Радость моя

Часть первая.«Хорошая девочка»  (1984–1989 гг.)

Радоваться, даже если погасло Солнце. Весна 1984

По-моему, многие люди не умеют радоваться. Они бредут, как в тумане, и волокут жизнь за собой, как вериги, словно их главная цель – добраться туда, где все мы будем.

А мне кажется, от жизни нужно получать радость. Есть много поговорок «смех без причины – признак дурачины», «где грех, там и смех», которые учат тому, что нечего смеяться да радоваться, а то за дурака сойдешь. Но, как сказал Далай-лама, радость – особая мудрость, а способность находить ее в каждом дне – настоящее искусство.

Я решила начать рассказ о своей жизни с момента, как я повзрослела. Случилось это за один день. Перелом произошел, когда умерла мама. Мне было семнадцать лет, и я заканчивала первый курс химического факультета МГУ. Веселилась и наслаждалась студенчеством, но скучала в разлуке с родителями. На майские праздники поехала домой в свой город пообщаться с ними, но… маму уже не застала. Жизнь разделилась на до и после. Радостное беззаботное время до и черную пустоту после. Мама. Умерла. Самая близкая, незаменимая, она всегда выслушивала и понимала, никогда не наказывала, нежно целовала в макушку, заплетая косички, и пекла самые вкусные булочки. По выходным меня будили ароматы горячей сдобы, которые, смешиваясь с запахом высушенного на свежем ветре и тщательно отглаженного белья, на подсознательном уровне связались в памяти с нашим уютным домом, наполненным любовью. Мама научила быть чистюлей и хорошо шить, но главное – не унывать при провалах и продолжать стремиться к цели.

– Держи хвост пистолетом! – смеялась она, нежно оттягивая мои волосы назад.

– Никогда не сдавайся! – вытирала мне слезы, успокаивая при неудачах.

И как… как жить без нее? Ответ, который вскоре стал понятен, был суровый, но простой: рассчитывать только на себя. Именно этот тектонический сдвиг судьбы навел меня на идею осознанно искать и находить радость в каждом прожитом дне. Страшная потеря подтолкнула ценить простые удовольствия и отличать неприятности от горя.

До этого момента у меня было счастливое детство хорошей девочки из благополучной интеллигентной семьи. Я была умной дурочкой. Умной, потому что схватывала всё на лету. Дурочкой, потому что совершенно не знала жизни. Была наивной, счастливой и беззаботной.

Мое детство было традиционным советским. Ясли – сад – школа. Я послушно посещала эти «заведения», но меня угнетала неволя. В моих самых ранних полубессознательных воспоминаниях острой занозой торчало сопротивление контролю. Я не любила, когда мной командовали, заставляли ходить строем, напрягало, что нас держат, как в клетке, в комнате или на тесной огороженной площадке. Ребенком я не могла это сформулировать, но хорошо помню, что меня обижали строгие ограничения и жесткие, часто бессмысленные, требования взрослых. Но только не родителей: они обходились со мной как с личностью и не приказывали, а объясняли и предлагали найти выход самой. С ними я чувствовала себя и в безопасности, и на свободе.

Чем старше я становилась, тем больше независимости получала. В первом классе главной радостью стала возможность оставаться дома одной после школы. Я была счастлива, что проводила время до вечера так, как сама хотела. Мама и папа доверяли мне, и я их не разочаровывала. Учеба мне нравилась. За полчаса делала все уроки, а после выходила во двор с ключом на шее и носилась вместе с ребятами.

Чуть позже в моей жизни возникло и фортепьяно, по клавишам которого я тоскливо отбарабанила полных семь лет. К этой сфере искусства была полностью равнодушна – лишь сожалела, что приходится выполнять нудные обязанности, которые не затронули ни мысли, ни душу.

Правда, с уроками музыки отчасти были связаны самые первые сексуальные ощущения. Я ездила в трамвае на занятия одна через весь город. Дорога занимала минут двадцать, и я обычно забиралась на свободное место и смотрела в окно. А как-то раз залезла на кресло, расположенное над мотором. Трамвай был старым, весь дребезжал, и я тоже мелко тряслась. Постепенно вибрация снизу проникла в тело и как-то странно подействовала. Я не поняла, что случилось, но трусики стали мокрыми. Когда вышла на остановке, то сразу об этом забыла. Я в то время пребывала в каких-то мыслях, мало обращая внимания на окружающие мелочи. Но через некоторое время села на тот же трамвай и на то же самое место, и снова, пока вибрация сотрясала меня, внутри что-то происходило. Впрочем, я была настолько невинна, что объяснить это не смогла и выкинула из головы. Однако вспомнила, когда стала целоваться с одноклассником Колей. Его медленные поцелуи постепенно вызывали у меня подобные странные ощущения. Целовались мы всего несколько раз, а в основном гуляли, взявшись за руки.

К семнадцати годам я выросла худенькой девушкой, тонкокостной и с пропорциями весьма далекими от стандарта 90–60–90. К тому же, была невысокой: рост не превышал 164 сантиметра. Небольшая грудь, неширокие бедра и худоба делали меня похожей скорее на мальчика-подростка, чем на молодую женщину. Если была одета в куртку с капюшоном и джинсы, то часто ко мне так и обращались: «мальчик».

Да и «русской красавицей» назвать меня было нельзя. Мама была наполовину мордва, и от нее я унаследовала миндалевидный разрез зеленых глаз и пухлые губы. От папы, который имел чисто славянские корни, – высокий лоб и кудрявые каштановые волосы. В моем облике проскальзывали и едва уловимые восточные черты, полученные от неизвестного предка. Интересная внешность получилась, замес из разнообразных генов.

Однажды, когда я подкрасила брови слишком ярко, надменная женщина в метро бросила мне в лицо:

– Понаехали тут… татарва.

Помню, как засмеялась. Никогда не думала, что этот «комплимент» будет адресован в мой адрес. Хотя для меня было неважно, какой я национальности, по паспорту была русской и носила соответствующее имя: Кузнецова Юлия Владимировна.

В конце школы я совершенно не представляла, куда поступать. Главное – учиться, причем непременно в Москве. Мне одинаково легко давались и точные науки, и гуманитарные. Родители задумались; оба окончили университет в провинции: папа – физико-математический, а мама – химический факультет. На семейном совете мама мягко порекомендовала пойти по ее следам. Она не настаивала, просто предлагала:

– Радость моя, это хорошая профессия.

А мне было всё равно. «Почему бы и нет? Пойду на Химфак МГУ». Выбор был сделан. Но сделан не мной. Я не понимала, насколько серьезное это решение.

Я оставалась инфантильной домашней девочкой, продолжала играть в куклы и искренне полагала, что семейные пары столько раз занимались сексом, сколько у них родилось детей. Даже отношения с Колей не поколебали этого заблуждения. С ним мы начали “ходить”, тогда это называлось таким словом, незадолго до выпуска. Впрочем, определение довольно точное, так как уединиться было негде, и мы наматывали километры по улицам. Дальше осторожных касаний не зашли, первые эксперименты на этом и закончились. А потом мне просто не повезло, и реальное знакомство с интимом было гораздо безрадостней, чем те поездки на трамвае.

