтобы продемонстрировать этому бесчувственному, черствому человеку отчаянье, которое до сих пор занозой сидит в груди.

–– Когда возмездие настигнет виновного, – ответила я, задыхаясь от необъятной ненависти, продолжая смотреть на мужа в упор.

–– Ты же знаешь, что мы делаем все возможное…

–– Давно пора было начать делать все невозможное! – прошипела злобно я, утратив контроль над эмоциями.

–– Хватит! – рявкнул он, ударив ладонью по столешнице, а мое и без того подрагивающее от злости тело вздрогнуло от громкого хлопка.

–– Его изуродованное до неузнаваемости лицо до сих пор стоит у меня перед глазами, мои пальцы все еще помнят его ледяную, липкую, окоченевшую кожу, я с каждым вдохом слышу этот тошнотворный запах смерти. Его искалеченное тело не позволяет мне вернуться в вашу чертовую реальность! – крикнула я в отчаянии, а в сердце вонзилось острие тюремной заточки. Слезы капнули на стойку, соскользнув с ресниц. Звон длинной звуковой цепочкой звучал в ушах, заглушая нависшую над нами тишину.

–– Прости, – попросил муж, накрыв мою дрожащую руку свой тяжелой ладонью. – Ты же знаешь, ребята делают все, чтобы найти этого отморозка, но у них помимо этого дела еще уйма работы.

–– Прости? – хмыкнула я, рассматривая хмурое лицо. – Может быть, твои ребята нуждаются в моем сочувствии?

–– Ну причем тут это, Дарья? Пойми, я просто хочу, чтобы ты продолжала жить дальше – жизнь продолжается…

–– Но не моя!

–– Это не повод спиртовать себя живьем! – сказал Макар злобно, не имея в запасе весомых аргументов, способных убедить меня вновь начать радоваться тому, что осталось там, в лесу, у старого клена. – Если тебе плевать на себя, подумай о родителях. По-твоему, они способны пережить похороны еще одного ребенка?

–– По-моему, мне плевать на это! – опять разозлилась я, но, скорее, на то, что он использовал неприемлемый, недопустимый аргумент, пытаясь разбудить мою совесть, дабы потом иметь возможность с ее же помощью манипулировать мной.

–– Ты пьяна, – заключил муж. – Иди спать.

Недовольно фыркнув, я спрыгнула со стула и, обойдя длинный диван, оказалась у окна гостиной. Снег медленно падал вниз, скрывая недостатки призираемого мною города, которые я могла рассмотреть и под этим плотным зимним покрывалом, и в этой кромешной темноте. Я чувствовала их нутром, я знала о них, я не могла их не замечать, я не могла их принять, я не желала с ними мириться.

Макар беззвучно подошел сзади и несмело коснулся плеча. Обернувшись, я уткнулась ему в грудь и тихо заплакала. Наверное, испытывая банальную жалость, он прижал меня к себе и погладил по голове.

–– Я люблю тебя, – непонятно зачем прошептал муж. Я тут же отстранилась и посмотрела в его по-прежнему холодные глаза, не находя в них подтверждения озвученному признанию. – И готов сделать все, чтобы ты была счастлива.

–– Тебе не надо делать все, – возразила я, глядя на него с надеждой, – просто найди его.

–– Найду, и, если хочешь, ты лично вынесешь приговор без суда и следствия, и сама приведешь его в исполнение, – предложил он, а я перестала дышать, рассматривая светлые глаза.

–– Хочу, – шепнула я – муж кивнул.

–– Иди спать.

Оказавшись в ванной комнате, я спешно стянула с себя одежду и, войдя в душевую кабинку, включила воду погорячее, уповая на скорейшее расслабление. Стоя под многочисленными струями, я пристально смотрела на стремительно запотевающее зеркало, погружающее мое отражение в млечный туман, который отлично прятал грусть в глазах, печаль на лице и нервозность, легко читающуюся по губам, которые я очень часто покусывала, стараясь справиться с непокорными эмоциями.

Непроизвольно поднявшаяся рука коснулась указательным пальцем мутного зеркала, машинально изобразив на нем всего лишь пять букв, – пять букв, способных предопределить судьбу человека, уже сбившегося с жизненного пути; указать в противоположную выходу сторону, намеренно заводя в тупик.

Отступив назад, я полностью вошла в мощные струи, чтобы не ощущать осточертевшие слезы, раздражающие своей солью мою нежную кожу. Тихо всхлипнув, я прижала ладони к лицу, качая отрицательно головой. «Прости», – шептала я непрерывно, глотая подсоленную слезами воду, слизанную с губ.

Когда бой с эмоциями был окончен моей безоговорочной победой, я смахнула капли с лица и открыла глаза, уставившись на зеркало. Слово «месть», как координаты, обозначающие направление движения по жизненному пути, отражало мой взгляд, жаждущий возмездия. Еще несколько минут пристального взгляда глаза в глаза, и я покинула кабинку, укутавшись в махровый халат.

Резко распахнувшаяся дверь явила мне Макара. Кроткий равнодушный взгляд на мужа – и я повернулась к зеркалу, заглянув в покрасневшие от слез глаза. «Эти глаза не принадлежат молодой женщине, – думала я, медленно вдыхая наполненный паром воздух ванной комнаты. – Они принадлежат неопознанному существу, избитому до полусмерти озверевшей жизнью, искалеченному и брошенному на верную погибель на ее же обочине…»

–– Даша, – тихо позвал муж, прервав мои философские мысли, – скоро утро – ложись спать.

Все с тем же равнодушием осматривая его лицо, я даже не собиралась выполнять указания, которые он так ловко привык раздавать не только на работе, но и в повседневной, а особенно в семейной жизни.

–– Я быстро приму душ и… – стягивая с плеч черную рубашку, Макар внезапно застыл на месте, уставившись на смертоносные буквы, все еще виднеющиеся на слегка запотевшем зеркале кабинки. Какая-то зловещая улыбка приподняла уголки моих губ, предвкушая приближение мечты, больше походившей на одержимого убийцу, готовящегося к первому и от этого очень значимому для него преступлению.

