Замок Кафки – окончание

Замок Глава 1. Прибытие

Перевод Михаила Ахметова

К. прибыл поздно вечером. Деревня утопала в глубоком снегу. Замковую гору было не различить в окружавших её тумане и черноте, и ни малейшего проблеска света не было видно там, где возвышался огромный Замок. Долго стоял К. на деревянном мосту, ведущем от дороги к деревне, глядя вверх, в какую-то, как казалось ему, пустоту.

Затем он отправился на поиски места для ночлега. На постоялом дворе ещё не спали. У хозяина не было свободных комнат, но, хотя он был очень удивлён и растерян столь поздним приездом гостя, он всё же согласился разрешить К. переночевать на соломенном матрасе в буфете. К. был и на это согласен. Несколько крестьян всё ещё сидели за своим пивом, но ему не хотелось ни с кем разговаривать. Он сам стащил с чердака соломенный матрас и лёг у печки. В буфете было тепло, местные молчали, он окинул их беглым усталым взглядом, а потом крепко заснул.

Но вскоре его потревожили. Молодой человек в городском платье, с лицом актёра – прищуренные глаза, ярко очерченные брови – стоял над ним рядом с хозяином. Крестьяне тоже оставались там, и некоторые из них повернули свои стулья, чтобы лучше видеть и слышать. Молодой человек очень вежливо извинился за то, что разбудил К., представился сыном кастеляна замка и добавил: «Эта Деревня принадлежит Замку, поэтому любой, кто останавливается здесь на ночлег, можно сказать, останавливается в самом Замке. Что не дозволяется делать без разрешения графа. Однако, у вас такого разрешения нет, или, по крайней мере, вы его не предъявили».

К. приподнялся, пригладил волосы и теперь смотрел на двух мужчин снизу вверх. «В какую же деревню я тогда попал?» – спросил он. «В этих краях есть замок?»

«Конечно, есть», – с расстановкой произнёс молодой человек, в то время как некоторые из присутствующих покачали головами, при таком невежестве К. «Это Замок графа Вествеста».

«И мне нужно разрешение графа, чтобы переночевать здесь?» – спросил К., как бы желая удостовериться, что сказанные молодым человеком слова ему не приснились.

«Да, нужно разрешение», – ответил молодой человек, и в его голосе послышалась прямая насмешка над К., когда, протянув руку, он спросил хозяина постоялого двора и всех остальных: «Или я ошибаюсь? Разве ему не нужно разрешение?»

«Ну, тогда мне придётся встать и пойти получить это разрешение», – сказал К., зевая и отбросив одеяло, как будто собираясь подняться на ноги.

«Неужели! От кого же?» – спросил молодой человек. «От графа», – ответил на это К. «Полагаю, ничего другого мне не остаётся». – «Как, пойти и получить разрешение у самого графа посреди ночи?» – воскликнул молодой человек, отступая на шаг.

«Разве это невозможно?» – невозмутимо спросил К. «Если так, то зачем вы меня тогда разбудили?»

Молодой человек после его слов вышел из себя. «Привыкли бродяжничать?» – крикнул он. «Я требую уважения к власти графа! И я разбудил вас, чтобы сказать, что вы должны немедленно покинуть графские земли».

«Ну, довольно паясничать», – сказал К. нарочито тихим голосом. Он снова лёг и натянул на себя одеяло. «А вы, молодой человек, заходите в своих словах слишком далеко, так что завтра мне будет что доложить о вашем ненадлежащем поведении. Хозяин и эти господа – будут моими свидетелями, если это понадобится. Что же касается всего остального, то позвольте мне сообщить вам, что я землемер, и граф сам прислал за мной. Мои помощники прибудут завтра вместе с моими землемерными инструментами. Я хотел было пройтись пешком по снегу, но, к сожалению, несколько раз сбивался с дороги, и поэтому оказался здесь только к ночи. Я и сам прекрасно понимал ещё до ваших речей, что уже слишком поздно являться в замок. Именно поэтому я удовлетворился тем, что устроился на ночлег здесь, а вы, мягко говоря, были настолько невежливы, что меня разбудили. Вот и всё объяснение. Спокойной ночи, господа». – И К. повернулся к печке.

«Землемер?» – услышал он нерешительный вопрос за спиной, и все замолчали. Но молодой человек быстро взял себя в руки и негромко сказал хозяину дома, как будто бы заботясь о спящем К., но достаточно отчетливо, чтобы тот услышал: «Я справлюсь по телефону».

Так, значит, на этом постоялом дворе есть телефон? Неплохо устроились. Эта деталь удивила К., хотя он почему-то был к этому готов. Оказалось, что телефон был установлен почти прямо у него над головой, но, из-за своей сонливости, он его не заметил.

Но если молодому человеку действительно нужно позвонить, то он так или иначе потревожит сон К. Вопрос был лишь в том, позволит ли ему К. воспользоваться телефоном, и он решил, что позволит. Но в таком случае не было смысла больше притворяться спящим, и К. снова перевернулся на спину. Он увидел, как посетители нервно сгрудились в кучу и переговаривались между собой; видно, приезд землемера дело немаловажное. Дверь на кухню распахнулась, и там, заполняя весь проём, возникла мощная фигура хозяйки. Хозяин подошёл к ней на цыпочках, чтобы сообщить ей, что здесь происходит. И тут начался телефонный разговор. Сам кастелян уже спал, но у телефона оказался его помощник или один из нескольких помощников, некий господин Фриц. Молодой человек, представившийся Шварцером, рассказал господину Фрицу, как он нашёл К., мужчину лет тридцати, бедно одетого, мирно спящего на соломенном матрасе, с небольшим рюкзаком под головой и сучковатой палкой рядом. Молодой человек сообщил, что у него сразу возникли подозрения, а поскольку хозяин постоялого двора явно пренебрёг своими обязанностями, то ему пришлось самому расследовать это дело. Он добавил, что К. вёл себя очень вызывающе, когда его разбудили, допросили и пригрозили изгнанием из графства согласно существующим предписаниям, хотя, возможно, рассердился он по праву, так как утверждал, что является землемером, и сказал, что его светлость граф изволил сам послать за ним. Конечно, по крайней мере, его формальная обязанность состояла в том, чтобы проверить это заявление, поэтому он, Шварцер, просил бы господина Фрица, чтобы тот связался с Центральной Канцелярией и выяснил, действительно ли ожидается приезд такого специалиста, и немедленно перезвонил с ответом.

После этого всё стихло. Фриц отправился наводить справки, а здесь на постоялом дворе все принялись ждать ответа. К. оставался на месте, даже не озираясь по сторонам и не проявляя никакого любопытства, а просто смотрел прямо перед собой. То, как Шварцер докладывал по телефону, вызывающе, но с определенной долей сдержанности, давало ему представление о том, что даже такие незначительные фигуры в Замке, как Шварцер, могли обладать известной дипломатической подготовкой. И недостатка в исполнительности, видно, тоже там не было: если Центральная Канцелярия работала даже ночью, очевидно, очень быстро отвечая на запросы, поскольку Фриц вскоре перезвонил. Однако, его доклад, похоже, был очень коротким, так как Шварцер в гневе тут же бросил трубку. «Так я и думал!» – крикнул он. «Не было никакого землемера; это обычный лживый бродяга, а может быть, даже и хуже». На мгновение К. показалось, что все они – Шварцер, крестьяне, хозяин с хозяйкой – сейчас на него набросятся, и, чтобы избежать хотя бы их первого натиска, он с головой забрался под одеяло. Вдруг – и он медленно высунул голову – телефон зазвонил снова, и, как показалось К., в этот раз с особенной силой. Хотя было маловероятно, что и этот звонок мог быть связан с К., все замолчали, а Шварцер вернулся к телефону.

Он выслушал довольно длинное объяснение, а затем тихо сказал: «Значит, это была ошибка? Мне это очень неловко. Вы сказали, что звонил сам начальник Канцелярии? Это очень странно. Но что мне теперь сказать господину землемеру?»