Осколки моей жизни. Май 1984

Я была так наивна, что не могла допустить и мысли о маминой смерти. Нет, конечно, понимала, что когда-нибудь, когда я стану старушкой, а мама – дряхлой старушкой, это случится, но сейчас даже не задумывалась о таком. Все мы читали, что когда-нибудь Солнце погаснет, но никто же не боится, что это случится на днях. Я знала, что мама плохо себя чувствует, но была абсолютно уверена, что она выздоровеет. Ведь все болеют, а потом выздоравливают. А еще мне гораздо важнее казалась собственная жизнь, ведь я училась на первом курсе. Какой был бурный год! Школа, выпускной, экзамены, блестящее поступление в МГУ, захватывающая студенческая тусовка. Эмоции переполняли.

На майские праздники я вернулась из Москвы домой и долго звонила в дверь, недоумевая, почему никто не открывает. Я же предупредила, что приеду. Ключ лежал в сумке, но мне хотелось, чтобы меня встретили: у нас был такой обряд. Объятия, поцелуи, папино «Юленька!» и мамино «Радость моя!» дарили тепло и поддержку. Я знала, что здесь меня любят и ждут. И желала услышать свое имя.

И тут я его услышала, но произнесенное незнакомым голосом и со стороны лестницы:

– Юля…

Повернулась. По ступеням поднимался папа. Я не узнала его голос. Да что там голос, я не могла поверить, что этот старик – мой моложавый отец.

– Юлечка… – повторил папа, и это прозвучало так жалко, что меня сковал ужас.

Папа еще ничего не сообщил, но я уже испугалась. Он подошел, обнял и уткнулся в мое плечо. Мое потрясение усилилось, когда я осознала, что папа всхлипывает. Мой сильный отец, оптимист! Я не могла ни заговорить, ни спросить, что случилось. В горле возник спазм. Наконец мы зашли в дом. Я всё еще ничего не понимала. Точнее, отказывалась верить тому, о чем почти догадалась. И тогда папа сказал, что мамы больше нет. Она умерла, пока я ехала в поезде. Тут меня и согнуло в дугу, показалось, что кто-то костлявой жесткой рукой пережал шею.

Я задыхалась, хватала ртом воздух, а вдохнуть не могла, только сипела. В глазах начало темнеть. Папа заметался. Он усадил меня на табуретку в кухне, рванулся за водой, но выронил стакан, и тот с грохотом разбился об кафель на мелкие осколки. Один из них вонзился мне в ногу. Резкая боль неожиданно помогла справиться с шоком. Я смогла начать дышать. Папа в изнеможении опустился рядом.

Сквозь слёзы я взглянула на него. Папа был раздавлен. Он сгорбился напротив меня за столом, где прошло так много счастливых часов, где наша семья ужинала и играла в настольные игры, где папа учил меня шахматам и азам преферанса, а мама – лепить пирожки и шить на машинке. А сейчас мы выглядели как два никому не нужных ребенка – поникшие, несчастные. Я поняла, что на папу рассчитывать больше не могу. Ему самому была нужна помощь. Мы оба потеряли опору.

Мне показалось, что и моя жизнь разбилась вдрызг, как стакан. Раскололась на такие же острые кусочки. Они все впились в меня, и я физически ощущала эту боль в сердце. Я вообще не понимала, что делать. Хотела вскочить и убежать, исчезнуть. Мне казалось, что только так смогу скрыться от беды. Но я задержалась еще на некоторое время. Чтобы попрощаться с мамой. Эти дни и бессонные ночи слиплись вместе и выпали из памяти, оставив разрозненные клочки: мой поцелуй в ледяной мамин лоб; зловещее карканье ворон; глухие удары комков земли о гроб. На кладбище кто-то подходил и говорил что-то, видимо, соболезновал, я кивала, но не узнавала лиц и ничего не понимала.

Сразу после похорон папа проводил меня на поезд на Москву. Я вернулась в общагу, где провела такой счастливый первый курс, где раньше мне было так весело и хорошо. Но не находила себе места. Я словно окаменела. Жизненная сила по каплям вытекала через глубокие раны от осколков, и я чувствовала, что ее осталось совсем мало.

Вскоре мне приснился кошмар. Я брела во мгле, в каком-то липком тумане и вдруг почувствовала прямо перед собой обрыв. Просто полшага, и я бы упала. А там внизу, колыхалось что-то страшное и одновременно притягательное, обещающее облегчение. Я застыла на краю в нерешительности. Но вдруг услышала мамин голос, он звал меня сверху. В этот момент я проснулась. Ее голос еще звучал в ушах так же ясно, как если бы она реально окликнула меня. Я даже вскочила, мгновенно поверив, что она уехала и теперь вернулась, и стала ее искать. В детстве мы часто играли так в прятки, обе хохотали и получали удовольствие, когда находили друг друга. Но… мамы нигде не было, и тоска вновь накрыла меня.

И тогда я себе сказала «стоп». Я осознала, что мама не хотела бы, чтобы я сломалась и погибла, поняла, что надо возвращаться, надо саму себя спасать, не давать погрузиться в безысходное отчаяние. И я решила доказать ей, что выживу. Что не пропаду. И что она сможет гордиться мною и дальше, следя оттуда, сверху.

Я запретила себе думать про то, что ее больше нет. Но главное, начала притворяться для себя, что всё в порядке. В тот год я не была молодой девушкой, а лишь играла ее роль, как в театре. Словно скорбная старуха надела маску и выглядела веселой студенткой. Сейчас, когда прошло уже сорок лет, всё наоборот. Внешность – как на фото в паспорте, а внутри – озорная девчонка, готовая веселиться и радоваться по любому поводу.

Но тогда притворство помогло. Этот наивный самообман спас. Я стала учиться находить радость ежедневно, в мелочах. Вот буквально вставала утром и надевала чистые трусы. И радовалась, что они чистые. А потом радовалась, что с вечера полбанки сгущенки осталось – это же сгущенная радость в чистом виде!

Я словно закупорила свое горе в капсулу, где оно тлело, но тщательно следила, чтобы пламя не разгорелось и ни в коем случае не было видно другим. Свое страдание скрывала и маскировала. Оно было моей инвалидностью, ущербностью.

Я начала ценить свою юность и здоровье. Была рада, что окружена веселыми и умными друзьям. И благодарна родителям за то, что они поддержали мое желание после школы уехать в Москву. В провинциальном городке, в пустой квартире, мое сиротство было бы невыносимым.

Постепенно молодость и поток новых впечатлений вынесли меня из липкого тумана. Только слово «мама» много лет не могла произнести. Спазм в горле не давал. Сразу ощущалась ледяная костлявая рука на горле.

Притворство, прежде всего перед собой, оказалось правильной стратегией. На втором курсе университета я немного пришла в себя. Вот и настало время, когда я делала только то, что считала нужным сама. Надо мной и раньше не было плотного родительского контроля, а уж теперь я оказалась полностью предоставлена себе. “Вот тебе и свобода. Ты же к этому так упорно стремилась, Юлечка?” – задавала вопрос сама себе и качала головой. Я не ожидала, что до меня никому не станет дела. Я стала никому не нужна. А это оказалось болезненно. Одиночество давило на меня.