Пока он пытался проанализировать то, что видели его неморгающие глаза, я проскользнула в дверную щель и юркнула под одеяло, а минут через десять, когда Макар вышел из ванной комнаты, талантливо изобразила человека, погруженного в глубокий, крепкий сон. Тяжелый вздох – и он вышел из спальни, прикрыв за собою дверь.

–– Так-то лучше, – прошипела я и уткнулась лицом в подушку, соглашаясь на просмотр известного наизусть хоррора.

Явившись поздним утром – минут эдак в двадцать двенадцатого – в офис газеты «В курсе», я сразу же направилась в кабинет Смолова. (Станислав Смолов – спортивный журналист и по совместительству мой лучший и, пожалуй, единственный друг. А вот подруги в моей жизни и вовсе отсутствовали, то ли по причине наличия у меня скверного, порой совершенно невыносимого характера, то ли это чувство конкуренции мешало особям женского пола задерживаться подле меня надолго, да и вообще приближаться на небезопасное расстояние. А, может быть, это моя привычка доминировать вызывала агрессию у окружающих? Хотя зачастую их слабый характер или его полное отсутствие предписывали безоговорочное подчинение. Сильный же характер Смолова лояльно относился к моим отвратительным способностям находить общий язык с людьми. Он порой даже не реагировал на колкости, на мое извечное состояние «не в духе», частое фырчанье, недовольные гримасы, занудный бубнеж и слова с негативной окраской. Стас не видел во мне конкуренции – как большинство людей – и относился ко мне так же, как и ко всем женщинам, которые, по его мнению, в принципе, всегда чем-то недовольны.

Меня чаще окружали мужчины еще и потому, что мое внимание никогда не привлекали «женские штучки», а влекли исключительно мужские, например, автомобили (в которых я вроде бы как неплохо разбиралась), в некой степени холодное оружие (особенно времен Российской империи), но в большей, конечно, огнестрельное (стреляла я тоже очень даже ничего). Ну и, естественно: политика (там столько редких «краснокнижных» экземпляров, да и к тому же профессия обязывает проявлять интерес), история, военная техника, экстремальный отдых, туризм, спорт и т. п. В общем некогда мне было стоять у плиты, бегать по магазинам в поисках какой-то фантастической туши для ресниц, вытирать носы детям, вычесывать блох домашней псине (которую выпросили дети, а обслуживаю я), кормить прожорливых хомяков и вылавливать с утра пораньше из аквариума дохлую гуппи, чтобы потом не вытирать по новой носы скорбящим по рыбке детям. Да и когда мне всем этим заниматься, если у меня снова полетел турбокомпрессор из-за попадания пыли в ротор? С ним всегда возникают проблемы, а вина целиком и полностью лежит на неубранном городе с его постоянно пыльными и грязными дорогами. К тому же мой брюхотёр с превеликим удовольствием собирает весь песок обочин, который для чего-то сметает своими лотковыми щетками подметальная машина в центр дороги.)

Оказавшись в просторном кабинете, я кивнула другу в знак приветствия и, усевшись на мягкое кресло, закинула ногу на ногу.

–– Привет, дорогая! Ты сегодня особенно поздно, – делая голос наигранно сердитым, Стас качанием головы изобразил осуждение.

–– В пробку попала на Московском, – по привычке соврала я, безразлично пожимая плечами и при этом осматривая захламленный стол друга выискивающим взглядом. – Угостишь кофе? – спросила я, так и не обнаружив ничего нового, что могло бы заинтересовать меня, привлечь внимание и вписаться в интерьер моего кабинета.

–– Да, конечно, – кивнул он, бодро поднимаясь с кресла. Станислав подошел к кофемашине и, нажав кнопку на матовом корпусе, как-то резко обернулся. – А что ты делала в Московском районе? – сощурился он от яркого подозрения.

–– Я же сказала, – мгновенно раздражаясь, насупила я брови от недовольства, – в пробке стояла. Что неясно?

–– Да нет, все предельно ясно, – повел плечами он, наверняка не усматривая повода для раздражения. – Ты заглянула ко мне по делу или просто кофе угоститься? – выдержав небольшую паузу, дабы я подостыла, спросил Смолов, сунув пузатую чашку под короткий хоботок кофеварки.

–– По делу, по делу.

Он прямо-таки замер в тревожном ожидании с ложкой в руке (и это неудивительно, ведь от меня не приходилось ожидать чего-то хорошего, поэтому его тревожность была вполне уместной и оправданной).

–– Что ты слышал о бойцовском клубе Кайман?

Я внимательно и даже с небольшим интересом наблюдала, как машина истекает черным кофе, иногда все же помещая глаза на Станислава.

–– Слышал много нехорошего, а вот хорошего – мало. Тебя какие-то конкретные слухи интересуют?

–– Интересуют слухи в принципе, а какие они – не важно, – с удовольствием втягивая носом терпкий кофейный аромат, сказала я, наблюдая за ловкими движениями друга. Он опустил пару кубиков рафинада в свою чашку, а затем, оторвав край белого стика, сыпанул туда же сухие сливки.

–– Тебе добавить? – глянул Смолов на меня, демонстрируя пустой стик.

–– Нет, мне черный.

Он разместил чашки на столе, с трудом отыскав на нем свободное место, и уселся в кресло, откинувшись на невысокую спинку.

–– Не замечал раньше за тобой интереса к слухам, особенно если они имели отношение к спорту, – вновь странное подозрение осветило его взгляд с какой-то пошловатой поволокой. Это заставило брезгливо скривиться. – У нас что, Правительство распустили? Или чиновничьи еноты деньги не полощут: побороли-таки мы коррупцию? Ах, ну да! Выборы ведь на носу, – напомнил он, заслужив в ответ еще одну брезгливую гримасу.

–– Правительство распустят, можешь не сомневаться, – угрожающе начала я, наблюдая, как Стас помешивает кофе ложкой, закручивая белую струйку пара в спираль. – А вот до выборов мне и вовсе нет ни малейшего дела. Неинтересно. Ничуть, – добавила я негромкий фырк вместо точки. – Я решила составить тебе конкуренцию. Тем более отец не против. Ему тоже надоели вассалы бывшего главы с их постоянными кляузами на меня и пустыми угрозами.