К. насторожил уши. Значит, в Замке согласились считать его землемером. В каком-то смысле это было досадно, поскольку показывало, что в Замке о нём знают всё, что нужно, взвесили расстановку сил и с лёгкостью приняли его вызов. Но с другой стороны, возможно, это было к лучшему, поскольку подтвердило его мнение, что там его недооценивают, и что он получит больше свободы, чем осмеливался надеяться с самого начала. И если они думают, что смогут удерживать его в постоянном страхе, признавая его квалификацию землемера с таким всезнающим высокомерным видом, как оно, безусловно, и было, то они ошибались. Да, он почувствовал лёгкую тревогу, но и только.

К. отмахнулся от робко приблизившегося к нему Шварцера; отказался перебраться в комнату хозяев, как они его теперь ни уговаривали, приняв от хозяина лишь кружку с питьем и умывальник с мылом и полотенцем от хозяйки; ему даже не пришлось никого просить убраться из буфета, так как все присутствующие и так спешили выйти, отворачивая лица, может быть, для того, чтобы он не узнал их утром. Наконец, свет погасили, и его оставили одного. К. крепко проспал до утра, лишь раз или два его потревожили прошмыгнувшие мимо крысы.

Утром после завтрака, который, как и всё проживание К., как сказал ему хозяин, должен был оплатить Замок, он решил прогуляться по Деревне. Но хозяин постоялого двора, которому, помня о его вчерашнем поведении, он сказал лишь пару слов, продолжал вертеться вокруг него с такой молчаливой мольбой в глазах, что К. над ним сжалился и пригласил его сесть и составить ему ненадолго компанию.

«Не знаю пока, каков ваш граф, – сказал К., – но говорят, что он хорошо платит за хорошую работу. Это правда? Если вы, как и я, уедете далеко от жены и детей, вам, наверное, захочется привезти домой что-нибудь стоящее». – «Вы можете не беспокоиться об этом, господин. На низкую оплату здесь никто не жаловался».

«Ну, – сказал К., – я и сам не из робких и могу настоять на своём даже перед графом но, конечно, с такими господами гораздо лучше поладить миром».

Хозяин примостился напротив К. на краю подоконника, не решаясь сесть поудобнее, и всё поглядывал на К. своими большими карими, беспокойными глазами. Сначала он придвинулся к гостю поближе, но теперь, казалось, хотел от него убежать. Встревожился ли он от вопросов о графе? И сейчас, может быть, опасался, что, хотя он и назвал гостя «господином», но что теперь на К. нельзя будет положиться? К. решил, что лучше его отвлечь. Взглянув на часы, он сказал: «Ну что ж, скоро прибудут мои помощники. Смогут ли они здесь разместиться?»

«Конечно, господин, – сказал хозяин. – Но разве они не останутся с тобой в Замке?»

Неужели он так легко и охотно отказывается от гостей, и в частности от К., которого он, видно, так и жаждет поскорее сплавить в Замок?

«Этого я ещё не решил», – сказал К. «Сначала я должен выяснить, какую работу они хотят от меня. Например, если я буду работать здесь, то разумнее будет мне здесь и остаться. К тому же, боюсь, что жизнь в Замке мне не подойдёт. Я предпочёл бы не быть связанным по рукам и ногам».

«Не знаешь ты Замка», – тихо сказал хозяин. «Верно», – сказал К. «Не стоит судить преждевременно. Пока что я знаю о Замке только то, что там умеют выбрать хорошего землемера. А может быть, там есть и другие преимущества». И он поднялся на ноги, чтобы дать хозяину, который с тревогой кусал губу, возможность избавиться от его компании. Нелегко было завоевать доверие этого человека.

Внимание К. теперь привлёк тёмный портрет на стене в чёрной раме. Он заметил его ещё с того места, где лежал прошлой ночью, но тогда не смог разглядеть деталей и подумал, что сам портрет вынули из рамы, оставив только тёмное основание. Но, как он теперь увидел, портрет действительно был и изображал голову и плечи человека лет пятидесяти. Голова сидящего была так низко опущена на грудь, что глаза едва можно было разглядеть, и держалась она так, по-видимому, от тяжести высокого, массивного лба и большого крючковатого носа. Борода мужчины, сплющенная у горла наклоном головы, выпирала ниже подбородка. Левую руку он вытянул и приглаживал ею свои густые волосы, но не мог поднять голову выше. «Кто это?» – спросил К. «Граф?» Он остановился напротив портрета и даже не смотрел на хозяина. «О нет, – сказал хозяин, – это графский кастелян». – «Что ж, видно, в Замке хороший кастелян, – сказал К. – Жаль только, что его сын так плохо воспитан». «Нет, нет, – сказал хозяин, слегка притягивая К. к себе и шепча ему на ухо. «Шварцер вчера наговорил лишнего; его отец всего лишь помощник кастеляна, да ещё из самых низших». В этот момент хозяин показался К. ребёнком. «Каков негодяй!» – сказал он, смеясь. Однако хозяин не рассмеялся, а сказал: «У него и отец могущественный». – «Ну так что же?» – обронил К. «Ты думаешь, что все вокруг могущественны? В том числе и я?» – «Нет, – сказал мужчина нерешительно, но серьёзно, – я не думаю, что ты могущественный». – «Тебе не откажешь в наблюдательности, – сказал К. – Дело в том, и только между нами, я действительно не обладаю властью. Поэтому я, наверное, испытываю к сильным мира сего не меньшее уважение, чем ты, но я не так откровенен, как ты, и не всегда признаюсь в этом». И чтобы ободрить хозяина и показать ему своё расположение, он дружелюбно потрепал его по щеке. Хозяин слегка улыбнулся. Он был совсем юнцом на вид, с мягким, почти безбородым лицом. Как он вообще женился на своей дородной, старше его, жене, которая, как хорошо было видно через дверной проём, суетилась на кухне, широко расставив локти и уперев руки в бёдра? Но К. не захотел больше допытываться с вопросами до хозяина, боясь согнать с его лица улыбку, которую он, наконец-то, завоевал; он просто сделал ему знак открыть дверь и вышел навстречу прекрасному зимнему утру.

Теперь К. мог видеть Замок вдалеке, отчётливо очерченный в чистом воздухе и выделяющийся ещё отчётливее из-за тонкого покрывала снега повсюду, который изменял очертания всего на чём он лежал. В действительности, как ему показалось, на Замковой горе снега выпало гораздо меньше, чем здесь, в Деревне, где К. было так же трудно идти по дороге, как и вчера. Здесь снег доходил до окон домов и давил на низкие крыши, тогда как на горе всё поднималось в воздух свободно и легко, или, по крайней мере, так казалось отсюда.

В целом Замок, видневшийся издали, оправдал ожидания К. Это был не старый рыцарский замок времён средневековья и не помпезное новое сооружение, а представлял собой множество строений, некоторые из которых были двухэтажными, но многие были ниже и тесно прижимались друг к другу. Если не знать, что это Замок, то его можно было бы принять за небольшой городок. К. видел только одну башню возвышавшуюся над ним и не мог понять, просто это башня или церковь. Вокруг неё кружили стаи ворон. Не отрывая взгляда от Замка, К. пошёл дальше, не обращая внимания ни на что другое. Но, подходя всё ближе, он начал понемногу разочаровываться в Замке: в конце концов, это был всего лишь жалкий городок из домишек, лепящихся один к другому, и отличающийся лишь тем, что был весь выстроен из камня, но краска давно облупилась, а сам камень, казалось, мог рассыпаться от одного прикосновения. К. мельком представил свой родной город, который едва ли бы уступил этому Замку. Если бы он приехал сюда только ради того, чтобы взглянуть на него, он бы проделал долгий путь впустую, и лучше бы он снова навестил старый дом, в котором так давно не был. Мысленно он сравнил колокольню церкви из своего детства с башней наверху. Его колокольня, сужающаяся к шпилю и опускающаяся к широкой крыше, покрытой красной черепицей, была, конечно, земным строением – а разве умеем мы строить иначе? – но даже она была возведена для более высокой цели, чем эти теснящиеся, низкие дома, и заявляла о себе яснее, чем унылый, обыденный мир этих мест. Башня наверху – единственная хорошо видимая – теперь казалась частью жилого строения, возможно, главной части замка. Это было незамысловатое округлое сооружение, частично увитое плющом, с маленькими оконцами, которые теперь сияли на солнце – в этом зрелище было что-то безумное, – с пристройкой в форме балкона наверху, с ненадежными, неровными зубцами, которые, словно нарисованные неосторожной и встревоженной детской рукой, зигзагообразно врезались в голубое небо. Как будто какой-то унылый обитатель этого места, которому, на самом деле, следовало бы оставаться запертым в самой отдалённой комнате дома, вдруг пробился сквозь крышу и выпрямился, чтобы явить себя всему миру.