Конечно, у меня остался папа, которого я любила. Но, овдовев, он замкнулся, глубоко погрузился в себя и тоже как-то выпал из моей жизни. Он говорил позже, что и сам пытался понять, как существовать дальше и словно окуклился. Наша связь сначала прервалась ненадолго, затем перешла на новый уровень. Мы и до этого общались как взрослые люди, отец не давал мне советов и не поучал. Я изредка звонила ему по междугороднему телефону, и два раза в год приезжала на каникулы.

Как ни странно, одновременно эта пустота вокруг дарила и удивительное ощущение легкости бытия: будто я прыгнула с обрыва в реку, коснулась дна и начала движение вверх. Я обнаружила, что в ужасной потере были и плюсы. Звучит кощунственно, но это правда. Главное преимущество состояло в том, что самое страшное уже случилось.

С этого момента, ничем не отягощенная и уже закаленная, вернее обожженная, я начала свой путь во взрослую жизнь, имея ноль материальных ресурсов. Я была нищей провинциалкой без связей и без поддержки. Но это было неважно.

Главное, ко мне постепенно вернулась радость. Точнее, не вернулась, а я сама ее потихоньку приручила, приманила и подтянула к себе. И обращалась теперь с ней бережно, лелея и оберегая. Хорошее настроение, которое раньше было моим естественным состоянием, теперь настраивала сознательно, едва проснувшись утром, лежа с закрытыми глазами. И открывала их уже с улыбкой. Своей чувствительной после потери мамы сущностью “без кожи” тонко определяла, что досадные пустяки и проблемы не заслуживают моей реакции. Ни порванные колготки, ни украденные деньги, которых и так не хватало, ни агрессивное хамство в автобусе не расстраивали меня, так как ничто не могло сравниться с пережитым горем. И еще утешало то, что занята была «по горло». Я училась, было сложно и интересно, голова была полностью загружена. Меня окружали незаурядные сверстники, общение с которыми доставляло удовольствие.

В нашей группе было мало москвичей, и они с завистью посещали нашу шумную общагу, с неохотой покидая ее вечером. Вся бурная жизнь проходила там, где мы вместе жили, учились и веселились.

Общежитие располагалось на Ломоносовском проспекте и называлось ФДС, Филиал дома студента. Это была пятиэтажка, организованная по коридорному принципу: комнаты девочек налево, мальчиков направо, в каждой стояли четыре кровати, стол и шкаф.

В конце длинного прохода располагались две кухни, туалеты и умывальники, а душ имелся только на первом этаже. Да и работал он через день. Внизу был и зал для занятий.

Сейчас не знаю, как мы могли дружно прожить в подобной тесноте несколько лет. А тогда получали от бесконечного общения удовольствие. Конфликты, конечно, случались, но мы их решали и надолго не ссорились. Мои соседки – Лена из Ташкента, Света с Алтая, Люся с Урала – были умные и приятные, и мы подружились сразу и на всю жизнь. Кроме того, каждая из нас прошла и ясли-сад с дневным сном в группах на тридцать человек, на боку в одну сторону, как ложки в лотке, и пионерские лагеря с размещением по двадцать человек в палате и туалетом во дворе с дырками в полу, засыпанными хлоркой. Так что по контрасту жизнь вчетвером казалась нам вполне комфортной.

Вещей у нас было так немного, что всё общее барахло помещалось в небольшой шкаф. Общее оно было еще и потому, что мы им пользовались по очереди. Сегодня Света в белом джемпере и красном берете, а завтра я в том же образе. Тогда многие скромно жили, имея единственные джинсы и пару сапог на весь сезон.

И у меня одежды было мало, всего по одному наименованию: одна юбка, одни брюки, платье, свитер, демисезонная куртка и старое зимнее пальто. Только трусов было четыре штуки, и двое колготок. У остальных девчонок был примерно такой же набор.

Когда я росла, мои родители считались довольно обеспеченными. У нас даже была машина «Жигули», что тогда было редкостью и признаком достатка. Папа, Владимир Иванович, работал профессором математики в провинциальном институте и получал доплату «за науку», то есть за ученое звание. Быть профессорской дочкой доставляло мне удовольствие. Тешило мое тщеславие. Мама тоже была профессионал, она занимала должность начальника химической лаборатории на заводе. “Валентина Петровна! Срочно нужна ваша помощь!” – путая наши похожие голоса, обращались ко мне ее коллеги по телефону. И я гордилась, что моя мамочка такая незаменимая. Эксперт, с которым советуются. Хотя в остальном наша семья ничем не выделялась. Если и появлялись деньги, родители тратили их на путешествия. На машине мы объездили всю Прибалтику, Крым и Кавказ. Каждый год отправлялись на море, а в выходные срывались или по Золотому кольцу, или просто в поход с палаткой.

Но когда мама заболела, всё как в тартарары провалилось. Автомобиль продали, когда ее пытались вылечить, и небольшие накопления ушли туда же. После ее смерти папа резко сдал, как-то потух, вышел на пенсию, и деньги резко кончились. Я жила на стипендию в сорок рублей, и он мне посылал тридцать, так что в сумме получалось семьдесят в месяц, что было мало до неприличия. Это же были не карманные расходы. Это был ежемесячный бюджет для юной девушки в течение нескольких лет подряд “на всё”. Учеба занимала всё время, больше заработать я не умела. Скромная сумма позволяла не голодать, но купить на нее я ничего себе позволить не могла. На питание уходила значительная часть. Мои соседки были из хороших семей, им одежду и обувь приобретали родители, а на остальные расходы выделяли суммы, сравнимые с моим общим бюджетом. Мы вскладчину часто брали разные московские деликатесы, которые тут же и уничтожали. Поэтому на еде экономить совсем не получалось. Да и тортиками не пренебрегали.

Сначала я даже не отдавала себе отчета, как же мало у меня денег. Хотя ни на что не тратила, кроме еды, средства быстро заканчивались. Последние дни до стипендии протекали бы на голодном пайке, если бы не профком1. Я, как малообеспеченная, получала талоны на бесплатный обед в студенческой столовке. А на ужины мы скидывались в начале месяца и готовили по очереди. Неделю дежурному надо было бегать по магазинам, покупать молоко, картошку, колбасу и котлеты, а вечером сооружать на четверых сытную еду, зато еще три недели можно было ни о чем не заботиться. Готовить я совершенно не умела, но быстро научилась, тем более в московской кулинарии были вполне съедобные полуфабрикаты. Фирменным блюдом считались жареные пельмени из пачек, так как из-за низкого качества в отварном виде есть их было невозможно: тесто разваливалось и напоминало клейстер. Однако, подрумяненные в масле, они были похожи на пирожки.

Что я всё о вещах да о еде – это были такие мелочи, на которые мы внимания тогда почти не обращали. Главным впечатлением была атмосфера в университете, потрясающие люди, которых я встретила. И преподавателей, и студентов. Впервые я увидела так много умных ребят в одном месте. И таких интересных, разносторонних личностей!

Нужно вернуться на несколько месяцев назад, в самое начало первого курса, чтобы описать нашу веселую компанию и рассказать подробнее об отношениях.