Недоверчивый взгляд друга, несомненно, требовал еще порцию лжи. Я не смогла отказать в добавке (по доброте душевной).

–– Да они же все скучные и спят на ходу! Ты лица их видел? Это же не лица, это же тупые пекинесьи мордочки! Меня утомил перманентный токсикоз от созерцания этих пресных физиономий. А как бездарно они используют ложь, уповая на мою врожденную женскую глупость, хотя прекрасно знают, что вижу я их насквозь и что непременно все выше сказанное ими перековеркаю и выдам за чистую монету, но все же продолжают мило улыбаться и любезничать, а по прочтении интервью бегут к папочке ябедничать. Вот я и решила написать несколько статей о Каймане. О живых и активных людях. Попробовать себя на новом поприще, так сказать, – продолжала говорить я, иногда запивая свою приторную ложь горьким напитком.

–– Что-то ты темнишь, Дашка, – никак не мог поверить мне Стас. – Да и о ком писать-то? Похоже, клуб трещит по швам: спортсмен за спортсменом уходит из профессионального спорта в никуда. Руководство – сплошные отморозки, сами недавно из клетки. Поверь мне: лучше скучные физиономии чиновников, чем нескучные бойцов, прикрывающие отбитые на ринге мозги.

–– Я хочу поговорить с теми, кто чаще меня в последние годы говорил с моим братом, – глухой голос лишился иронических, саркастических и язвительных нот, наполнившись болью и сожалением. – Чувство вины гложет меня без передышки. Стас, я же за последний год видела Данилу раза три от силы, а звонила и того меньше.

–– Ты решила измучить себя окончательно? В том, что произошло, нет твоей вины.

–– Есть! Пусть косвенная, но она есть. Помоги, – попросила я, пристально глядя в его глаза и при этом сжимая пальцы на теплой чашке.

–– Нет! И не проси! Тебе нечего делать в клубе. Если Владимирович узнает, то отправит меня восвояси, в Кораблино, первым же рейсом…

–– Отец не узнает, я обещаю.

–– Слушай, он что, по-твоему, идиот? Не догадается, откуда ветер дует? Я же сказал: нечего тебе там делать! – разозлился на меня Стас. Он замолчал, сунув сигарету в рот.

–– Это я привела Данилу в секцию ММА, исполнив его самое заветное желание, наперекор желанию родителей, – начала тихо говорить я, рассматривая большой стеклянный шар, лежащий на столе, внутри которого находился ринг с двумя маленькими боксерами в красных перчатках. – Я привозила его каждый вечер на тренировку и терпеливо ждала по два часа в машине, пока брат счастливый и уставший вернется ко мне. А как он радовался победам: свой первый кубок за третье место он каждый вечер укладывал рядом с собою на подушку. Полгода, каждый вечер, перед сном. А потом очередная победа – и золотая медаль. Как же он целовал меня, а с каким запалом рассказывал журналистам, что это я исполнила его самую заветную мечту, что эта победа только благодаря моей вере в него, моей поддержке. Первый в стране. Лучший во всей России. Он всегда и во всем был лучшим, был первым. Даже в смерти опередил всех нас…

–– Дарья, прекращай! – прервал меня Смолов, жадно затянувшись сигаретным дымом. – Хорошо. Я помогу, но только знай: делаю я это нехотя.

–– Расскажи мне о клубе, – попросила я, с благодарностью глядя на друга.

–– Я, конечно, не так много знаю о нем, как бы тебе того хотелось, ведь Кайман закрыт для посторонних. Туда попадают лишь лучшие из лучших (если говорить о спортсменах). Владелец лично отбирает кандидатов в члены, присматривая их на соревнованиях, некоторых даже привез из-за границы (переманил из иностранных клубов), правда, они потом делись непонятно куда, но это не столь важно. Я знаю, что там крутятся баснословные деньги, а за каждую победу в клетке боец получает щедрое вознаграждение…

–– Данила получал деньги за победы? – перебила я Стаса, пораженная его словами (брат жил за счет родителей: они оплачивали его обучение в институте, арендованную квартиру и услуги тренера в этом самом клубе. Ни о каких гонорарах и выплатах мы и знать не знали).

–– Наверняка получал.

–– А кто владелец клуба?

–– Курганов Руслан Юрьевич, – сказал он с долей неуверенности, – хотя официально он всего лишь генеральный директор, а владелец якобы живет за границей и его имя держится в тайне.

–– «Якобы»?

–– Думаю, что этот Курганов и является владельцем Каймана, вот только у него есть – какие-то неясные для меня – причины скрывать этот факт. Несомненно, во всех документах фигурирует подставное лицо, – хмыкнул Смолов, выпустив белый дым в сторону приоткрытого окна.

–– И какие могут быть причины?

–– Откуда же мне знать? – скорчил он недовольную мину, от чего-то раздражаясь. – Спроси у мужа.

–– А муж-то тут при чем?

Я даже испугалась его странного предложения, прекрасно понимая, что если мой «любимый» супруг узнает о моей затее, то… А после этого «то» уже не будет ничего, ну, ничего хорошего уж точно не будет.

–– Он же у тебя ФСБешник, – произнес Стас так, будто бы Макар был вором в законе, а не борцом с этими самыми законными ворами. Эта злоба в его голосе мне не очень-то понравилась.

–– И что? – скрестила я руки на груди, щурясь от негодования, которое пыталась взять под свой контроль.

–– Ничего, – недовольно буркнул он себе под нос и с какой-то нервозностью воткнул недокурок в пустую пепельницу.

Глядя на него с подозрением, я допила свой остывший кофе и, вернув чашку на стол, спросила:

–– Это все, что ты знаешь о клубе?

Голос мой заметно вибрировал от напряжения, вызванного плохим поведением Смолова. Он вмиг уловил в нем шипящие ноты гнева, что и предопределило дальнейшее настроение разговора.

