Я есть…
© И.В. Мартова, 2023
© ИД «ИМ МЕДИА», 2023
* * *
ПАМЯТИ МОЕЙ МАМЫ
Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно…
Данте Алигьери
Вместо предисловия
Она сидела на бревнах и задумчиво глядела вдаль. Вот досада – молодость быстро уходит. Убегает, скачет вприпрыжку, торопится…
А ведь так хотелось быть особенной! Вести за собой и быть ведомой. Не бояться темноты и густых туманов. Молиться, любить и прощать. Плакать в подушку и подставлять плечо.
Искать, находить и расставаться без сожаления. Раскручивать серпантин дорог и не возвращаться в прошлое. Заблуждаться, спасать и самой спасаться. Надеяться и верить. Упрямо идти по своей дороге, падать и подниматься всему наперекор!
И главное, за все благодарить…
Глава 1
Июнь поплыл над разомлевшей землей.
Охваченная истомой природа разнежилась, расслабилась и радостно отдалась во власть жаркого солнца, едва дождавшегося своей очереди.
Да и то сказать… Май, оказавшийся дождливым и пасмурным, так огорчил сельских жителей, что они, удрученные задержавшимся где-то теплом, уже опять стали топить печи и, обескураженно вздыхая, бродили в резиновых сапогах по затопленным водой садовым участкам.
Но не зря говорят, что терпеливому всегда воздастся.
Первого июня мир перевернулся…
С раннего утра обомлевшие от неожиданности люди обнаружили невозможно высокое небо, полное чистейшей лазури. Горизонт, невидимый из-за хмари в последние дни, растекся длинной ровной межой, за которой, чудилось, царствует бесконечность.
Что тут началось! Ошалевшие от этой благодати птицы впали в песенный экстаз и с рассвета заливали едва очнувшийся мир радостными трелями.
Степанида, выйдя на крыльцо с подойником, перекрестилась куда-то на восток.
– Слава тебе, господи! Лето пришло. Наконец-то!
Привычные будничные дела пошли своим чередом.
Подоткнув подол платья, женщина, шлепая старыми туфлями со стоптанными задниками, отнесла подойник в летнюю кухню, уже отмытую и обжитую после долгой зимней спячки. Прошла в курятник, где бдительный красноголовый петух тут же озабоченно встрепенулся, засуетился и хрипло вскрикнул, вызвав этим стихийный куриный переполох.
Насыпав курам просо, Степанида заторопилась в хлев, где в небольшом закутке похрюкивала парочка розовых крошечных поросят, дней десять назад купленных у местного фермера. Полюбовавшись на молодняк, Степанида налила им теплой водички и, взяв вилы, торопливо накидала соломы на пол в стойло корове, которая с рассветом уже ушла в стадо.
День, наполненный заботами, проблемами и неотложными сельскими делами, покатился…
Степаниде месяц назад исполнилось сорок три. Она страшно не любила эту расхожую фразу, что в сорок лет жизнь только начинается, но и в свои сорок три все же не считала себя старухой, хотя на что-то новое совсем не надеялась. Да и не до мечтаний сейчас было…
В Заречном ее величали по-разному. Так бывает, ведь сколько людей, столько мнений, мыслей и прозвищ. Это, как говорится, кто во что горазд: кто-то ласково звал ее Стешенькой, кто-то официально – Степанидой Сергеевной, но чаще окликали привычно, по-деревенски, Стешкой или просто Степанидой.
Статная, фигуристая, сильная, красивая и очень самостоятельная, она всегда привлекала мужчин, но, по иронии судьбы, век коротала одна.
Соседки же, охочие до сплетен да зависти, относились к ней по-разному. Кто-то побаивался и сторонился, опасаясь ее крутого нрава и умения постоять за себя, другие, напротив, любили за невероятное чувство справедливости, за умение вовремя прийти на помощь и от души посмеяться.
Но все, без исключения, жители села сходились в одном: Степанида – баба толковая, порядочная и честная. Мыслит здраво, судит по совести и первой протягивает руку.