Первый курс. Лёня Склянкин. Сентябрь 1983

Мое дебютное появление в университетской общаге в последний день августа 1983 года было сопряжено с небольшим скандалом. Я приехала позже всех, потом долго оформляла временную прописку и оказалась в комнате, когда три моих соседки уже заняли места. Я постучала и вошла. У двери стояла последняя пустая кровать, на ней сидела полная женщина и что-то писала. Я поздоровалась, улыбнулась и сказала, что меня зовут Юля. Девчонки приветливо представились:

– Лена!

– Света!

– Люся!

Я сразу почувствовала, что мы подружимся. Но как только я назвала свое имя, заполняющая бумаги женщина встрепенулась и воскликнула:

– Как удачно я тебя застала!

Меня резануло обращение на «ты». В детстве с нами никто не церемонился, но в университете, в приемной комиссии и на экзаменах все обращались на «вы», и я уже успела к этому привыкнуть. Женщина пошуршала бумагами и властно сказала:

– Вот, надо будет подписать здесь и здесь, с тебя десять рублей.

Десять рублей! Это была огромная сумма. У меня с собой было тридцать, весь мой скромный бюджет на месяц. Я растерялась и полезла было в кошелек. Но тут включилось привычное сопротивление всяким указаниям, когда за ними не следуют разумные разъяснения, и заставило меня задать вопрос:

– А почему и для чего?

– Всех первокурсников в обязательном порядке страхуем, – колыхнулась толстуха мне навстречу и снизу вверх протянула бумаги с проставленными галочками и ручку.

Я приняла ее слова за чистую монету и уже приготовилась выполнить указание, ища глазами стол, чтобы поставить подпись. Но тут она сделала ошибку, торжественно добавив фразу:

– Все комсомольцы должны застраховаться.

Мгновенно я всё поняла, разозлилась, опустила бумаги и возразила:

– Что значит «обязаны» и при чём тут комсомольцы? Насколько я знаю, страхование всегда является добровольным.

– Нет! Это моральный долг каждого строителя коммунизма! – страховщица разозлилась тоже.

Хуже довода она придумать не могла. Это был пропагандистский штамп, от которого меня не просто тошнило, а выворачивало. Я перешла в глухую оборону. Теперь, даже если бы прибежал ректор и начал убеждать подписать бумаги под угрозой отчисления, я бы не сдалась.

– Не буду! – набычилась я.

– Тебя заставят!

– Когда заставят, жалобу напишу! Это добровольно, а я не хочу!

Наша короткая, но бурная перепалка происходила на глазах у изумленных девчонок, которые только что расстались со своими десятками и следили за стычкой с неподдельным интересом.

Я опустилась на кровать и рядом бросила сумку, невольно пытаясь занять как можно больше территории. Толстуха, сидя на близком расстоянии, с напором продолжала свои речи. Я постепенно съезжала в продавленную ею яму, чувствуя, что собеседница своей массой подавляет меня.

– Я сказала – нет! И освободите, пожалуйста, мое место! – рявкнула я.

Страховщица с ненавистью посмотрела на меня, встала и ушла.

– Ну ты даешь! Вот это да! Нам она слова не дала сказать, все заплатили, а ты ее отшила! – выдохнули девчонки.

Мы продолжили обсуждать случившееся, а затем перескочили на ближайшие планы. Нам предстояло прожить вместе не один год.

Я была взбудораженной, но чрезвычайно довольной. Защитилась от этой нахрапистой обманщицы. Я смогла! Оказывается, совсем себя не знаю. Не такая я, значит, застенчивая скромница, которой себя считала. Выходит, и постоять за себя могу? Впрочем, не так уж это и удивительно. Мое детство прошло не только за книжками, но и в дворовых играх, и в столкновениях с агрессивными сверстниками, которые открыто не любили меня, хотя я давала списывать и поначалу пыталась подружиться. Мне с ними было невыносимо скучно, а я никогда не умела скрывать свои эмоции. И вдобавок носила очки. «Очкастая» – так они меня и прозвали.

В нашем классе были, конечно, и яркие девочки и мальчики, но их было наперечет. Серая масса, немного пожевав, выплюнула каждого из нас, и мы сбились в дружную стайку. Я, Иришка и Маришка, Леха и Коля чувствовали себя инопланетянами. Про нашу небольшую компанию «умников» – как презрительно нас называли – можно было сказать, как в известной цитате: «узок их круг… страшно далеки они от народа…». Преобладающее большинство «народа» было невежественным и злым. «Мы пионеры, дети рабочих». Мат-перемат, определенные темы, недоступные для понимания девочки из интеллигентной семьи.

А в университете с каждым из моих сокурсников было интересно, каждый меня привлекал. Выбор был велик, я наслаждалась активным общением в круге развитых, веселых ребят и девушек. Явных пар на первом курсе еще не появилось, но все знали, кто кому нравится, и это добавляло пикантности. Мы совершенно не пили алкоголь, но я ходила всё время словно слегка пьяная, только вместо шампанского внутри меня лопались пузырьки радости и счастья. В крови бурлил адреналиновый коктейль новизны, удовольствия, напряжения, радости. И легкой влюбленности сразу во всех.

Весь первый курс я пребывала в эйфории, как и другие студенты. Но при этом в осеннем семестре находилась и в страшном стрессе. С удивлением осознала, как же трудно учиться в МГУ. До зимней сессии не одна я была уверена, что не освою огромного объема сложной информации и провалюсь на экзаменах.

В ноябре почувствовала, что наступил переломный момент: или прорвусь, или вылечу с треском. Навалилось сразу со всех сторон. Математика была такой сложной, что я занималась ей больше, чем химией, но никак не успевала решить все задачи из длинных списков, а еще нужно было закончить практикум по неорганике, и сдать пару трудных коллоквиумов по физике, и разобраться в программировании, которое, неожиданно для себя, я упустила. Ну а самый швах был по английскому. Приближалась итоговая контрольная, а я ничего не знала. В школе учила французский и, хотя оказалась в группе начинающих, была единственной, кто не изучал английский до этого шесть лет. Естественно, сразу стала худшей, да еще и опозорилась, когда слово «важный» (important) прочитала на французский манер, с ударением на последнем слоге, превратив его в «импотент». Все смеялись, я сидела красная и тихо ненавидела этот язык.

Однако на ноябрьские праздники я съездила домой, в свое место силы. И словно подзарядилась. Мама тогда сидела на больничном, вернее, лежала, и я провела три дня рядом с ее кроватью, в лицах изображая своих преподавателей и пересказывая смешные случаи. Ранее холеная и избалованная, теперь я убиралась в доме и удивляла родителей новыми кулинарными навыками. И видела, как мама улыбалась папе. А папа, которому я грустно пожаловалась, что не понимаю программирование, всего за час понятно объяснил главные принципы, и оказалось, что всё предельно просто. После его единственного урока я выбилась из отстающих в лидеры и даже получила зачет автоматом. Вернувшись из дома, яростно набросилась на учебу. За две недели сдала все коллоквиумы, выполнила и защитила практикум. Английский язык тоже подтянула, самостоятельно разобралась в новой теме, вызубрила слова и написала сложный тест. Накопившиеся задания по математике решила в поезде, возвращаясь из дома, не поднимая головы, исписав в дороге толстую тетрадь. Также, действуя по поговорке: «Глаза боятся, а руки делают», к Новому году успешно закрыла и зачетную неделю.