К. снова остановился, будто стояние на месте улучшало его способности рассуждать. Но ему никак не удавалось сосредоточиться. За деревенской церковью, где он сейчас находился (на самом деле, это была всего лишь часовня, вытянувшаяся в стороны, словно амбар, чтобы вместить всех прихожан), располагалась школа.

Это было длинное, низкое строение, причудливо сочетавшее в себе черты чего-то временного и очень древнего. Оно стояло посреди огороженного железной оградой сада, который весь был покрыт снегом. Дети как раз выходили из школы вместе с учителем. Они толпились вокруг него, не сводя с учителя глаз, и они всё время говорили, так быстро, что К. не мог разобрать, о чём они галдят. Учитель, маленький, узкоплечий, тщедушный человек, державшийся очень прямо, но не выглядевший при этом смешным, уже издали заметил К. – ведь, кроме его собственного немногочисленного стада, К. был единственной живой душой, которую здесь можно было узреть. К., как чужой здесь, поздоровался первым, заметив, что, несмотря на свой маленький рост, учитель привык распоряжаться. «Доброе утро, сударь», – сказал он. Дети вдруг замолчали, и учитель, вероятно, оценил эту внезапную тишину, когда все ждут его слов. «Рассматриваете Замок?» – спросил он мягче, чем ожидал К., но таким тоном, будто ему не нравилось то, что делает К. здесь. «Да», – сказал К. «Я здесь чужой, только вчера вечером приехал в Деревню». «Вам Замок не нравится?» – быстро спросил учитель. «Почему?» – спросил К., слегка удивлённый этим вопросом. И он повторил за учителем его слова, но более непринуждённо: «Нравится ли мне Замок? Почему вы думаете, что нет?» – «Приезжим никогда не нравится», – сказал учитель. Тут К. решил сменить тему, чтобы не сказать ничего такого, что могло бы не понравиться учителю, и спросил: «Вы, наверное, знаете графа?» – «Нет», – сказал учитель и уже хотел было отвернуться от К., но тот не сдавался и переспросил: «Как? Вы не знаете графа?» – «Почему вы думаете, что я должен его знать?» – очень тихо спросил учитель и добавил громче, по-французски: «Пожалуйста, не забывайте, что здесь со мной невинные дети». Это навело К. на мысль задать ему другой вопрос: «Можно мне как-нибудь навестить вас, господин учитель? Я рассчитывал пробыть здесь некоторое время, но я чувствую себя совершенно одиноким; у меня мало общего с местными жителями, и я полагаю ещё меньше с Замком». – «Между местными жителями и Замком нет большой разницы», – сказал учитель. – «Может, и нет, – согласился К., – но это не меняет моего положения. Можно мне как-нибудь зайти к вам?» – «Я живу на Шваненгассе, у мясника». Это было скорее утверждение, чем приглашение, но К. всё равно сказал: «Хорошо, тогда я приду». Учитель кивнул и пошёл дальше вместе с толпой детей, которые снова принялись галдеть. Вскоре они скрылись из вида на улице, круто спускавшейся под гору.

Но К. был рассеян, его беспокоил этот разговор. Впервые с момента приезда он вдруг почувствовал настоящую усталость. Сперва долгий путь сюда, казалось, совсем не беспокоил его – а ведь он шёл целыми днями, шаг за шагом, всё дальше и дальше! – но теперь вся эта тяжесть брала своё, да ещё и в самое неподходящее время. Его неудержимо тянуло к новым знакомствам, но каждое из них лишало его сил всё сильнее. Если он заставит себя дойти хотя бы до входа в Замок сегодня, этого будет более чем достаточно в его нынешнем состоянии.

И он зашагал дальше, но путь был долгим. Сейчас он находился на главной улице Деревни, которая не вела к Замковой горе, а лишь проходила рядом с ней, прежде чем свернуть в сторону, словно нарочно, и хотя она не удалялась от Замка, но и не приближалась к нему. К., однако, всё думал, что дорога в конце концов приведет его к Замку, и, уже только из-за этого ожидания, он пошёл дальше. Из-за своей усталости он всё не решался свернуть с дороги, не переставая удивляться по пути размерам Деревни, которая, казалось, никогда не кончится; он проходил всё больше и больше маленьких домишек заваленных снегом, с окнами, покрытыми инеем, но людей нигде не было видно, – поэтому он, наконец, свернул с дороги, по которой упорно шел, и шагнул в узкий переулок, где снег лежал ещё глубже. Вытаскивать из него постоянно вязнувшие ноги, было нелегким делом. Он весь покрылся потом от такой работы и вдруг остановился, не в силах идти дальше.

Но он был не совсем одинок здесь: справа и слева от него стояли дома. Он слепил снежок и бросил его в ближайшее окно. Входная дверь тут же распахнулась – первая дверь, которая открылась перед ним за всю дорогу через Деревню, – и он увидел старика в коричневой меховой безрукавке, склонившего голову набок, – выглядел он одновременно хрупким и дружелюбным. «Могу я к вам зайти ненадолго?» – спросил К. «Я очень устал». Он не слышал, что говорил старик, но с благодарностью заметил, что ему по снегу подталкивают доску. Он поставил одну за другой свои ноги на доску, и, сделав ещё пару шагов, оказался внутри дома.

Теперь он был в большой, плохо освещённой комнате. Войдя в неё, К. поначалу ничего не мог разобрать. Он приостановился и чуть было не упал, запнувшись о корыто; женская рука отвела его. Он услышал, как в углу комнаты кричат дети. Из другого угла валил пар, расходясь по комнате, и превращая сумерки в белую тьму. К. словно оказался в облаках. «Да он пьян», – сказал кто-то. «Кто вы такой?» – крикнул властный голос и добавил, вероятно, обращаясь к старику: «Зачем ты его впустил? Всех что-ли впускать, кто шляется по улицам?» – Я графский землемер, – сказал К., оправдываясь перед всё ещё невидимым собеседником. – А, это землемер», – раздался женский голос, и наступила полная тишина. «Вы меня знаете?» – удивился К. «Да, конечно», – коротко бросил ему в ответ обладатель первого голоса. Но знание того, кто такой К., казалось, не располагало к нему этих людей. Наконец, пар немного рассеялся, и К. постепенно стал различать окружающие предметы. Похоже, сегодня в доме был банный день. Возле двери стирали бельё. Пар шёл из левого угла, где двое мужчин плескались в горячей воде в деревянной лохани, какой К. прежде и не видывал; она была размером с двуспальную кровать. Но ещё более необыкновенным, хотя и трудно было сказать, почему, был правый угол комнаты. Сквозь большой проём, единственное отверстие в задней стене гостиной, проникал бледный, снежный свет, несомненно, со двора, и отбрасывал шёлковый блеск на платье женщины, которая почти лежала – так устало она выглядела – в высоком кресле в этом углу. Она держала на руках грудного ребёнка. Рядом с креслом играло несколько детей, очевидно, деревенских, хотя сама она не выглядела деревенской, но её болезнь и усталость придавали ей некие благородство и утонченность. «Садитесь», – крикнул один из мужчин, с усами и бородой, шумно дыша открытым под усами ртом. Он взмахнул рукой над краем лохани – комичное зрелище! – показывая на сундук так, что брызги горячей воды попали К. на лицо. Старик, впустивший К., уже сидел на этом сундуке, погружённый в раздумья. К. обрадовался возможности наконец сесть. Никто потом больше не обращал на него внимания. Молодая женщина у корыта, светловолосая и полнотелая, тихонько напевала, стирая, мужчины топали ногами и вертелись в лохани, отгоняя детей, которые всё время норовили к ним приблизиться, пригоршнями воды, брызги от которых долетали до К., женщина в кресле лежала, словно безжизненная, даже не глядя на ребенка у своей груди, устремив ничего не выражающий взгляд вверх.