А еще Степанида отличалась от местных баб удивительной смелостью. Ее смелость, правда, не имела ничего общего с бесшабашностью, беспечностью или безрассудством. Стешкина смелость была сродни мужеству, отчаянной удали и лихому душевному размаху.
Каждый в селе помнил, как во время пожара в коровнике она, не моргнув, шагнула в огонь, где билась в страхе стельная корова Зорька. Тогда даже бывалые мужики, всякого в жизни повидавшие, замерли в ужасе, а подруга ее Катерина отчаянно заголосила, зажмурившись и схватившись за сердце. Но Степанида, накрыв голову мокрой попоной, не только сама вышла из огня, но и Зорьку, тревожно мычащую, вывела за собой.
И еще помнили местные старожилы, как Степанида, будучи совсем девчонкой, кинулась в реку на помощь тонущему мальцу лет четырех…
В тот день пекло стояло адское. Солнце, будто раскаленная сковорода, пылало жаром, и липкий горячий зной плыл по деревне, сгоняя всех к реке, где в низине, поросшей камышом, рогозом и осокой, еще можно было дышать.
Малышня, хохоча и толкая друг друга, прыгала с мостков в реку. А те, что постарше, соревновались, добираясь до крохотного островка посередине реки вплавь. Разомлевшие от жары бабы раскинули свои уставшие тела на горячем песке и не заметили, как один из мальцов забрался в лодку и, оттолкнув ее от берега, быстро оказался на опасной глубине.
У каждой реки есть свои омуты и водовороты, и, хотя в этом месте река несла свои тяжелые воды спокойно и величаво, женщины, спохватившись, закричали, забегали, загалдели. Мальчонка, услыхав эти вопли, растерялся, неловко наклонился и, потеряв спасительное равновесие, рухнул из лодки в темную воду.
Что тут началось! Перепуганные бабы подняли истошный вой. Подростки, купающиеся у берега, тоже засуетились, старики, греющие свои косточки, заохали, завопили. Паника охватила даже самых стойких.
Мужики, работающие в поле рядом, и добежать-то не успели, как тринадцатилетняя Стешка, даже не скинув сарафан, выскочила на мостки, изогнулась дугой, словно птица в полете, и стремительно нырнула в воду. Доплыла, лихорадочно размахивая руками, до лодки, набрала воздуха в легкие и, поднырнув под посудину, подхватила уже наглотавшегося воды мальчугана. Подтянув его к себе, она, собрав все силы, барахталась в воде до тех пор, пока мужчины, прибежавшие на крик, подплыли к ним и вытащили их обоих, уже совсем обессиленных, из реки.
Степанида всегда была особенной. Она казалась нездешней, редкостной птицей в стае воробьев да галок.
– Ох, и хороша баба, наша Стешка, – прищелкивали языком да ласково кивали ей вслед старушки на завалинке.
– До чего ладная дочка у Галины!
– Хороша да заносчива! Ишь, плывет, будто царица!
– Что ты понимаешь? Не царица, а лебедь. Чистая у нее душа.
– Душа-то чистая, а счастья нет. Вековуха, что тут скажешь…
В общем, все в селе сходились на том, что Стешке, несмотря на все ее плюсы, бог почему-то счастья не дал.
Пересудов, особенно по молодости, было много. Чесали люди языками, переливали из пустого в порожнее, болтали всякое. Но бабское пустословие Степаниду не то что не волновало, но не особо трогало даже тогда, в молодости, а уж теперь, спустя столько лет, вообще не беспокоило. Она считала, что каждому – свое, да и на всякий рот не повесишь замок. Пусть себе развлекаются. Людская молва тоже не вечна, поговорят и перестанут.
И кто теперь, через столько лет, помнил, что в ее истории правда, а что вымысел? Никто уже и не знал, где небылицы переплелись с реальностью, где бабская брехня да вечные сплетни пересеклись с явью и скрытой истиной.
Степанида жила спокойно. Достойно несла свою ношу.