И экзамены сдала без троек. А кое-кто из МГУ вылетел, к сожалению. Вылетели, в основном, умные, но неорганизованные мальчики, и мне было их искренне жаль. В университете была иная система обучения, не совпадающая со школьной, и перестроиться было нелегко. Да и программа была трудной. Нельзя было расслабляться, каждую свободную минуту нужно было учиться. Запускать, накапливать задолженности означало готовиться на отчисление. А поводов, чтобы отвлечься, было много. И главный из них – общение со сверстниками.

Одним из моих одногруппников был Лёня Склянкин. Он жил в Мытищах, места в общежитии у него не было. Приезжал на занятия на электричке и на метро, тратя по три часа на дорогу туда-обратно. Лёня был веселым юношей, худым и высоким. Ресницы его были длинными, губы пухлыми, а красивые волнистые волосы пшеничного цвета – всегда тщательно причесанными. Ежедневно он появлялся в свежей выглаженной рубашке и начищенных до блеска ботинках. Это выгодно оттеняло его на фоне остальных ребят. Никто в нашей группе не выглядел настолько аккуратным. Ни московские ребята, ни общежитские, которые вообще не обращали внимания на одежду. Многие носили один и тот же вытянутый свитер месяцами, не снимая.

Лёня начал за мной ухаживать – сначала робко, затем смелее. Мне он казался слишком прилизанным, и я даже посмеивалась над ним. Но он не сдавался. На наших пятничных посиделках в общаге Лёня умудрялся всегда оказаться рядом, старался поймать меня, когда мы играли в жмурки, постоянно выбирал в игре в ручеек, подмигивал в гляделках. А еще он любил смеяться, и это нас объединяло. В ночь на субботу наша группа почти не спала, мы играли, пели под гитару. Я была в восторге от вечеринок, а от захватывающих игр в жмурки, гляделки, ручейки – просто в восхищении, но Лёня был приятным дополнением к развлечениям, не более того. Всё было невинно: исключительно флирт, волнующие отношения, диалоги, танцы, нежные поцелуи в щечку… и всё. Дальше ни-ни.

Я была девственницей с твердыми убеждениями: «Секс только после свадьбы. Замуж один раз и на всю жизнь». И Лёню как кандидата в женихи даже не рассматривала. Он меня как-то не затронул, я не чувствовала к нему особого притяжения. Но остальные парни так явно меня не выделяли, а Лёня ясно давал понять, что выбрал меня. Его внимание льстило, постепенно затягивали и его настойчивые ухаживания, но я не сдавалась. Скорее, тешила самолюбие. Ни у кого из девчонок не было приятеля, а у меня был. Но отношения как таковые еще отсутствовали, мы были подростками и больше резвились.

Весной 1984 маме стало совсем плохо, она постоянно находилась в больнице. По наивности своей я тогда не понимала, что истекают ее последние дни. Иначе бы не смогла учиться. Я была далеко, в Москве, и лишь иногда звонила домой по межгороду, чтобы узнать, не стало ли ей лучше. Услышав от папы, что пока состояние прежнее, с тяжелым сердцем клала трубку на рычаг. Папа многое от меня скрывал. Однако глухая тоска поселилась глубоко в душе. Но я беспечно отгоняла ее и усердно заменяла позитивом.

Неосознанно я стала искать друга, чтобы отвлечься, и Лёня, который жаждал моего внимания, оказался рядом. Конечно, и я не была абсолютно бесчувственной. Мне хотелось нравиться, и Лёнино волнение передавалось мне. Я начала откликаться на его взгляды и улыбки, и всё чаще казалось, что Лёня меня привлекает. Но мы по-прежнему держали дистанцию. С Лёней нас объединяло стремление везде искать веселье. Часто и повода было не нужно. Например, Лёня забавно описывал пассажиров в электричке, и я покатывалась со смеху. Сама в ответ рассказывала, как готовила щи и положила туда слишком кислую капусту, а потом, обнаружив, что есть суп невозможно, провела реакцию нейтрализации, добавив соду. Щи взбурлили красной пеной и сначала стали слегка газированные, но затем мы с голодными девчонками умяли их за обе щеки. Эту историю Леня называл «Реакция щитрализации», и добавлял:

– Так вот откуда пошло выражение – профессор кислых щей.

Про таких, как мы говорили: покажи палец, и они уже смеются. Именно так и было – Лёня начинал, я подхватывала, и мы оба уже хохотали. Сокурсники, подметив, что мы всё время вместе, прозвали нас Лёнюлей, сокращенно от Лёня + Юля.

Лёня отгонял от меня мрачные мысли, так как постоянно предлагал развлечься: мы ходили то на каток, то в кино, то просто гуляли, но после каждой встречи расставались в центре города. Спускались вместе на станцию красной ветки «Проспект Маркса», которой позже вернули историческое название «Охотный ряд», и ехали в противоположные стороны – я к «Университету», Лёня к «Комсомольской», чтобы пересесть на электричку до Мытищ. Ни разу он не проводил меня. И меня это не смущало. Я входила в его положение. Всё понимала: ему и так полтора часа ехать, а я что? Одна не доберусь? Да и кто он мне? Замуж точно за него не собиралась, он был нужен лишь для отвлечения от тяжелых предчувствий.

Я так хотела увидеть маму и спросить, когда же, наконец, она станет здоровой. Даже до меня стало доходить, что слишком долго длится ее болезнь. От этих мыслей росли страх и отчаяние. В душе словно завелась живая крыса, которая грызла изнутри острыми зубами: я физически ощущала эту боль.

Я еле дождалась майских праздников и отправилась в свой город. А ночью мамы не стало. Получается, что я приехала ее похоронить.

Всё произошло быстро. Поцелуй в мамин ледяной лоб заморозил меня до самого нутра. Мы вернулись с кладбища, и папа посадил меня в обратный поезд. Я села и уставилась в одну точку. Чувствовала, как внутри захлестывает отчаяние, что сейчас закричу на весь вагон. Но место напротив занял обаятельный молодой человек, который попытался со мной познакомиться. Я уцепилась за него, как за спасательный круг, и поддержала разговор. Мы мило беседовали. У меня непрерывно текли слезы, но не снаружи, по лицу, а внутри, по пазухам сразу в горло, и я, сидя с сухими глазами, постоянно вытирала нос платочком. Парень посочувствовал моему насморку, и я подтвердила, что простудилась. Не помню, о чем мы говорили несколько часов. Не помню ни имени его, ни лица. Только знаю, что, если бы не он, я бы сидела и выла в голос. А с его помощью доехала до Москвы, вышла из поезда и смешалась с толпой. Добралась в общагу. В ней было, как всегда, шумно и весело. И я не смогла произнести вслух свою страшную новость. Легла спать и никому ничего не сказала.