К., наверное, довольно наблюдал эту не меняющуюся, печальную, но одновременно прекрасную сцену, а потом, должно быть, заснул, потому что, когда его окликнул громкий голос, он вздрогнул и открыв глаза, обнаружил, что его голова лежит на плече старика, сидевшего рядом с ним. Мужчины закончили мыться в лохани – теперь в ней плескались дети, а светловолосая женщина присматривала за ними – и стояли теперь полностью одетые перед К. Бородач с громким голосом оказался на вид менее внушительным из них двоих. Другой мужчина, не выше своего товарища и с гораздо более редкой бородой, был тихим, медлительным человеком, крепкого телосложения, с широким лицом, и стоявшим наклонив голову. «Господин землемер, – сказал он, – простите за невежливость, но вам здесь нельзя оставаться». – «Я и не собирался здесь оставаться, – сказал К., – только немного отдохнуть. Теперь я чувствую, что набрался сил и могу идти своей дорогой». – «Вас, наверное, удивляет, что мы так негостеприимны», – сказал мужчина, – «но гостеприимство здесь не в обычае, и гостей нам не надобно». Слегка освежившись после сна и слушая его внимательнее, чем прежде, К. был даже рад слышать столь откровенную речь. К этому времени он уже двигался свободнее и, стуча палкой по полу, приблизился к женщине в кресле. Себе он сейчас показался самым высоким человеком в комнате.

«Конечно, – сказал К. – Зачем вам гости? Но ведь иногда и гость может пригодиться, например, я, как землемер». – «Этого я не знаю, – медленно ответил мужчина. – Если они за вами посылали, то, наверное, вы им и нужны, но это отдельный случай. Что касается нас, то мы люди простые, со своими правилами, и вы нам это в вину вменить не можете». – «Нет, нет, – возразил К. – напротив, я благодарен за приют вам всем в этом доме». И пока никто из них ничего от К. не ожидал, он внезапно развернулся и оказался перед женщиной. Она подняла на К. взгляд своих усталых голубых глаз; полупрозрачный шёлковый платок спускался ей до середины лба, а к груди прильнул младенец. «Кто ты?» – спросил К. Пренебрежительно – и было непонятно, относилось ли её пренебрежение к К. или к её собственным словам – она ответила: «Я из Замка».

Всё это заняло совсем немного времени, но двое мужчин уже стояли по обе стороны от К., и молча вели его под руки к двери, словно у них не было другого способа заставить его уйти. Старик, наблюдавший за происходящим, вдруг обрадовался и захлопал в ладоши. Женщина стиравшая бельё тоже рассмеялась, стоя среди детей, которые вдруг затеяли шумную игру.

Теперь К. снова оказался а улице, мужчины наблюдали за ним с порога. Снова пошёл снег, но, как будто, стало чуть светлее. Бородатый нетерпеливо крикнул: «Куда вы собираетесь идти? Это дорога к Замку, а это дорога к Деревне». К. не ответил, но обратился к другому мужчине, который, несмотря на внушительный вид, казался ему более обходительным: «Кто вы? Кого я должен благодарить за свой отдых?» – «Я Лаземан, кожевник, – был ответ, – а благодарить вам никого не надо». – «Хорошо», – сказал К. «Возможно, мы ещё встретимся». – «Не думаю», – ответил мужчина. В этот момент бородач, подняв руку, крикнул: «Привет, Артур! Здорово, Иеремия!» К. обернулся. Значит, и на улицах Деревни всё-таки были люди! Двое молодых людей шагали по дороге от Замка. Они были среднего роста, очень стройные, в облегающей одежде, и лица их тоже были очень похожи: смуглый цвет кожи оттенял их чёрные остроконечные бородки. Они шли на удивление быстро, несмотря на то, что дорога была завалена снегом, одновременно выбрасывая вперёд длинные ноги. «Как у вас дела?» – крикнул бородач. Ему приходилось говорить громко, чтобы объясниться с ними, так быстро они шли, не останавливаясь. «У нас тут дела», – ответили они, смеясь. «Где?» – «На постоялом дворе». – «И мне туда», – крикнул К., и его голос вдруг перекрыл собой все остальные. Ему страшно захотелось, чтобы эти двое взяли его с собой. Знакомство с ними, казалось, ничего особенного ему не сулило, но они, очевидно, были бы хорошими и весёлыми спутниками по дороге. Однако, хотя они и услышали слова К., они только кивнули ему, не останавливаясь и через мгновение исчезли из вида.

К. остался стоять на улице один, по колено в снегу. Да и зачем ему было вытаскивать ногу из снега, если при следующем шаге она увязла бы ещё глубже? Кожевник и его друг, обрадованные тем, что они, наконец, избавились от К., медленно вернулись в дом через дверь, которая была приоткрыта, не спуская с него глаз. К. остался один под всё застилающим снегом. «Если бы я попал сюда случайно, а не нарочно, – подумал он, – я бы, наверное, впал в отчаяние»

В доме слева от него открылось небольшое оконце. Закрытое, оно казалось тёмно-синим, видно, отражая снег, и оно было таким крошечным, что теперь, когда его открыли, нельзя было даже разглядеть всё лицо человека за ним, только его глаза: состарившиеся и карие. «Вон он стоит», – услышал К. дрожащий женский голос. «Это землемер», – ответил голос мужчины. Его обладатель подошёл ближе к окну и тоном, в котором не было враждебности, но как будто желая убедиться, что на улице рядом с его домом всё в порядке, спросил: «Кого вы ждёте?» – «Жду сани, которые меня подвезут», – ответил К. «Сюда сани не поедут», – сказал мужчина. «Здесь дорога непроезжая». «Но это же дорога к Замку», – возразил К. «И всё же», – сказал мужчина с какой-то непреклонной ноткой в голосе, – «здесь дорога непроезжая». Оба они замолчали. Но мужчина, очевидно, о чём-то размышлял, потому что окно всё ещё было открыто, и из него струился дымок. «Дорога очень плохая», – сказал К., чтобы поддержать разговор. Однако мужчина ответил только: «Да, конечно». Через некоторое время, однако, он добавил: «Если хотите, я отвезу вас на своих санях».