Людям казалось, что и сама она уже многого не помнила. Или делала вид, что не помнит. И только порою, когда злая вьюга за окном затягивала свою нескончаемую лютую песню, или налетали, грозно хмурясь, беспросветные летние дожди, женщина ненароком погружалась в омут воспоминаний, возвращаясь в поросшее забвением далекое-далекое прошлое.
Глава 2
Лето только-только огляделось. И, спохватившись, кинулось наверстывать упущенное. Закружилось в радостной карусели будничных забот, умиляясь первотравью лугов, обновленности лесов и взволнованности птиц, которые с зари до заката разливали повсюду свои невероятные трели.
Не зря в старину говорили, что июнь – конец быстрого пролетья да начало истинного лета. Густой зной медленно разливается в воздухе, в лесу зарождаются первые ягоды. Люди старательно прислушиваются – не кричит ли к вечеру сова да не купаются ли воробьи в пыли, надеясь на сухой завтрашний день. Хозяюшки торопливо высаживают в прогретый грунт семена огурцов, кабачков и кукурузы.
Солнце стоит высоко, словно благословляя благодатный месяц, который растит урожай на весь год, удивляет яркими зорями и украшает небо полной и светлой луной.
Сегодняшний день, слава богу, катился к закату. Выдался он трудным, суматошным и бестолковым. Но, наконец, и он, уморившись, собрался на покой.
Степанида с Катериной медленно шли по селу, неторопливо кивали знакомым, отвечали старушкам, сидящим на лавочках да завалинках и, переглядываясь, негромко обсуждали свои дела.
Подруги работали на животноводческой ферме, входящей в состав нового, построенного только три года назад, современного агропромышленного комплекса. Для их большого села, раскинувшегося по обе стороны полноводного Дона, строительство такого комплекса оказалось большой удачей.
Молодежь стала возвращаться в село, и по осени, как в милую сердцу старину, уже не раз играли свадьбы. Часто наведывались городские специалисты, которые, влюбившись в местные красоты, поспешно перебирались в село целыми семьями. Появлялись, наконец, и собственные молодые кадры: парни и девчонки, отправленные учиться по направлению, приезжали обратно и с жаром и нетерпением включались в рабочий процесс.
Степанида и Катерина уже считались ветеранами, потому что проработали на старой животноводческой ферме без малого двадцать лет. Когда-то неопытные и робкие, теперь они, перебравшись на новый животноводческий комплекс, сами делились опытом, обучали и помогали. Наставляли неопытных, следили за начинающими, поддерживали молодых.
По образованию зоотехник, Стеша последние лет шесть возглавляла отдел из семи человек, координирующий все зоотехнические процессы современного комплекса. Ее подруга Катя работала там же главным ветеринарным врачом.
Жизнь, затейница, прочно связала этих двоих, крепко-накрепко затянула узлы их дружбы и родства еще в раннем детстве.
Мамы девчонок были родными сестрами. Семейные узы всегда игнорировать сложно, а в семье, где родовые традиции чтили и ценили, просто невозможно. Семьи всегда близко общались, на праздники накрывали общие столы, дружно пели по вечерам, делились последним и стояли друг за друга горой. Хочешь-не хочешь, а судьба за Стешу и Катю все заранее решила: и жили двоюродные сестры неподалеку друг от друга, и учились в одном классе, и институт выбрали один и тот же, да и работали всегда рядом.
Сегодня, расслабленные и усталые, они шагали неторопливо, словно постепенно освобождались от накопившегося за день утомления, тягот суматошной работы и чувства бесконечной ответственности.
Остановившись, наконец, у своей калитки, Степанида привычно кивнула.
– Ладно, Кать, пойду я. Сил совсем не осталось. Да и мама, наверное, заждалась.
– Да и мне пора, – понимающе вздохнула Катерина. – Витька-то, я думаю, давно дома. Слава богу, завтра выходной.