Но на следующий день девчонки заметили, что со мной что-то не так. Я по-прежнему не могла произнести слова «мама умерла», но смогла написать их на бумаге и показать подругам. Они начали утешать, но я снова написала «не надо» и вышла погулять. Я совершенно не могла ни говорить о своем горе, ни даже думать о нём. Общага спасала. Она создавала легкую веселую декорацию прежней жизни, поддерживая иллюзию, что ничего не изменилось. Изменилась только я. Вернее, разбилась вдребезги. Но я не желала, чтобы кто-то еще догадался об этом.

С Лёней мы встретились после майских, я и с ним стала вести себя так, будто ничего не произошло. Я вспомнила «спасательный круг» из поезда и стала болтать о чем угодно, только не о маме. Лёня, конечно, знал о моей трагедии, но ему было проще поддерживать прежний легкий тон отношений. Я жестко контролировала себя, так как боялась сбиться с нейтральной темы и завыть. Лёня отвлекал. С ним было весело, словно продолжалась прежняя жизнь. И поэтому я с головой бросилась в новый виток отношений, проводя всё свободное время с не самым подходящим для меня парнем. Но физически нашего сближения так и не произошло. Мы ни разу даже не поцеловались. Вместе мы занимались учебой, гуляли по Москве и расставались только вечером. Мне просто нравилось, как неотступно он за мной бегает.

От Лёниных рубашек исходил тонкий свежий аромат чистой выглаженной одежды. Этот запах волновал меня. Он напоминал о доме и подсознательно ассоциировался с тем надежным укрытием, который я потеряла вместе с уходом мамы.

Такими же образцовыми, как и внешний вид, были и тетради Лёни. Они были исписаны мелким круглым почерком, а мои – крупным и стремительным, с перечеркнутыми страницами и выдранными листами. Лёня был увлечен химией. А я уже начала понимать, что меня в нашей университетской программе больше привлекает высшая математика, а в химии – только теоретическая основа, без грязной и вонючей практической части.

Большинство ребят с удовольствием приходили на практикум, а я его не любила. Лёня ловко собирал приборы, классно титровал и отлично проводил эксперименты. У меня так аккуратно не получалось. Выход вещества в реакциях был низкий, при титровании не хватало терпения капать раствор по капле, я плюхала слишком много и вынуждена была начинать заново.

Но когда мы вместе решали дифференциальные уравнения, я проворно гоняла иксы и игреки. Справлялась с многоэтажными и кудрявыми от множества завитков примерами гораздо быстрее Лёни. Иногда он списывал готовые оставшиеся задания, и мы шли гулять.

Приближалась летняя сессия. Мы защитили курсовые работы, сдали зачеты и погрузились в подготовку к экзаменам. Вторую сессию я сдала на отлично. Училась, не поднимая головы, прячась в книгах от собственного горя. Свое восемнадцатилетние в июне я не отмечала, решив, что праздновать ничего не хочу.

Но экзамены закончились, настал июль, и все разъехались по домам. А мне ехать было некуда. Возвращаться в пустой холодный дом я не желала. Видеть папу тоже пока не могла. Слишком жалкий вид, разрывающий мне сердце, был у него. Мне нужно было собраться с духом, чтобы вернуться в родной город. Папе я позвонила и сказала, что задержусь в Москве, есть дела. И осталась в общаге в полном одиночестве. И тут меня навестил Лёня.

Лето, июнь 1984

Я сидела в пустой комнате и читала. На столе передо мной стояла бутылка молока и лежал кусок булки. Это были мой завтрак, обед и ужин. Рядом на полу высились две стопки книг. К счастью, библиотека на каникулы не закрывалась. Стопку, что повыше, я уже прочитала, а той, что пониже, должно было хватить мне еще дня на три.

Лёня возник на пороге, как всегда чистенький, тщательно причесанный на пробор, в белоснежной майке и таких же ослепительно-белых брюках. Что и говорить, выглядел он идеально, ни пятнышка – просто как из рекламы химчистки.

Я и обрадовалась, и расстроилась. Обрадовалась, так как уже затухла здесь в одиночестве, и мне нужна была компания. Расстроилась, потому что не хотела, чтобы этой компанией был Склянкин. Я специально не сказала ему после экзаменов, что осталась в Москве, собиралась разорвать нашу связь. Но оказывается, Лёня позвонил мне домой, папа взял трубку и сообщил, что я здесь. «Какой настырный», – подумала я с противоречивым чувством. С одной стороны, его настойчивость раздражала, а с другой – тешила мое самолюбие.

После нашего полугодового плотного общения я провела неделю в разлуке с этим парнем и поняла, что он мне не подходит. И даже вызывает досаду. Напрягает его эгоцентризм, инфантильность, и даже аккуратный пробор меня раздражает. Внутренним женским чутьем я уловила, что была нужна Лёне так же, как малышу яркая пожарная машина, которую он видит на витрине и кричит:

– Ха-чу-у-у!

В этом «хочу» не было ни заботы обо мне, ни мужской ответственности. Только детская самопоглощенность и нетерпение получить желаемое без каких-либо обязательств. Для более серьезных отношений Лёня не подходил, а для развлечений и веселого времяпрепровождения – идеально.

При виде меня Склянкин лучезарно заулыбался, и я засияла ему в ответ. Радость – естественное мое состояние. Как в надписи, которую когда-то прочитала, и она мне понравилась: «нормальное положение шлагбаума – открытое». Я не умею при виде встречной улыбки холодно «набычиться», всегда зеркалю ее в ответ. Улыбка на моем лице – «нормальное положение шлагбаума». Радость при виде Лёни перевесила мрачные намерения, и я вскочила навстречу. Забыла, что сидела в короткой маечке и трусиках. Последнюю неделю стояла жара, и юбку я надевала, только когда шла в библиотеку или в магазин за очередной бутылкой молока.

Лёнины глаза округлились. Даже улыбка застыла. Он явно не ожидал такого стриптиза. Он ни разу не видел меня раздетой. Мы долго держали «комсомольскую» дистанцию, которая не предполагала резкого сближения. Я охнула, схватила простыню и прикрылась. Склянкин покраснел.

– Выйди! – крикнула я.

Лёня послушно оказался за дверью. Я быстро оделась, чуть-чуть подкрасилась и была готова через пять минут, после чего милостиво пригласила гостя в комнату.

Склянкин предложил пойти на пляж. Я не возражала; достала купальник, взяла полотенце, и мы поехали на Ленинские горы. Стояла жара, и у реки находиться было приятно. Скинув юбку, я оказалась примерно так же полуобнажена, как и в комнате, но сейчас вокруг было множество людей, и наше полуголое состояние было уместно и естественно. Однако стриптиз в общаге что-то изменил. Он пробил какую-то преграду и, хотелось мне того или нет, продвинул наши отношения дальше.

Я видела, что спутник искоса рассматривает меня, и снова захлебнулась в противоположных чувствах. Я хотела нравиться и желала, чтобы мое молодое женское тело притягивало мужское внимание. Инстинкт мощно шел изнутри и заставлял красиво изгибаться и принимать эффектные позы. Лёня уже открыто пялился, в его глазах плескалось восхищение и волнение. Плавки он прикрыл полотенцем. Я ликовала от ощущения победы и одновременно злилась, так как не хотела, чтобы покоренным мужчиной был Лёня.