–– Не всё, – усаживаясь ровно в кресле, начал он как-то высокомерно, с вызовом, что ли, – но прежде, чем сунуть свою известную всему городу физиономию в клуб, получи на это разрешение товарища Курганова.

–– А это еще для чего? – нахмурилась я, почему-то испытывая страх от одной мысли о встрече с этим таинственным Кургановым.

–– Я же сказал: клуб закрыт для посторонних. Да тебя даже на порог не пустят, особенно если узнают, – злобно хихикнул Станислав, раздражая все больше и сильнее.

–– Вообще-то, я – журналист!..

–– Поздравляю! – перебив, воскликнул он – я вздрогнула. – Конечно, такой себе аргумент, о-очень, знаешь ли, сомнительный, – протянул Смолов, попросту издеваясь надо мной. – Кайман – частная собственность и владелец вправе решать, кто будет посещать его, а кто, нет.

Высокомерно хмыкнув, я поднялась с кресла и направилась к выходу. Необходимо было досрочно прервать беседу, ведь могло все окончиться плачевно: взаимными обидами и несколькими днями обоюдного молчания, а я не любила этого.

–– И еще, не забудь спросить разрешения у своего неадекватного муженька, чтобы он не бегал снова по офису в параноидальном припадке в поисках заговорщика и предателя, – вдогонку кинул он.

–– «Снова»? – переспросила я, обернувшись. – Ты это о чем?

–– А ты вроде бы не догадываешься, – вздохнул он, понимая, что сболтнул лишнего.

–– Он был в издательстве?.. Когда?

–– Ты лучше спроси, когда его тут не было?! – снова разозлился на меня Смолов. – Наверняка нашпиговал здание всякими шпионскими штучками, чтобы рожей своей брутальной не светить лишний раз, ведь уже даже новые сотрудники узнают и здороваются при встрече, а то, не ровен час, гляди, спины гнуть начнут в реверансе и шляпы приподнимать. Да эти же ФСБешники – параноики!

–– У тебя температура?

–– Это у тебя температура. Ну, или у твоего благоверного, – огрызнулся он, скривившись. – Скоро тебя на поводок посадит, как болонку, дабы ты ненароком в чужой кабинет не забежала, а то мало ли что… мало ли тут у нас кобелей на самовыгуле… – как-то манерно произнес друг, используя весь свой актерский талант, которого было многовато, как для обычного журналиста.

–– Что?

–– Да ничего! – недовольно бросил он, уткнувшись взглядом в экран ноутбука. – Ты извини, мне статью сегодня надо сдать, – сообщил Смолов, вежливо намекая на то, что мне пора бы убраться из его кабинета прочь, дабы не раздражать своим присутствием.

Хмыкнув напоследок, я вышла в длинный коридор, хлопнув дверью, чтобы дружок уж наверняка понял, что я в негодовании.

Я прекрасно знала, что Макар в последние годы – особенно – стал невыносимо ревнив, но о том, что он в чем-то подозревает Стаса и меня, не догадывалась. Мы со Смоловым знакомы много лет и никогда я не давала повода мужу подозревать меня в изменах, по крайней мере, с ним – уж точно. Но, похоже, Макар не нуждался в поводах, просто не веря и не доверяя мне по умолчанию.

Следующим утром я таки решилась встретиться с загадочным и двуликим Кургановым, дабы получить разрешение на посещения клуба, предпочтительно регулярные. А цель этих посещений была достаточно примитивной и легкоузнаваемой: сколько бы Макар не убеждал меня в том, что правоохранительные органы активно ищут убийцу Дани, я прекрасно понимала, что это совершенно не так. Во мне давно поселилось убеждение, что найти эту зверюгу, с особой жестокостью и хладнокровием лишившую молодого перспективного спортсмена жизни, я смогу и сама. Так вот, мною было принято решение начать поиски именно с клуба: Данила много лет являлся его членом и посещал практически каждый день, но при всем при этом я о Каймане абсолютно ничего не знала. А ведь у меня давным-давно закралась мысль, что причиной убийства брата могло стать именно его членство.

Дождавшись, пока Макар уедет на работу, я подошла к шкафу-купе и внимательно осмотрела свой не по-женски скромный гардероб. Желание выглядеть легкомысленно и даже слегка глупо (а лучше не слегка), дабы не вызывать у окружающих сомнений в моих безобидных намерениях, заставило остановить выбор на короткой юбке цвета розовой пудры и такого же оттенка коротком жакете, из-под которого виднелась белоснежная полупрозрачная блуза с тремя расстегнутыми верхними пуговицами. Я очень надеялась на то, что Руслан Курганов не является постоянным читателем газеты «В курсе» и моя физиономия, как выразился Смолов, ему не знакома. Ежели это не так, то у меня могут возникнуть трудности, но я была готова с ними бороться!

Еще немного покрутившись у зеркала, я нанесла макияж: искусно изобразила черные стрелки на верхних веках, придала ресницам пышности при помощи туши и покрыла губы розоватым блеском, который сделал их более пухлыми и соблазнительными. Сунув ноги в сапоги на высоком каблуке, я накинула на плечи куртку и, повернувшись к зеркалу, опять осмотрела собственноручно созданный образ. Признаюсь честно, меня он совершенно не порадовал (а даже немного шокировал), ведь был абсолютно чуждым: так отвратительно, неприлично и пошло я еще никогда не выглядела. Какой лукавый бес дернул меня купить этот откровенный костюм, и когда именно это случилось – так и осталось для меня загадкой. Раскинув русые пряди по плечам, я все же довольно улыбнулась, ведь первоначальная цель была достигнута: выглядела я достаточно молодо и легкомысленно. «Надеюсь, Курганову нравятся глупые молодки?» – отправила я вопрос в пустоту и, не дожидаясь от нее ответа, вышла из квартиры.