– Выходной-то выходной, – нахмурилась Степанида, – но в телятник надо бы с утра сбегать. Не нравится мне, как нынешний молодняк вес набирает. А после введения нового рациона и вовсе стрелка на весах не двигается. Плохо они что-то на очередной рацион реагируют. Завтра хочу сама на кормлении телят присутствовать.
– Ой, Стеша, не начинай. Успокойся хоть на день, – Катерина недовольно поморщилась. – Для чего, скажи на милость, у тебя столько человек в отделе? Стулья просиживают? Чего ты все одна тянешь? Не обижайся, но я считаю, чересчур много воли ты дала своим помощникам. И не надо мне возражать! Я заранее знаю все, что ты скажешь. И, главное, такие они у тебя настырные, хоть кол им на голове теши! Я им сегодня про очередные прививки толкую, а они мне тычут в нос таблицы с расписанной калорийностью. Я им про Фому, они мне про Ерему! Зла не хватает, – Катерина всплеснула руками и ткнула подругу в плечо. – Ты же главный зоотехник, правильно? Вот и поставь их на место! Ведь тебе потом за все отвечать: и за качество кормления, и за содержание, и за разведение. А прирост здорового молодняка – это, между прочим, результат, на который вы все вместе должны работать, а не ты одна.
Степанида, прикусив губы, сморщилась, едва сдерживая смех, потом ласково обняла Катю за плечи.
– О, разошлась. Ну, все, все, угомонись. Разберемся. Иди домой, мужа корми.
Степанида жила в крепком кирпичном доме, небольшом, но очень удобном, построенном когда-то ее отцом. Чистенький двор, выскобленное крыльцо, окна, глядящие на мир вымытыми до блеска стеклами, аккуратные грядки в огороде, свежевыкрашенный забор в палисаднике… Все говорило о том, что в доме хозяйничают рукастые люди, аккуратные да хлопотливые.
А жили в этом ухоженном домике три женщины: Степанида, ее мать – баба Галя и племянница Нина.
– Бабье царство, – смеялись соседи.
– Хозяюшки, – одобрительно кивали старики.
Степанида их не больно слушала. Суровая и не очень щедрая на женские эмоции, она не нуждалась ни в чьем-то одобрении, ни в понукании, ни, тем более, в контроле: давным-давно привыкла делать то, что сердце подсказывает. А уж нравятся кому-то или нет ее деяния, об этом она вообще меньше всего заботилась, часто приговаривая, что, мол, не медный пятак, чтобы всем нравиться.
Пройдя по двору, женщина поднялась на высокое резное крыльцо с перилами, и, открыв дверь, вошла в сенцы. В их селе, пожалуй, и не нашлось бы дома без сеней, которые зимой кому-то заменяли летнюю кухню, другим служили хозяйственным помещением и, чаще всего, соединяли жилую часть дома с крыльцом.
Но не успела Степанида переступить порог, как навстречу ей вышла, чуть прихрамывая, мать. Радостно поблескивая выгоревшими от времени глазами, она всплеснула сухонькими руками, сплошь покрытыми синими набухшими жилами.
– О, слава богу, явилась хозяйка наша, – старушка укоризненно качнула головой. – Где ж ты ходишь? У нас гости.
– Как где? На работе, конечно, – замерла на пороге Степанида.
Сюрпризов Стеша не любила. Никаких! И плохие, и хорошие сюрпризы воспринимала как стихийное бедствие, впадала в ступор от их внезапности и терпеть не могла любые неожиданности. Само слово «сюрприз» вызывало у нее странное чувство тревоги, беззащитности и ощущение грядущей опасности. Она чувствовала, что в таких ситуациях теряет контроль над происходящим, и это состояние ее панически нервировало, ужасно утомляло и страшно угнетало.
– Какие гости? Откуда они взялись? – Степанида внутренне съежилась и хмуро глянула на мать.
Галина Федоровна, в миру баба Галя, женщина семидесяти восьми лет, сердито усмехнулась.
– А ты брови-то не хмурь, не мрачней, – старушка, прихрамывая, отошла от дочери. – Что за характер? Сразу в драку! Не стой истуканом, иди в комнату!