Его возбуждение приносило наслаждение. Я словно бы раздувала огонь, который вспыхивал и обжигал меня. Понимала, что это опасно: сама могу обгореть, но женское естество внутри побеждало разум и рвалось наружу сокрушительными порывами. Я ничего не могла с этим поделать. И Склянкин был уже готовенький. Однако активно соблазняя его, я не торопилась переходить к следующему этапу. И не только не торопилась, но и даже не собиралась. Голова была настолько забита «правилами хорошей девочки», что секс до свадьбы представлялся чем-то совершенно невозможным.

Да я ничего запретного и не хотела. Даже и не думала о сексе. Меня волновали взгляды, легкие касания, слова. Нравилась реакция мужчины, его восхищение. Было приятно играть, как кошка с мышкой. Но не более. Никакого желания еще не было. Я не созрела.

Да и атмосфера вокруг была вполне невинной. Конечно, возможно, у кого-то из однокурсников что-то было, но это тщательно скрывали, и никто не обсуждал и даже не намекал. Потому что такое считалось постыдным. Сохранение целомудрия до свадьбы было общепринятой, устоявшейся моралью. Среди моего окружения была одна пара, успевшая подать заявление в ЗАГС к концу первого курса, и невеста хвастливо заявляла, что до свадьбы у них ничего не было. А по-другому никак. По общаге и в главном здании МГУ после 23:00 ходили проверяющие нравственность комсомольские спецотряды, которые внезапно врывались в комнаты и ловили сладкие парочки.

Весной по факультету прогремел скандал, который дошел не только до комсомольского бюро, но и до парткома 2. Неотразимый Паша по прозвищу Вертолет, яркий и умный, гордость третьего курса, отличник и красавец, был с позором исключен из комсомола и сразу отчислен из университета за то, что сфотографировался голым с эрегированным пенисом, на который повесил вымпел «Передовик производства». Он сдуру показал эту фотографию друзьям, а потом засунул ее в учебник. Парень был ладный, пенис мощный, фотография смешная. Но один из друзей оказался подлецом. Фото было потихоньку изъято из книги, передано «куда надо», и передовик производства оказался вышвырнут вон. Карательная система сработала безжалостно.

История с Пашкой Вертолетом меня потрясла. С детства я привыкла сосуществовать внутри системы, не обращая на нее особенного внимания. Мы жили с двойными стандартами: считалось, что в СССР секса не было, но рождаемость при этом росла; активно внедрялась «Продовольственная программа» 3, но продукты исчезали с полок; по телевизору говорили одно, а на кухнях другое. И все умели к этому приспособиться. Однако сложность состояла в том, что сохранять девственности до свадьбы заставляла не только общественная мораль. Это же правило внушала мне мама. И вот это уже было гораздо серьезней. Потому что маму я любила и ей верила. И тут уж обманывать не собиралась несмотря на то, что ее больше не было.

Мама, конечно, действовала из лучших побуждений. Мои родители поженились в конце пятидесятых, когда отношение к половым связям до брака было еще негативнее. И мама искренне желала, чтобы у меня был единственный муж, который заодно был бы и единственным мужчиной. В ее представлении, получив меня чистой и невинной, муж должен был с честью и благородством заботиться обо мне всю жизнь. А я в ответ горячо любить его и искренне восхищаться. Отношения моих родителей были недалеки от этого идеала.

В результате моя девственность была под тройной защитой: строгая общественная мораль, мягкие мамины внушения и собственная незрелость, которая надежно оберегала от любых посягательств. Поэтому Лёне Склянкину надеяться было не на что. Но Лёня надеялся и бил копытом.

В путешествие. Июнь – июль 1984

Вечером после пляжа мы, как обычно, распрощались у метро и поехали в разные стороны. Я привыкла к подобным расставаниям, но почему-то в этот раз такое пренебрежение от мужчины, так явно проявляющего ко мне интерес, сильно задело. Задело не просто как товарища, а как женщину. Только что Лёня наглядеться не мог, а тут развернулся – и «до свидания, прекрасное создание»? «Каникулы, завтра не надо спозаранку вставать, мог бы и проводить. А он бросил там, где ему удобно. Поехал в светлую даль. А я что, никто и звать меня никак? Даже проводить нельзя? Да пошел он, Лёня Склянкин… в свои Мытищи!» Я разозлилась и даже пнула какую-то банку, она с грохотом отлетела, принеся небольшое облегчение. «Не нужен он мне. Пусть катится, как эта банка!»

Я вернулась в общагу, рухнула на кровать и зарыдала от внезапно накатившей безнадеги. Больше двух месяцев успешно подавляла и жалость к себе, и тоску по маме, а сейчас полились крупные слезы, как прорвавшая плотину вода. Я плакала довольно долго. Пользуясь тем, что в общаге было пусто, подвывала в голос и била кулаками по матрасу. Постепенно успокоилась, но была так измучена, что не заметила, как уснула на мокрой подушке.

Утром проснулась поздно. Надела очки и подошла к зеркалу. Лицо было помятым и опухшим. На губе вскочил герпес. Волосы были всклокоченными и не очень чистыми. Майка, в которой спала, была тоже несвежей и в пятнах. «Хороша! – подумала я, – видел бы меня чистюля Склянкин».

При воспоминании о Лёне я подскочила и посмотрела на часы. Было без десяти одиннадцать. С ужасом вспомнила, что в одиннадцать мы договорились встретиться и снова пойти на пляж. Я уже категорически не хотела ни видеть Склянкина, ни тем более куда-то идти.

Быстро открыла шкаф. Напялила последнее чистое платье, волосы стянула резинкой. Напихала кое-какие вещи в небольшую дорожную сумку через плечо. Закрыла комнату на ключ и побежала к метро. Причем выбрала чуть более длинный путь через арку и, когда почти свернула в нее, увидела в начале короткой дорожки высокую белоснежную фигуру юноши. Близорукость не позволяла различить лицо, но я не сомневалась, что это был Склянкин. Меня он не заметил. Я отпрянула назад и скрылась за углом. Приехала на вокзал, купила билет и через несколько часов уже выходила на железнодорожной станции родного города.

Папа искренне обрадовался. Он сказал, что мне названивал какой-то молодой человек.

– Отлично, говори ему, что не знаешь, где я, – обняла отца и поцеловала в щеку. Сразу после моих слов телефон снова зазвонил, издавая длинные междугородние трели. Склянкин, думаю, волновался, куда пропала его подружка. Проинструктированный папа пообещал, что, если я вдруг появлюсь дома – даст ему знать, и даже записал номер. Папа, милый папа! Я снова почувствовала, что в глазах набухают слезы. Подошла, обняла и уткнулась носом в его плечо. Папина рубашка была мятой и свежестью не пахла. Я твердо решила это исправить.

На следующий день первым делом затеяла стирку и уборку. Машинки-автомата у нас не было, и для начала всё надо было замочить, потом постирать в тазу, а затем прополоскать. А рубашки еще и накрахмалить. Пока белье ждало своей очереди, я вымыла пол в комнатах и стала оттирать кухню. Плита была в жире, стол и шкафчики заляпаны. При маме такого и вообразить было невозможно. Кухня у нас сверкала чистотой, как операционная. «Ну ничего. Сейчас всё будет как раньше. Вот если бы и душу можно было отмыть от тоски и горя!»