«Да, пожалуйста», – сказал К., обрадовавшись. «Сколько вы с меня возьмёте?» – «Ничего», – ответил мужчина к великому удивлению К. «Я с вас ничего не возьму, – объяснил он, – ваше место в Замке. Куда вы хотите поехать?» – «Ну, в Замок», – поспешил ответить К. «Нет, тогда я не поеду», – сразу отрезал мужчина. «Но моё место в Замке», – сказал К., повторяя его слова. «Может быть», – получил он холодный ответ. «Тогда отвезите меня на постоялый двор», – сказал К. «Хорошо», – сказал мужчина. «Я сейчас подгоню сани». Ничто в этом разговоре не звучало особенно дружелюбно; скорее, это было похоже на какую-то корыстную, тревожную, въедливую попытку убрать К. с того места, где он стоял перед домом. Ворота со двора отворились, и из них выехали небольшого размера сани, запряжённые тщедушной лошадёнкой. Видно было, что на них ничего тяжёлого никогда не возилось, и даже сиденья никакого там не было. За ними показался хозяин саней. Он, хотя и был ещё не стар, уже выглядел дряхлым: сутулился и хромал, а лицо у него было красное, словно он простудился. Он казался меньше ростом из-за туго обмотанного вокруг шеи шерстяного шарфа. Мужчина явно был болен и вышел из дома только для того, чтобы увести К. отсюда. К. что-то ему сказал по этому поводу, но мужчина не обратил на его слова никакого внимания. К. выяснил только, что он – Герстекер, извозчик, и привёл сюда эти неудобные сани, потому что они как раз стояли наготове, а запрягать другие заняло бы слишком много времени. «Садитесь», – сказал он, тыкая хлыстом на заднюю часть саней. «Я сяду рядом с тобой», – предложил К. «Я пойду рядом с санями», – сказал Герстекер. «Но почему?» – спросил К. «Я пойду рядом», – повторил Герштеккер и вдруг зашёлся в таком жестоком приступе кашля, что ему пришлось упереться ногами в снег и ухватиться за сани, чтобы не упасть. К. больше ничего не сказал, и сел в сани сзади; кашель мужчины понемногу прошёл, и они тронулись.

Замок наверху, теперь странно тёмный, место, куда К. надеялся сегодня добраться, снова отступал вдаль. Но словно намекая, что это лишь временное прощание, там зазвонил колокол – живой, весёлый, хотя и в чём-то томительный, – и сердце на мгновение дрогнуло, словно почувствовав со страхом некую неясную надежду. Но вскоре звон этого большого колокола затих, уступив место слабому, монотонному звону колокола поменьше, который возможно, тоже находился в Замке, а может быть, и в Деревне. Этот звон намного более соответствовал медленному движению К. с немощным, но упорным возницей.

«Знаешь, – вдруг крикнул К. (они были около церкви, дорога к гостинице была уже близкой, и К. подумал, что, пожалуй, уже можно сделать такое замечание), – я очень удивлён, что ты не побоялся меня подвезти. Это, вообще, здесь дозволяется?» Но Герстекер не обратил на его вопрос внимания и продолжал идти рядом с лошадью. «Эй!» – снова крикнул К., слепил из снега прилипшего к саням снежок и бросил его. Снежок угодил Герстекеру прямо в ухо. Он остановился и обернулся, но когда К. увидел его совсем близко – сани в этот момент продвинулись чуть вперёд, – когда он увидел его сгорбленную фигуру, словно его кто-то согнул как куклу, красное узкое лицо с щёками, одна из которых была гладкой, а другую перекосило, его почти беззубый рот, полуоткрытый, будто для того, чтобы лучше слушать, он обнаружил, что ему придется повторить то, что он только что сказал с поддразниванием, но на этот раз с состраданием, и он спросил, накажут ли Герстекера за то, что он подвёз К. на своих санях. «Чего тебе надо?» – непонятливо спросил Герстекер, и не дожидаясь дальнейших объяснений, подстегнул свою клячу, и они двинулись дальше.

Когда они почти добрались до постоялого двора, который К. узнал по повороту дороги, он с удивлением обнаружил, что уже совсем стемнело. Давно ли он вышел отсюда на прогулку? Всего час или два, по его подсчётам. И он ушёл утром и с тех пор даже не почувствовал голода. И день был совсем недавно, а вот поди ж ты, уже и вечер наступил. «Коротки нынче дни, коротки», – сказал он себе, слезая с саней и направляясь к постоялому двору.

На небольшой лестнице поднимавшейся к дому он увидел обнадеживающее его сердце зрелище: хозяин высоко поднял фонарь и светил им в его сторону. Вспомнив об извозчике, К. остановился. Тут же где-то в темноте рядом раздался кашель; это был он. Что ж, К., наверное, с ним скоро снова встретится. Только поднявшись по лестнице, где его почтительно приветствовал хозяин, он увидел двух мужчин стоявших по обе стороны двери. Взяв фонарь из рук хозяина, он посветил на них; это были те самые незнакомцы, с которыми он уже встречался, и которых называли Артуром и Иеремией. Они радостно приветствовали его, отдав честь. К. вспомнил дни своей военной службы, самые счастливые в его жизни, и рассмеялся. «Ну, так кто же вы?» – спросил он, переводя взгляд с одного на другого. «Твои помощники», – ответили они. «Верно, это помощники и есть», – тихим голосом подтвердил хозяин. «Что?» – спросил К. «Так вы говорите, что вы мои старые помощники, которые шли за мной, и которых я жду?» Они заверили его, что так оно и есть. «Хорошо», – сказал К. немного помолчав. «Хорошо, что вы пришли. Но, – добавил он, подумав ещё немного, – вы сильно опоздали. Это большая оплошность с вашей стороны». – «Нам пришлось очень долго добираться», – сказал один из них. «Долго добираться?» – повторил К.. «Но я видел, как вы шли из Замка». – «Да», – подтвердили они, но ничего дальше не объяснили. «Где же тогда ваши инструменты?» – спросил К. «У нас их нет», – ответили они. «Я имею в виду землемерные инструменты, которые я вам доверил», – сказал К. «У нас их нет», – повторили они. «Ну, и странные же вы люди!» – удивился К. «Да вы, вообще, что-нибудь смыслите в землемерных работах?» – «Нет», – сказали они. «Но если вы утверждаете, что вы мои бывшие помощники, то вы должны знать в этом толк», – настаивал К. Они только молчали ответ. «А ну, пойдёмте», – сказал К., подталкивая их в дом впереди себя.

Глава 2 Варнава

Они все трое молча уселись за небольшой столик в буфете постоялого двора с кружками пива; К. – посередине, его помощники – справа и слева от него. Из других столов занят был только один, за которым сидели местные крестьяне, также как и вчера вечером. «Непросто мне придётся с вами обоими», – сказал К., снова сравнивая их лица. «Как мне понять, кто из вас кто? Единственная разница между вами – ваши имена, а в остальном, – он запнулся на мгновение, – в остальном вы похожи, как две змеи». Они заулыбались в ответ. «Другие нас легко различают», – возразили они. «Я верю вам», – сказал К. «Сам был этому свидетелем, но у меня только свои глаза, а ими я вас различить не могу. Поэтому обращаться я к вам буду как к одному человеку и называть вас буду обоих Артурами, так же, вроде бы, одного из вас кличут – тебя?» – спросил К. одного из помощников. «Нет, – ответил тот, – меня зовут Иеремия». – «Ну, это неважно, – сказал К., – теперь вы оба будете Артурами. Если я куда-то пошлю Артура, то вы оба пойдёте, если я дам Артуру работу, вы оба её выполните. С одной стороны, это будет недостатком, так как я не смогу поручить вам задания по отдельности, но с другой – преимуществом, поскольку вы тогда вместе будете отвечать за всё, что я прикажу вам сделать. Как вы будете делить работу между собой, мне всё равно, только не вздумайте извиняться за свои промахи потом по отдельности. Для меня вы будете просто одним человеком». Они подумали и сказали: «Нам это будет очень неприятно». «Ещё бы», – сказал К. «Конечно, вам это не понравится, но так оно и будет». Он уже какое-то время наблюдал за одним из местных крестьян, что слонялся возле их столика; наконец, тот решился, наклонился к одному из помощников и вознамерился что-то прошептать ему на ухо. «Прошу меня извинить!» – громко сказал К., хлопнув рукой по столу и привставая. «Это мои помощники, и у нас здесь совещание. Никто не имеет права нас беспокоить». – «Ох, простите, простите», – испуганно заохал в ответ крестьянин, пятясь назад, чтобы вернуться к своей компании. «Я хочу, чтобы вы оба накрепко это запомнили», – сказал К., снова садясь. «Вы не должны здесь ни с кем разговаривать без моего разрешения. Я здесь чужой, а если вы, действительно, мои старые помощники, то и вы тоже здесь чужие. Поэтому мы, трое чужаков, должны держаться вместе. В этом вам моя рука». Они с готовностью протянули К. руки. «Лапы свои ко мне не тяните, – сказал он, – а приказ мой остаётся в силе. Сейчас я пойду спать и вам советую сделать то же самое. Мы уже пропустили целый рабочий день, а завтра рано с утра надо начинать работу. А ещё лучше отыщите сани, чтобы доехать до Замка и чтобы они были готовы вместе с вами к шести утра у постоялого двора». «Хорошо», – сказал один из помощников. Но другой возразил: «Вот ты говоришь «хорошо», а сам знаешь, что это невозможно». – «А ну-ка, тихо!» – сказал К. «Вы, что это, уже начали действовать в разнобой?». Но тут помощник, заговоривший первым, сказал: «Он прав, это невозможно. Посторонним без разрешения вход в Замок не дозволяется». – «И куда нам тогда нужно обратиться за этим разрешением?» – «Не знаю. Может быть, к господину кастеляну». – «Хорошо, тогда мы сделаем это по телефону. Бегите оба и немедленно позвоните кастеляну». Они тут же бросились к телефону, соединились с Замком, мешая один другому, и показывая своим видом, что готовы всеми силами услужить К., спросили в трубку, может ли К. приехать с ними в Замок следующим днём.