Купе остановилось напротив непримечательного здания из красного покоцанного годами кирпича, заняв свободное место под тощим фонарем. Сунув в карман удостоверение журналиста, я направилась уверенной походкой в сторону входа. Белопузые солнечные зайчики как сумасшедшие скакали по колючим снежинкам, отбрасывая блики на автомобили, поросшую мхом стену и мои прищуренные глаза, мешая рассмотреть, что там, впереди. С трудом приоткрыв тяжеленную зеркальную дверь, я с горем пополам протиснулась в узкую щель и попала в просторный холл, воинственно посмотрев на турникет, безосновательно преградивший мне дорогу. Справа от входа, за столом, восседал мужчина в черной форменной куртке с красивым шевроном «Охрана» на полочке. Он поднял на меня удивленный взгляд, после приподнял левую бровь и замер в ожидании.

–– Доброе утро! – улыбнулась я улыбкой невинного младенца. Мужчина же лишь кивнул в ответ, сохранив на пресной физиономии недовольство с малочисленными вкраплениями удивления. – Я журналист газеты «В курсе», – похвасталась я своим красивым удостоверением. – Могу ли я увидеть Руслана Юрьевича Курганова?

–– Чисто теоретически – можете, – довольно улыбнулся охранник своему же тупому остроумию и с насмешкой посмотрел на меня, вызывая неприятные чувства. – Вам назначена встреча? – выдержав короткую паузу, поинтересовался он, рассматривая мой костюм, выглядывающий из-под расстегнутой куртки, будто нашкодивший ребенок из-под стола.

–– Нет.

–– Тогда я, увы, буду вынужден вас огорчить, – начал мужчина, – Руслан Юрьевич не принимает без предварительной записи.

–– Понимаете, – улыбка стала еще шире, – я должна поговорить с ним прямо сейчас: дело не терпит отлагательств.

–– Понимаю.

Он несколько долгих минут смотрел на меня с заметным подозрением, и это показалось странным.

–– Так я могу встретиться с ним? – догадавшись, что эта пауза не случайна, я смутилась (похоже, мужчина принял меня за глупую дурочку и попросту глумился надо мной).

–– Я же ясно, кажется, сказал, – закатил он глаза, утомившись от моей непонятливости, – по предварительной записи!

–– Черт, – театрально изобразила я отчаянье, припудренное испугом. – Ну все, теперь меня непременно уволят.

–– Ну ладно, сейчас попробую вам помочь, – сжалился охранник и потянулся к мобильному. Он пару раз коснулся сенсорного экрана большим пальцем и прижал его к щеке. Несколько слышимых даже мне гудков – и мужчина сказал: – Руслан Юрьевич, тут, внизу, журналист какой-то там газеты – не помню названия – требует немедленной встречи с вами и пытается проникнуть в здание, – протараторил он в микрофон, а я аж рот раскрыла от услышанного. – А я так и сказал… Да вы что, Руслан Юрьевич?! Нет, конечно! Ну, на журналиста она не очень-то и похожа, но удостоверение соответствующее имеется, – он внезапно замолчал, уставившись на меня, а я уставилась на него, пребывая в полнейшем шоке. – Да, она, – кивнул охранник в подтверждение словам, – вам не послышалось. Нет, я ее раньше никогда не видел. Хорошо. Понял.

Опустив телефон на стол, он поднял на меня глаза, пытаясь рассмотреть фигуру, спрятанную под курткой (не знаю, может быть, он навскидку пытался понять, представляю ли я угрозу для его шефа, а, может, думал, что заметит кобуру подмышкой?). Из-за его затянувшегося молчания я настроилась на обреченный вздох, но он наконец-то произнес:

–– Поднимайтесь на третий этаж. Черная дверь – в самом конце коридора.

Я стояла неподвижно, пытаясь поверить своим ушам, а мужчина тем временем уже освобождал мне проход нажатием кнопки на панели, расположенной прямо перед ним. На дисплее турникета вспыхнула ярко-зеленая стрелка, при этом он умудрился как-то забавно пикнуть, а затем еще и щелкнуть. Толкнув хромированную трубу вперед, я кивнула охраннику и, мысленно расхваливая себя за изобретательность и прекрасный актерский талант, направилась к лифту.

Стоило мне оказаться на третьем этаже, как я сразу же заметила слева черную глянцевую дверь. От чего-то странное волнение возникло во мне, мешая расслабиться и ощутить любимую мною самоуверенность, всегда придающую силы. К двери я подошла тихо, – практически подкралась на цыпочках – словно опытный домушник, и так же тихо постучала, но на мой стук никто не отреагировал должным образом: ни тебе «Да-да, войдите!», ни «Проходите, пожалуйста!», ни банального «Кто?» не прозвучало в ответ.

Ждать приглашения я не стала и вошла в просторный кабинет: за длинным столом, раскорячившимся прямо напротив входа, сидел мужчина в черном классическом костюме и белоснежной рубашке, исподлобья наблюдая за мной. Его галстук цвета горького шоколада подчеркивал карий оттенок глаз, привлекая к ним особое внимание.

Стараясь не поворачиваться к мужчине спиной (береженного бог бережет!), я прикрыла дверь, продолжая нагло рассматривать объемное, большое туловище, наглядно демонстрирующее его прежнюю жизнь. Телосложение Курганова просто кричало о его спортивном прошлом, а возможно и о настоящем тоже: широкая грудная клетка раздувалась от глубокого дыхания, а плечи практически полностью скрывали спинку большого офисного кресла. Гладковыбритое лицо особо не привлекало к себе внимания, демонстрируя недобрый взгляд. Короткие смоляно-черные волосы блестели в свете солнечного луча, воровато вползающего в окно и кротко касающегося его маленькой – в сравнении с торсом – головы.

–– Доброе утро, – произнесла робко я, наконец-то очухавшись от поразившей меня картины, и, чтобы не терять времени даром, достала из кармана удостоверение. Оказавшись у стола, я сунула его Курганову прямо под нос, а спустя секунду, захлопнула как-то демонстративно, что ли, быстро вернув в карман. Думаю, он и прочесть-то ничего не успел, но синюю печать заметил однозначно.

–– Доброе, – холодно ответил мужчина, пристально гладя мне в глаза. – Присаживайтесь, – мельком взглянул он на кресло, у которого стояла я, продолжая осматривать безразличное, лишенное всякого интереса лицо.