В холодильнике было пусто, папа питался в студенческой столовке. Поэтому на ужин мы отварили макароны и заправили их кетчупом, остатки которого нашлись на кухне. Эта деятельность отвлекла от печальных мыслей, словно я и вправду немного оттерла свою душу. Был и еще один положительный момент: к вечеру я так устала, что мгновенно уснула.

Назавтра с утра отгладила все рубашки. Теперь они были белоснежными, хрустели и пахли как надо – свежестью. Затем, наведя чистоту и успокоившись, позвонила своим подругам. Их у меня было мало, и оказалось, что почти все разъехались: Иришка отбыла на юг, Наташа была на практике. Своего бывшего ухажера Колю я не хотела больше видеть. Знала, что он, провалившись в прошлом году в медицинский, снова упорно готовился к экзаменам. После моего поступления мы не общались. Я резко забыла о нем, влюбившись в во всех сразу университетских однокурсников. Коля весь год писал письма, полные обиды, но совершенно меня нетрогавшие, и я не хотела продолжения нудного романа. Дома оказалась только Маришка. Она училась в местном педагогическом институте на преподавателя французского языка. Маришка изнывала от скуки и искренне обрадовалась моему звонку. Жили мы по соседству, и через десять минут я уже входила в ее дверь.

– Есть хочешь? – поинтересовалась Маришка. Она налила куриного бульона, и я вдруг осознала, что не ела горячего супа уже давно.

Мы сидели и болтали о мелочах, и я почувствовала себя как прежде, совершенно счастливой. Желудок был обласкан домашней едой, и это ощущение погрузило в прошлое. Всё хорошо, жизнь течет, как раньше, мы беззаботные девчонки, болтаем об учебе и мальчиках.

– Вот только в городе скучно, а мама меня одну не отпускает на отдых, – пожаловалась Маришка и вдруг закричала, – Юлька! А с тобой она отпустит! Поехали!

– Куда? И почему ты уверена, что отпустит? – рассмеялась я.

– Ой, да она всё время тебя в пример ставит, восхищается твоей ответственностью и самостоятельностью.

Я вздохнула. Конечно, было приятно это слышать, но всю ответственность и самостоятельность я бы, не задумываясь, променяла на то, чтобы целое лето просидеть дома с мамой. Да и куда мы поедем? Уже июль, путевок не купить и не достать, тотальный дефицит. Но оказалось, у Маришки был план.

В Крыму жила женщина, у которой их семья много лет снимала комнату. Маришка проводила там каждое лето. И ее мама была готова отпустить дочь вместе со мной под присмотр этой знакомой. Осталось найти средства, чтобы купить билеты, заплатить за комнату и отложить на питание. Я позвонила папе. Волновалась, что прошу так много.

– Да что за проблема – деньги, главное, чтобы разрешил! – махнула рукой Маришка.

Но я напряглась. Знала, что с финансами у папы плохо. Он не возражал против путешествия, но я почувствовала, что папа замялся, когда узнал сумму. Но еще не успела расстроиться, как услышала:

– Конечно, поезжай. Это был трудный год, и ты должна отдохнуть.

Мы с Маришкой запрыгали от восторга и сразу же отправились на вокзал покупать билеты. Взяли плацкарт, верхние полки, и отправили телеграмму хозяйке комнаты.

Через неделю отбыли на Черное море. Знакомая встретила равнодушно: получила конверт и забыла про нас. Мы оказались предоставлены сами себе. Комната, которую снимали, находилась в поселке, примыкающем к военному санаторию.

Через дырку в заборе несколько дней подряд мы проникали в этот закрытый рай для избранных. У моря под навесом стояли лежаки. Они были пронумерованы. Мы заняли пару, но пришли два мужичка-старичка и сказали, впрочем, весьма вежливо, что это их места. Они строили глазки, но мы спорхнули, как птички, и пересели на свободные места. Меня поразило, что за лежаками на стойке стоял самовар, где были чашки, чай, пряники и баранки для отдыхающих. Ни о каком «всё включено» тогда я и не слышала, и эта накрытая поляна произвела впечатление. Рядом был еще и стол для пинг-понга. Мы с Маришкой пили чай и ели пряники, это был наш обед. Конечно, мы привлекали внимание, но замечаний нам никто не делал.

На соседних лежаках сидели две отдыхающие с сыновьями нашего возраста. Я наблюдала с широко открытыми от изумления глазами, как мамаши руководят великовозрастными дитятями, и была в полном шоке:

– Эдик, пора искупаться! Теперь переодень плавки! Вытрись полотенцем! Простудишься!

– Олежик! Выпей чай! Поиграй в пинг-понг! Надень панаму! – слышалось каждые пять минут, и половозрелые младенцы вяло выполняли указания.

Мы с Маришкой переглянулись.

– Вот генеральские сыночки, завидные женихи, надо бы познакомиться, – прошептала она и приняла эффектную позу.

Но мне эти юноши показались противными. Избалованные, заносчивые и инфантильные до глупости, ни Эдик, ни Олежек меня не привлекали совершенно. Даже Склянкин на их фоне казался эталоном зрелости и самостоятельности.

Но отдых «для избранных» продлился недолго. Теперь я не сомневаюсь, что именно генеральские жены нас и сдали, острым нюхом почувствовав социально чуждый элемент и потенциальную опасность для их ненаглядных отпрысков. Уже на следующий день к нам подошел неприметный мужичонка в синих шортах и белой футболке, как у всех, и спросил номер нашей комнаты. Сам был приторно вежлив, но взгляд имел цепкий и жесткий. Мы сделали вид, что забыли, и потихоньку смотались через дыру в заборе. А назавтра обнаружили, что ее накрепко забили. После этого мы ходили на дикий пляж, без пряников.

В конце отдыха мы купили экскурсию в Никитский ботанический сад и там сфотографировались. До сих пор у меня хранится эта милая фотография двух загорелых девчонок в льняных сарафанчиках.

Маришкина мама была права, когда согласилась отпустить нас вместе. При расставании она торжественно произнесла, проникновенно глядя мне в глаза:

– Юля! Доверяю тебе свою дочь и не сомневаюсь, что рядом с тобой с ней ничего не случится!

Я удивилась такой уверенности, но, как теперь понимаю, она была отличным психологом, видевшим меня насквозь. Маришкина мама чутко уловила эту грань взросления, которую я недавно переступила. А еще прекрасно знала, как со мной разговаривать. Если бы она нам что-нибудь запретила или прочитала нудные нотации, возможно, я стремилась бы нарушить глупые запреты, но теперь, чтобы не разочаровать ее, была начеку и защищала подругу, неосознанно пытаясь оправдать доверие ее матери.

Маришка действительно была в железных руках. Она была немного старше меня, но я поражалась, насколько же подруга застряла в детстве, будучи импульсивным ребенком, не осознающим последствий. На диком пляже мы не остались без пристального мужского внимания, и я действительно ограждала Маришку от авантюр. Хотя бы и в теории, я уже знала, чем могут закончиться подобные игры. Вокруг нас не переводились поклонники, предлагающие развлечься.

– Ой, поехали, они зовут в горы, покататься на ло