Ответ был «нет», и его К. расслышал, не вставая из-за столика. «Ни завтра, ни в любое другое время», – добавили по телефону. «Сам позвоню», – сказал К., поднимаясь. До сих пор, если не считать случая с крестьянином возле их столика, никто не обращал особого внимания на К. и его помощников, но последнее его замечание привлекло внимание всех, кто был в буфете. Толпа народа окружила К., и хотя хозяин постоялого двора старался оттеснить собравшихся от телефона, они все сгрудились полукругом возле К. Большинство из них придерживалось мнения, что К., вообще, не получит никакого ответа. Ему пришлось попросить их замолчать, добавив, что их мнения его совсем не интересуют. Из трубки шло какое-то гудение, подобно которому К. никогда прежде не приходилось слышать по телефону. Это был словно гул бесчисленных детских голосов – не то чтобы даже гул, скорее, пение, очень-очень далёкое, – но этот звук, как ни странно, складывался в один высокий голос, ударяющий в ухо так, точно пытаясь проникнуть дальше, чем просто в человеческий слух. К. слышал его, но ничего не говорил; он опёрся левой рукой на телефонную стойку и слушал, слушал…

Он не знал, сколько времени он так простоял там, но неожиданно хозяин дёрнул его за пальто и сказал, что кто-то прибыл к К. с сообщением. «Уйди прочь!» – сердито крикнул К., возможно, даже в телефон, потому что в этот момент на другом конце провода кто-то ответил, и состоялся следующий разговор. «Говорит Освальд – кто на проводе?» – спросил говорящий строгим, надменным голосом, в котором, правда, слышался небольшой дефект речи, который, как показалось К., он пытался компенсировать нарочитой строгостью. К. заколебался, называть ли ему своё имя или нет; сейчас он был бессилен перед телефоном, собеседник мог сделать с ним что угодно: накричать на него, бросить трубку. Если бы это случилось, то К. лишил бы себя возможности чего-то добиться, того, что могло бы быть для него весьма важным. Нерешительность К. вызвала у говорившего нетерпение. «Кто на проводе?» – повторил он и добавил: «Мне бы очень хотелось, чтобы вы не загружали так телефонную линию. Нам уже звонили от вас всего минуту назад». Не обратив внимания на это замечание, К. вдруг решился и объявил: «Говорит помощник землемера». – «Какой помощник? Какой землемер?» К. вспомнил вчерашний разговор. – «Спросите Фрица», – коротко сказал он. К его удивлению это сработало. Но больше всего он подивился организованности чиновников там, наверху, ведь ответ был: «Да, да, я знаю. Вечно этот землемер! Да, да, и что ещё? Какой помощник?» – «Йозеф», – сказал К. Он был слегка смущён тем, как местные жители перешёптывались за его спиной; очевидно, им не понравилось, что он назвался чужим именем. Но К. некогда было об этом беспокоиться, потому что разговор поглощал всё его внимание. «Йозеф?» – переспросили его. «Нет, помощников зовут…, – тут проскочила пауза, говоривший с кем-то консультировался, – их зовут Артур и Иеремия». – «Это новые помощники», – сказал К. «Нет, это старые». – «Это всё новые помощники, а я старый, я прибыл позже землемера, и попал сюда только сегодня». – «Нет!» – ответил говоривший, уже повышая голос. «Но тогда кто я?» – спросил К., напротив сохраняя спокойствие. И после паузы тот же голос, с тем же дефектом речи, но прозвучавший на тон ниже, и внушающий больше уважения, согласился: «Ты старый помощник».

К. прислушивался к изменившемуся звуку этого голоса и чуть было не пропустил следующий вопрос: «Что тебе нужно?» Ему захотелось бросить трубку, не дожидаясь продолжения разговора. Но он был вынужден говорить: «Когда мой начальник может придти в Замок?» – «Никогда», – последовал ответ. «Хорошо», – сказал К. и повесил трубку.

Крестьяне напиравшие на него сзади приблизились уже почти вплотную, и его помощники, украдкой поглядывая на К., старательно их сдерживали. Однако, похоже, что делали они это лишь для вида, а местные, довольные результатом разговора, понемногу сами разошлись. Затем сзади в толпу врезался человек, разделив её надвое, поклонился К. и подал ему письмо. Держа письмо в руке, К. глядел на посланника, который вдруг показался ему важнее самого послания. Он был очень похож на его помощников: такой же стройный как они, одетый в облегающую одежду, ловкий и проворный, но он был совсем другим. Вот его бы К. с удовольствием взял к себе в помощники! Посланник немного напомнил ему женщину с ребёнком, которую он недавно видел в доме кожевника Лаземана. Одежда его была почти белой, но похоже, сделана была не из шёлка, а из обычной ткани для зимы, но выглядела изысканно, как шёлковый костюм, что надевают для торжественных случаев. Лицо у него было ясное и открытое, с огромными глазами. Его улыбка была необыкновенно доброй и согревающей, и хотя он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эту улыбку, ему это не удалось. «Кто ты?» – спросил К. «Меня зовут Варнава, – ответил тот, – я посыльный». Его губы двигались мужественно и в то же время нежно, когда он говорил. «Ну и как вам здесь нравится?» – спросил К., указывая на крестьян, которые всё ещё не отошли от него в сторону. Они смотрели на К. своими уродливыми лицами – их черепа выглядели так, будто их колотили чем-то тяжёлым сверху, и от этого они расплющились, а черты их лиц исказились от боли от этого битья – они тупо смотрели на него, разинув рты с вывернутыми губами, и в то же время не видели его, потому что иногда их взгляд блуждал, надолго задерживаясь на каком-нибудь обычном предмете, прежде чем снова вернуться к К. Он показал на своих помощников, которые стояли вместе, прижавшись щеками друг к другу и одинаково улыбались – и трудно было сказать, смиренной или заносчивой улыбкой. Он указал на всех этих людей, как бы представляя Варнаве свиту, навязанную ему особыми обстоятельствами, и ожидая – что подразумевало близость между ним и Варнавой (это сейчас было важно для К.), что Варнава сразу заметит разницу между ним и ними. Но Варнава не откликнулся на его призыв – хотя, как легко можно было заметить, с видом полнейшей невинности – и пропустил его мимо ушей, словно вышколенный слуга, слышащий, только те слова господина, что связаны лишь с его прямыми обязанностями. Он просто поглядел в те стороны, какие требовал вопрос К., поздоровался взмахом руки со знакомыми крестьянами, и обменялся парой слов с помощниками, и всё это получилось у него легко и как бы само собой, хотя он и был на них совсем непохожим. К., разочарованный этим, но не сломленный, вернулся к письму, которое держал в руке, и распечатал его. В письме говорилось следующее: «Уважаемый господин, как Вам известно, Вы приняты на графскую службу. Вашим непосредственным начальником является староста, который как глава общины, сообщит Вам все дальнейшие подробности, касающиеся Вашей работы и Вашего вознаграждения, и которому Вы должны будете подчиняться. Тем не менее, я сам буду также присматривать за Вашей деятельностью. Варнава, посыльный, что доставил это письмо, будет время от времени встречаться с Вами, узнавать Ваши нужды и сообщать о них мне. Вы увидите, что я всегда готов угодить Вам, насколько это возможно. Я всегда стремлюсь к тому, чтобы мои работники были довольны». Сама подпись была неразборчива, но за ней шли слова: «Начальник канцелярии». «Подожди немного!» – торопливо сказал К. Варнаве, который ему поклонился, и подозвал хозяина, чтобы тот отвёл его в отдельную комнату, сказав ему, что он хочет побыть в одиночестве, чтобы изучить письмо во всех подробностях. При этом он вспомнил, что, хотя Варнава ему и понравился, но он был всего лишь посыльным, и заказал ему пива. К. остановился посмотреть, как тот это воспримет; но Варнава остался явно доволен и сразу же всё выпил. Сам К. отправился дальше в сопровождении хозяина. Но тот смог отвести К. лишь маленькую комнатку на чердаке постоялого двора, да и то, это вызвало затруднения, поскольку там раньше спали двое служанок и их пришлось оттуда форменным образом выгонять. Но кроме того, что выпроводили служанок, больше ничего не было сделано, и в остальном комната выглядела так, как будто ничего и не изменилась: на единственной кровати не было постельного белья, а были лишь пара подушек и одеяло, оставленные в том же виде, в каком они были после прошлой ночи; на стенах висело несколько картинок со святыми и фотографии солдат. Комнату даже не проветрили как следует; очевидно, надеялись, что новый гость не задержится здесь надолго, и не сделали ничего, чтобы его удержать. Но К. не обратил на это внимания; он завернулся в одеяло и принялся перечитывать письмо при свете свечки.