Я стянула куртку с плеч и, устроившись в кресле, опустила ее на колени, тем самым прикрыв подол неприлично короткой юбки, которая вызывала даже во мне смущение и стыд, хотя раньше я не страдала от подобных недугов.

–– Меня зовут Дарья Сереброва, я журналист газеты «В курсе», – сказала я, прислушиваясь к необъяснимой дрожи собственного голоса.

–– Да, я умею читать, – похвалился Руслан, а я растянула губы в глупой улыбке, желая избавиться от маски испуга, прилипшей к коже. Она парализовала мышцы, позволяя физически ощущать ее наличие. – Чем могу быть полезен?

–– Мне заказали ряд статей о клубе… – бодро начала я свою придуманную заблаговременно речь, но Курганов тут же беспардонно меня перебил:

–– Кто заказал? – приподнял он черные брови чуть выше обычного их положения, делая вид, что удивлен, хотя его лицо все еще было облачено в безразличие, словно в балаклаву.

–– Министерство физической культуры и спорта области, – не думая ни секунды, ляпнула я первое, что пришло в мою глупую голову, а Руслан нахмурился.

–– Зачем? – ничуть не веря в мою ложь, спросил он, откинувшись на высокую спинку кресла (хотя нет, он все же был выше спинки).

–– Чтобы привлечь интерес молодежи к спорту, рассказать об успехах ваших бойцов и о мастерстве тренерского состава… – опять же воодушевилась я, но, так и не окончив предложение, резко замолчала, ощущая неудобство под его недоверчивым взглядом.

–– Какое дело Минcпорту до наших бойцов? – нахмурил брови Руслан еще сильнее. – На соревнованиях они не представляют ни область, ни страну.

–– Нет? – зная, что раньше было по другому, я удивилась, поспешно копаясь в голове в поисках весомых аргументов. – Но ведь ваш клуб достаточно известен как в России, так и за ее пределами…

–– И что? – спросил он безо всякого интереса, так и не обнаружив в моих словах ни йоты логики.

–– Послушайте, Руслан Юрьевич, – понимая, что убедить Курганова у меня не получается, я решила воспользоваться последним шансом, – вероятнее всего, это проверка моего руководства (я слышала, они всегда так поступают с новыми сотрудниками), но, если я не сдам статьи в срок, меня попросту уволят.

–– И что?

–– Ничего, – разозлившись, буркнула я, понимая, что мой план летит к черту на рога. – Извините, что отвлекла вас от работы, – сказала я, поднимаясь с кресла и сжимая все сильнее пальцы, впивающиеся в мягкую ткань куртки.

–– И вы вот так просто сдадитесь? Отступите? Где же ваша журналистская хватка? – неожиданно спросил Курганов, остановив меня в полушаге от выхода. Я обернулась. – Присядьте, – кивнул он на то же самое кресло, рассматривая мою фигуру, облаченную в зефирно-розовое безобразие.

Вернувшись на место и прикрыв подол курткой, я с ожиданием посмотрела на гендиректора. Наклонившись вперед, он облокотился о глянцевую столешницу и, мельком глянув на наручные часы, сказал:

–– Я готов вам помочь, но только при условии, что все ваши статьи в первую очередь будут ложиться на мой стол.

–– Для чего? – испугалась я, ведь даже не собиралась ничего писать и уж тем более сдавать материалы в печать, понимая, что упертый главный редактор никогда на это не пойдет.

–– Для того, чтобы городские сплетни не появились в прессе. Или вы хотели печатать провокационные статейки на страницах вашей желтой газетенки? – спросил Руслан прямо в лоб, глядя на меня с подозрением, а я растерялась от его прямолинейности. – Ну? Так что? – поторопил он меня, желая услышать решение немедленно.

–– Я согласна, – вынужденно ответила я, понимая, что теперь необходимо уговорить отца напечатать хотя бы одну оду клубу, о котором он даже говорить в его присутствии запрещает (а так как папа является владельцем и по совместительству главным редактором газеты, я не могла без его ведома сдать в печать ни одной статьи).

–– Хорошо, – кивнул Руслан и, выдвинув верхний ящик стола, достал красную папку. – Я выпишу пропуск, чтобы вы могли беспрепятственно посещать клуб, и поставлю в известность администратора, а уже он познакомит вас с нашими именитыми тренерами, – медленно говорил гендиректор, шурша бумагами в поисках неясно чего. – А вот с бойцами вам не стоит общаться, – как-то оригинально зажав ручку в пальцах, сказал холодно и угрожающе (как мне показалось) он.

–– Почему нет?

–– У них нет времени на эти глупости, – недовольно глянул на меня Руслан. – Их задача – подготовка к турниру, а не пустая болтовня. Тем более что каждый тренер может рассказать о своих подопечных достаточно для того, чтобы вы могли написать о них… – внезапно он замолчал, а после, почесав висок, продолжил: – Ну, то, что вы там писать собрались, – почти что получилось объяснить у него. – Позвольте ваш документ.

Курганов протянул ко мне руку, размером походившую больше на лапу йети, а я замерла от ужаса и на всякий случай перестала дышать, прикинувшись неживой, но вовремя опомнившись, принялась искать в карманах куртки корочку, чтоб от долгого ожидания он не переменил своего решения. Наконец-то удостоверение было найдено, и я поспешила передать его гендиректору. Он заполнил бланк пропуска и, поставив свою размашистую подпись и круглую печать, поместил темный взгляд на мое напряженное лицо.

–– Буду с нетерпением ждать вашу статью, Дарья Александровна, – с узнаваемой насмешкой сказал Курганов, явно желая продемонстрировать мне свои немаленькие сомнения в моем умении писать статьи (а может быть, и писать в принципе). Он вложил пропуск в удостоверение и протянул мне.

–– До свидания, – тихо сказала я, понимая, что гневная дрожь в голосе, вызванная его насмешливым тоном, становится слышимой.

Подскочив с кресла, я поспешила к выходу. Эта спешка была вынужденной мерой: зная себя, чувствуя и понимая сигналы организма, я была уверена в том, что еще несколько минут – и невежа-гендиректор узнает, что я представляю из себя на самом деле и уж тогда точно не пустит меня даже на порог клуба.