На бумаге не всё было так гладко, как сначала показалось К.; были отрывки, где к нему обращались как к свободному человеку, чьи права признавались, например, во вступительном приветствии и в части посвященной его требованиям.

Но с другой стороны, в письме были и места, где к нему открыто или косвенно обращались как к простому сотруднику, вряд ли достойному даже внимания со стороны руководителя канцелярии, который, очевидно, полагал, что должен приложить усилия, чтобы «присматривать за ним», в то время как его настоящим начальником, которому он фактически «должен будет подчиняться», был только деревенский староста, а его единственным коллегой, возможно, станет лишь сельский полицейский. Эти противоречия, безусловно, были настолько вопиющими, что, должно быть, были сделаны намеренно. Учитывая, что письмо исходило от столь авторитетного лица, К. даже не допускал безрассудной мысли о том, что в нём могла укрыться какая-либо двусмысленность. Вместо этого он скорее увидел, что ему предлагается выбор: возможность поступить так, как ему нравится, с предложениями этого письма и решить, хочет ли он быть деревенским работником, который, казалось бы, имеет связь с Замком, но это связь лишь кажущаяся, или же он мог стать сотрудником, условия работы которого на самом деле полностью определяются посланием, принесённым Варнавой. К. не колебался в выборе ни мгновения, да он и не стал бы колебаться, даже не получив здесь ещё жизненного опыта. Только работая в Деревне, как можно дальше от господ в Замке, он мог хоть чего-то добиться от самого Замка. Тогда деревенские жители, которые сейчас смотрят на него с таким подозрением, начнут понемногу общаться с ним, как только он станет, если не их закадычным другом, но по крайней мере, одним из них, неотличимым, скажем, от Герстекера или Лаземана, – а это должно произойти очень скоро, от этого зависит всё, – и тогда, он был уверен, перед ним откроются все двери, которые остались бы закрыты для него навсегда, и не только закрыты, но и даже невидимы, если бы он зависел только от благосклонности господ наверху. Конечно, всегда существовала опасность, и в письме она была в достаточной степени подчёркнута, даже, можно сказать, представлена с некоторым удовольствием, как будто без неё было обойтись. Дело было в том, что он трактовался здесь подневольным человеком. «Служба», «начальник», «работа», «условия оплаты», «ответственный», «рабочие»: письмо было переполнено подобными определениями, и даже когда говорилось что-то другое, более личное, то и оно было написано с этой же точки зрения. Так что, если К. хочет здесь работать, он может приступать немедленно, но в таком случае, он должен делать это со всей серьёзностью, не оглядываясь ни на что другое. К. понимал, что никто не будет здесь принуждать его силой, этого он боялся меньше всего здесь, но он опасался, что его будет подтачивать удручающее окружение, он боялся привыкнуть к разочарованиям, он боялся незаметного влияния каждого мгновения, – но он должен бороться с этой опасностью. В письме ведь не умалчивалось о том, что если возникнут какие-либо разногласия, то только по неосторожности К., – правда, об этом говорилось деликатно, вскользь, и только неспокойная совесть К. (неспокойная, а не отягощённая виной) могла заметить это в трёх словах «как вам известно», подразумевавших, что он поступил на службу в Замок. К. сам подал прошение о приёме на службу и теперь знал, как теперь это устанавливалось в письме, что он принят на службу к графу.

К. снял со стены одну из картинок и повесил письмо на гвоздик вместо неё . Если он будет жить в этой комнате, то и письмо пускай висит здесь.

Затем он спустился в буфет. Его помощники и Варнава сидели за маленьким столиком. «А, вот вы где», – сказал К. без всякой причины, просто потому, что он был рад видеть здесь Варнаву, который тут же поднялся на ноги при его виде. Как только К. оказался в буфете, крестьяне тоже встали и подступили к нему поближе; похоже, у них вошло в привычку ходить за ним по пятам. «Чего вы всё время от меня хотите?» – крикнул К. Они не обиделись на его неприязнь и медленно вернулись на свои места. Один из крестьян, отворачиваясь, сказал в качестве объяснения, но с необъяснимой ухмылкой, которую повторили некоторые его товарищи: «Того и глядишь, что узнаешь здесь что-то новенькое», и он облизнул губы, как будто это «новенькое» было чем-то лакомым на вкус. К. промолчал в ответ, чтобы от него отстали; было бы хорошо, чтобы они почувствовали к нему хоть немного уважения, но едва он сел рядом с Варнавой, как почувствовал, что кто-то из крестьян уже дышит ему в затылок; мужчина сказал, что пришел за солонкой, но К. так топнул на него ногой, что тот в страхе убежал без неё. Вывести из себя К. было нетрудно; достаточно было, например, настроить против него некоторых крестьян, чтобы их настойчивое внимание раздражало его больше, чем сдержанность других. Но и в поведении первых прослеживалась некая сдержанность, ибо если бы К. сел за их стол, они сразу встали бы и ушли. Разве что присутствие Варнавы немного сдерживало его. Но он всё равно повернулся к ним с рассерженным видом, и они в ответ тоже уставились на него. Но когда он увидел, что они сидят так, каждый на своем месте, молча, не обращая внимания друг на друга, и что их сейчас объединяет только одно: все они смотрели на него; ему пришло в голову, что, может быть, вовсе не злонамеренность заставляет их докучать ему, а возможно, они действительно чего-то от него хотят, но просто не могут высказать, а может быть, это просто их деревенская наивность или вовсе ребячливость. Скорее всего, так оно и было. Разве сам хозяин не был сейчас похож на ребёнка, когда держа обеими руками стакан пива, подносил его одному из гостей? Он так и замер, глядя на К., и совсем и слышал, что хозяйка зовёт его через кухонное окошко.