–– Всего доброго, Дарья Александровна! – опять сделал он акцент на обращении.

Выскочив как ошпаренная в коридор, я содрогнулась в злобной конвульсии и, закрыв за собою дверь, процедила сквозь зубы: «Придурок».

Уж очень мне не понравился этот Курганов. Самоуверенный, наглый мужлан, изображающий из себя вельможу. Наверняка всего несколько лет тому назад, он махал кулаками на ринге, а сейчас делает вид, что с рождения занимает место на царском троне.

Недовольно фыркнув всего раза два-три, – тем самым установив рекорд по сдержанности – я отправилась в издательство. Передо мной стояла еще одна нелегкая задача – уговорить отца напечатать хотя бы несколько статей о Каймане.

Всем известно, что отцы влюблены в своих дочерей до нездорового безумия. Вот и мой папочка был в некоторой степени безумен от любви ко мне. Все детство он потакал моим капризам, взращивая во мне монстра. Монстр вырос – капризы тоже. Отец страдал от капризного монстра, но по-прежнему любил его без памяти (хотя последние годы, мне кажется, делал вид, что любил). Да и к тому же актерский талант никогда меня не подводил. Самое действенное оружие (практически летальное, крупнокалиберное, дальнобойное) – слезы. И как бы папа не артачился, стоило смахнуть соленую каплю со щеки, как его мужское черствое и ледяное сердце таяло прямо на глазах, смягчаясь. Вот и в этот раз вооружившись до зубов, я отправилась к отцу.

Первые полчаса он изображал из себя строгого редактора, затем – такого же строгого отца, после стал больше походить на папу, но все еще не очень сговорчивого и доброго. «Ну, сам напросился», – подумала я, всхлипнув от фальшивого отчаянья. Всего один залп – и безоговорочная капитуляция, сдача в плен и легкая победа (но, как говорится, легких побед не бывает!).

Понедельник. Вечер. Я с гордо поднятой головой вошла в теплое помещение клуба и, заприметив внимательно наблюдающего за мной охранника, – абсолютно незнакомого, лысоватого и видимо напряженного, больше походившего на цепного пса, – покрутила перед его серой морщинистой физиономией новеньким пропуском. Мужчина для чего-то раздул ноздри, словно пытался уловить запах свежей печати, и, скорчив неприятную гримасу, неохотно устранил преграду в виде турникетной трубы.

Администратор Каймана познакомил меня с Яном Ветровым. Ян Ветров – старожил клуба, старший тренер, который знал каждого бойца лично, поэтому уверенность в том, что знал он и Данилу тоже, воодушевляла, ведь избрание верного пути для движения к желанной цели являлось приоритетом, так как движение по пути ложному только бы попусту потратило ценное время, которого у меня оставалось все меньше и меньше. Ян – довольно-таки общительный мужчина, но крайне осторожен в выборе тем для разговора и разборчив в вопросах, на которые готов был давать искренние ответы. Некоторые – особенно неудобные – вопросы оставались и вовсе без внимания, некоторые удостаивались сухих кратких ответов, а вот на приятные – непосредственно касающиеся его работы – он отвечал вполне охотно и даже порой излишне эмоционально, но, как правило, эти вопросы были заданы мною лишь для того, чтобы не вызывать подозрений, поэтому ответы я слушала не очень внимательно и без особого интереса.

Стоя у ринга, мы наблюдали за тренировкой юных бойцов. Ян, периодически отвлекаясь от процесса, что-то рассказывал мне, а я, пристально глядя на низкорослого парня, ловила себя на мысли, что он чем-то похож на моего любимого маленького братика, который так страшно окончил свою спортивную карьеру в ненавистном мне клубе.

Как-то следователь имел неосторожность проболтаться, что, по его мнению, брата убил вовсе не случайный залетный хулиган, а, вероятнее всего, профессионал, а еще вероятнее – профессиональный боец. Он даже осмелился поделиться со мной предположением, что Данила погиб на арене во время боя и, скорее всего, какого-то неофициального, подпольного, без правил. Ведь если бы это произошло во время соревнований, то, во-первых, ему бы непременно оказали первую помощь, после чего доставили бы в больницу, а во-вторых, ни один судья не допустил бы подобного. Но его предположения и догадки так и не стали материальны, оставшись устным творчеством (то бишь сказкой) талантливого, но продажного либо трусливого следователя. В деле появились какие-то вымышленные персонажи, нереальные события, большинство фактов приобрело научно-фантастический окрас, в общем, дело стало походить на «сборную солянку» из произведений братьев Стругацких, а вскоре, дабы никто не помер со смеху, прочитав эту околесицу, его отправили в долгий ящик, как говорится, с глаз долой.

Теперь у всех на слуху – да и на языке тоже – был какой-то жестокий гастролер, разбойник с большой дороги, а именно: с федеральной трассы М5, ведь тело Данилы я обнаружила в двух километрах от «Урала». Я всегда жалела о том, что решила принять участие в поисках, лишив себя навечно крепкого сна и заменив его жуткими кошмарами: забитое до смерти тело брата, погребенное под полусгнившей листвой и ободранными с деревьев сучьями, и лицо, которого попросту не было… маска… черная маска из засохшей крови и грязи, которая каждую ночь стоит у меня перед глазами, накручивая жизненный пробег, что стремительно приближает к смерти.

–– Добрый вечер! – послышался мужской голос за спиной, вернувший меня в действительность.

Я обернулась. Позади стоял Курганов и, пряча руки в карманах брюк, рассматривал мою фигуру с неприкрытой наглостью.

– Ян, а ну-ка займись делом! – с необъяснимым недовольством приказал он, осмотрев меня с ног до головы, причем нарочно и очень даже демонстративно, наверняка желая, чтобы я заметила этот тщательный осмотр.

–– Хорошо, – согласно закивал Ветров и поспешил покинуть наше общество, дабы не провоцировать шефа на гнев.

–– Вы много трудитесь, Дарья, – растянул Руслан губы в улыбке, – а это, как известно, весьма вредно для здоровья.