Успокоившись, К. повернулся к Варнаве; ему хотелось избавиться от помощников, но он не мог выдумать предлога для этого, но в любом случае, они пока ему не мешали, молча уставившись на своё пиво. «Я прочёл письмо», – сказал К. «Ты знаешь, что там написано?» – «Нет», – ответил Варнава. Один его взгляд, казалось, говорил больше, чем слова. Хотя возможно, К. ошибался, усмотрев в нём благожелательность, а в крестьянах злонамеренность, но присутствие посыльного всё же успокаивало его. «В письме и про тебя говорится. Там сказано, что ты должен поддерживать связь между мной и моим начальником, поэтому я и подумал, что ты знаешь, что в нём». – «Мне было приказано, – промолвил Варнава, – только доставить письмо, подождать, пока его прочитают, и, если ты сочтешь нужным, передать твой ответ, устный или письменный». – «Хорошо», – сказал К. «Пока не нужно письменного ответа; просто передай моему начальнику – как, кстати, его зовут? Я не смог разобрать подпись». – «Кламм», – сказал Варнава. «Тогда передай господину Кламму, что я получил письмо и очень ему благодарен за его особую доброту, которую я умею ценить по достоинству, даже ещё не доказав здесь своих заслуг. Я буду действовать полностью в соответствии с его указаниями, а что касается моих особых требований, то у меня их нет». Варнава, внимательно слушавший К., спросил, можно ли ему повторить его ответное послание вслух. К. ответил утвердительно, и Варнава пересказал всё слово в слово. Затем он встал, чтобы уйти.

Всё это время К. пристально разглядывал его лицо, и даже теперь не смог удержаться от этого напоследок. Хотя Варнава был примерно одного роста с К., он смотрел на него, словно сверху вниз, но очень смиренно, да и невозможно было даже представить, чтобы он заставил кого-то почувствовать неловкость. Конечно, он был всего лишь посланником и не знал содержания письма, которое доставил, но его глаза, его улыбка, его манера держаться, казалось, сами по себе были посланием, которого он сам не осознавал. Поэтому К. протянул ему руку, что явно удивило Варнаву, который собирался лишь поклониться.

Как только он покинул буфет – прежде чем открыть дверь, он на мгновение прислонился к ней и охватил комнату взглядом, не предназначенным однако ни для кого из присутствующих, – как только он ушел, К. сказал помощникам: «Сейчас я принесу из комнаты свои чертежи, и мы обсудим, чем нам заняться завтра в первую очередь». Они вознамерились его сопровождать. «Нет, оставайтесь здесь», – сказал К. Но они всё ещё порывались идти с ним вместе, и К. пришлось повторить свой приказ более строгим тоном. Варнавы уже не было в передней, но он должен был быть где-то недалеко, так как К. не видел его у дома на улице, где уже нападал свежий снег. «Варнава?» – позвал он. Ответа не было. Неужели, он ещё не покинул постоялый двор? Казалось, другой возможности не могло существовать. И всё же К. выкрикнул его имя во весь голос, и оно эхом разнеслось в ночи. Наконец издалека донёсся слабый ответ – Варнава был уже очень далеко. К. позвал его, и одновременно сам поспешил к нему навстречу. Они встретились там, где их уже не было видно с постоялого двора.

Варнава, – сказал К., не в силах скрыть дрожь в голосе, – я хотел тебе ещё кое-что сказать. Я полагаю, что это слишком неразумно дожидаться твоего случайного визита, когда мне что-нибудь понадобится в Замке. Я намеренно нашёл тебя именно сейчас – но как быстро ты передвигаешься! Я думал, ты всё ещё на постоялом дворе! – но кто знает, сколько бы мне пришлось ждать твоего следующего появления». – «Ты можешь попросить своего начальника, чтобы я всегда приходил в удобное для тебя время», – предложил Варнава. – «Это тоже не годится», – сказал К. «Возможно, пройдёт целый год, прежде чем мне понадобится отправить сообщение, а потом, буквально через четверть часа после твоего ухода, случится срочная надобность». – «Ну, в таком случае, – промолвил Варнава, – должен ли я сказать начальнику канцелярии, что между ним и тобой следует установить какую-то другую связь помимо меня?» – «Нет, нет, – сказал К., – конечно, нет, это я упомянул так, мимоходом. В этот раз, к счастью, мне удалось тебя отыскать». – «Если хочешь, мы вернёмся на постоялый двор, и ты передашь мне новое послание», – предложил Варнава. И он даже сделал шаг в этом направлении. «В этом нет нужды сейчас, Варнава», – сказал К. «Лучше я немного пройдусь с тобой». – «Почему ты не хочешь пойти к постоялому двору?» – спросил Варнава. «Люди там меня раздражают», – ответил К. «Ты же сам видел, какие назойливые эти местные жители». – «Мы можем пойти к тебе в комнату», – сказал Варнава. «Это даже не моя комната, а прислуги, – сказал К., – грязная и унылая; потому я и хотел немного пройтись с тобой, чтобы не оставаться там. Только давай я возьму тебя под руку, – добавил К., преодолевая свою нерешительность, – тогда мы пойдём увереннее». И К. взял Варнаву под руку. Было совсем темно, К. не мог разглядеть его лица, фигура его спутника расплывалась в ночи, и К. старательно уцепился за руку Варнавы, чтобы не потерять его по дороге.

Варнава молча принял его предложение, и они двинулись прочь от постоялого двора. К., как ни старался, с трудом поспевал за своим спутником, он мешал Варнаве двигаться свободно, и при обычных обстоятельствах эта мелочь наверняка привела бы к крушению его плана, особенно в переулках, подобных тому, где ещё утром К. тонул в снегу, и где он теперь мог передвигаться лишь с помощью Варнавы. Но он старательно отгонял эти беспокойные мысли, радуясь, что Варнава шагает молча; если они будут идти не разговаривая, то, возможно, Варнава сочтёт, что К. просто захотелось с ним прогуляться.

Так что они вдвоём довольно споро продвигались вперёд, но К. не знал куда они направляются; он ничего не мог разобрать в ночной тьме, и даже не имел представления, миновали ли они уже церковь. Из-за того, что все его силы уходили на то, чтобы держаться рядом с Варнавой, мысли его начали понемногу разбредаться в стороны. Вместо того, чтобы сосредоточиться на одной цели, они путались. Образы его отчего дома постоянно возвращались к нему, и воспоминания о родных местах заполняли его разум.

Там тоже, на главной площади, стояла церковь, частично окружённая старым кладбищем, которое, в свою очередь, было обнесено высокой каменной стеной. Лишь немногим местным мальчишкам удавалось когда-либо перелезть через эту стену, но самого К. пока не было в их числе. Не любопытство заставляло их пытаться забраться на нее; на кладбище не было никаких особых секретов, и ребята часто забегали туда через маленькую кованую калитку; просто им хотелось именно покорить эту гладкую, высокую стену. И вот однажды утром – тихая, пустая площадь была залита светом; когда К. видел такое раньше или потом? – ему удалось это сделать на удивление легко. Он с первой попытки взобрался на стену, именно там, где он раньше постоянно срывался, с зажатым между зубами флажком. Мелкие камешки рассыпались и катились у него из под ног, когда он достиг вершины. Он воткнул флажок в щель на стене, ветер натянул материю, он посмотрел вниз, а потом вокруг, оглядываясь через плечо на кресты ушедшие в землю. Здесь и сейчас он превосходил всех в мире. И хотя проходивший случайно мимо учитель одним сердитым взглядом заставил К. спрыгнуть со стены, это ни в чём не умалило его победы. Спрыгнув вниз, он ушиб колено и с трудом доковылял до дома, но всё же он был на вершине стены, и чувство победы казалось ему тем самым, на что он будет опираться всю свою дальнейшую жизнь. Это была совсем не