–– А вы, я смотрю, и вовсе не утруждаетесь, оттого, по-видимому, и пышете здоровьем, – язвительно заметила я.

Курганов, вытащив руки из карманов, произвел контрольный осмотр моей фигуры, облаченной в серый брючный костюм, словно в стальные латные доспехи, именно для таких осмотрительных мужчин, как гендиректор Каймана.

–– Как вы смотрите на то, что мы остаток вечера проведем в каком-нибудь более уютном местечке? – спросил он, не обращая ни малейшего внимания на мою язвительность. – Например, выпьем по бокалу вина…

Заслышав пьянящее слово с ярким виноградным ароматом, сердце дрогнуло. Так как Макар не позволял мне прикасаться к спиртному, я искала любую возможность расслабиться где-нибудь на стороне, как правило, на левой, чтобы получить порцию чего-нибудь горячительного, мечтая о забытье и крепком сне вне кошмаров.

–– Ну, если только по бокалу, – робко согласилась я, несмело кивая.

Небольшой, но вполне уютный бар располагался справа от клуба, через дорогу. Яркий интерьер в стиле диско привлекал внимание характерными для него деталями: разноцветными пластиковыми стульями обтекаемой формы и круглыми столиками, которые гармонично смотрелись в дуэте; маленьким танцполом, мощенным цветными кубиками стеклянной плитки, и виниловыми пластинками, изображенными на одной из стен помещения.

Опустившись на стул, я подняла глаза на премилую молоденькую официантку в красном фартуке, подоспевшую к нам. Руслан сел напротив и принял из ее рук предложенную винную карту, сразу же уткнувшись на разворот выискивающим взглядом. Мне же было предложено меню, от которого я вежливо отказалась (что-то на меня нашло этим вечером, вызвав симптомы вежливости), впрочем, как и от карты вин, доверив выбор алкоголя мужчине (так как меня не интересовало удовольствие от процесса, а интересовало удовольствие от результата).

–– Будьте любезны, бутылочку красного полусладкого вина «Курни» и виноград, – наконец определился Курганов. – Дарья, вы желаете заказать что-нибудь еще? – спросил он, глядя на меня поверх кожаной папки карты.

–– Нет, спасибо. Вина будет вполне достаточно.

–– Какой виноград вы предпочитаете? – поинтересовалась девушка, обратившись к Руслану, который никак не мог наглядеться на мою неземную красоту.

–– Непринципиально, – ответил он так, будто бы отмахнулся от нее, и снова уставился на мое мистически притягательное лицо. Официантка добровольно удалилась. – Дарья, предлагаю вам перейти на «ты». Думаю, так будет более комфортно общаться нам. Да и к чему эти официальные замашки?

–– А мы будем общаться?

–– Я просто уверен в этом, – важно приподняв подбородок, решил обрадовать меня Руслан, а я фыркнула, не сдержавшись, ведь радости от такой перспективы не испытывала абсолютно. – Ну так что?

–– Мне все равно, – медленно и с любопытством окидывая взором полупустой зал, пожала я равнодушно плечами.

–– Вот и хорошо, что ты «за»! – воодушевился он, достаточно странно интерпретировав мое равнодушие. – Значит, ты работаешь в газете «В курсе»?

Я нахмурилась и поместила на него взгляд, утратив интерес к неинтересной публике.

–– Ты ведь умеешь читать, – напомнила я и, скрестив руки на груди, намеренно хмыкнула, всем своим видом демонстрируя сомнения в его умении в принципе различать буквы.

–– Интересно, – начал Курганов с наигранной задумчивостью, – будущих журналистов в институте обучают стервозности и язвительности? Или вы рождаетесь такими?

–– Не знаю, – театрально повела я плечом, решив тоже показать талантливую игру профи, – я получала образование в университете.

Руслан негромко рассмеялся (наигранно, естественно), вызывая недоумение. Его веселую сценку прервала официантка, вернувшаяся к столику с подносом и, разместив по центру большую корзинку с разноцветными гроздями винограда, схватилась за длинное горлышко бутылки, намереваясь вкрутить спираль штопора в пробку.

–– Спасибо, я сам, – не позволил ей этого сделать Руслан.

Не возражая против самообслуживания, она ловко подхватила поднос и направилась к вновь прибывшим посетителям, нацепив на лицо улыбку радушия.

Курганов откупорил вино и, наполнив бокалы багряной жидкостью, протянул один из них мне, при этом глядя в глаза, да так пристально, что я даже на мгновение замешкалась, смутившись. Благосклонно приняв подношение, я коснулась ободка губами, предварительно их облизнув (что вызвало антипатичную мне улыбку у Руслана), и сделала небольшой глоток, притаившись в ожидании желанной и долгожданной легкости, как лакомой добычи. Она должна была медленно и постепенно наполнять кровь теплом, дабы напряжение в мышцах таяло от повышения температуры тела. Вследствие чего сначала мышцы, а затем и голова лишаются усталости (и это ничего, что с каждой выпитой порцией голова продолжает лишаться чего-либо важного и значимого, а в итоге становится полой и безумной). Курганов последовал моему примеру и, отпив вино, сунул розовую ягоду винограда в рот. Когда же мой бокал опустел, я наконец ощутила то, что всегда дарило покой и умиротворение – неспешность всех процессов. Руслан поспешил наполнить его вновь (ибо нет никакого смысла таре бесцельно пустовать).

Я сейчас вряд ли вспомню, в какой конкретно момент на нашем столике появилась очередная бутылка. Вряд ли вспомню, о чем говорил мне Руслан, и что отвечала я. Моя память была стерта алкоголем напрочь, подчистую, бесследно. Ощутив головокружение и тошноту, я пожелала покинуть бар – Курганов не стал возражать. Каким-то волшебным, загадочным образом мы оказались на парковке клуба (как это произошло я, между прочим, тоже не помню, а вот как искала ключ от машины, на удивление, помню отлично). Заметив черный брелок в моей руке, Руслан тут же замотал головой и схватил меня за запястье.

–– Ты что, в таком состоянии сядешь за руль? – опешил он, пытаясь отобрать у меня ключ.

–– В