Дочь, поджав губы, безропотно положила сумку на тумбочку у входа и прошла в переднюю комнату, одновременно служащую и столовой, и гостиной, и, как любили говорить в Заречном, залом. Там, за большим круглым столом, накрытом, по старинке, белоснежной скатертью с синей каймой, сидел незнакомый мужчина средних лет. Увидев Степаниду, он смущенно кашлянул, поспешно встал со стула и поклонился.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, коли не шутите, – Степанида выжидательно замолкла.
– Простите за вторжение. Меня зовут Григорий. Фадеев Григорий. Я ваш сосед.
– Сосед? Какой сосед? Я вроде всех тут давно знаю.
– Новый сосед. Через один дом от вас жилье себе купил. Дом, который справа. С красной крышей.
Степанида озадаченно оглянулась на мать, потом бросила взгляд на гостя.
– С красной крышей? Этот дом продавали что ли?
– Продавали, конечно, – встряла, теряя терпение, баба Галя. – Петровна-то померла два года назад, а сын ее еще осенью дом на продажу выставил. Помнишь, Саньку-то, сына Петровны? Вот он и выставил. А сам-то давно в город подался. А теперь, видишь, и покупатель нашелся. И слава богу! Плохо, когда в доме хозяина нету.
Стеша помолчала, переваривая услышанное, и недоуменно посмотрела на гостя.
– Поздравляю с покупкой. А мы-то чем обязаны?
– Пойду я, – Григорий сообразил, что ему здесь не рады. – Спасибо, Галина Федоровна, был рад знакомству. За чай большое спасибо! Очень вкусный.
Баба Галя в сердцах оттолкнула дочь, стоящую на проходе и, подвинувшись к мужчине, засуетилась.
– Да куда ж, Гриша? Может, еще чайку? По-соседски посидим, а?
– Нет, – смущенно улыбнулся Григорий. – Спасибо. Пора и честь знать. Всего хорошего.
Старушка, бросив на дочь гневный взгляд, торопливо засеменила за ним.
– Не за что благодарить. Запросто заходи в любое время. Я всегда дома, и гостям у нас рады.
Проводив мужчину до калитки, баба Галя вернулась в дом, тяжело ступая, прошла к столу и, собирая чашки, разгневанно глянула на дочь.
– Нет, ты вот скажи мне, как можно так себя вести? Вот в кого ты, Степанида, такая каменная? Как глыба неприступная, – старушка всплеснула руками. – Молчишь? До чего ж ты неподступная, непробиваемая! Железобетонная! Это ж надо, даже не поговорить с человеком! Слова ласкового не сказать!
– Мама, да ты в своем уме? – фыркнула Степанида, домывая чашку. – Почему я должна улыбаться незнакомому человеку? Я его не знаю. Первый раз вижу. Не понимаю – кто это? Что он здесь делает? Как в нашем доме оказался?
Старушка поджала бледные губы, прошлепала к дивану, уселась на него и только потом, досадливо сморщившись, оглянулась на дочь.
– Знаешь, что, Степанида, молода ты еще мне допрос учинять.
– Да кто тебя допрашивает? Ты ж сама кому хочешь экзекуцию устроишь! Ты ж не думаешь ни о ком: захотела – позвала, захотела – проводила. Живешь как хочешь!
– Да. Я сама его позвала, – вызывающе вздернула нос мать.
– Вот, пожалуйста, что и требовалось доказать, – вздохнула Стеша. – А можно узнать – зачем?
– А что такого? – баба Галя возмущенно взмахнула сухонькой ладошкой, закатив к небу глаза. – Ты где-то целый день бродишь, поговорить мне не с кем. Я тут сижу одна в четырех стенах. Скука смертная.
– Мама, – Степанида, чувствуя, что сейчас взорвется, опустилась на стул и глубоко выдохнула. – Во-первых, я не брожу, а работаю. Зарабатываю деньги, ты забыла? А во-вторых, ты позвала в дом чужого человека просто потому, что тебе скучно? Кошмар! Кому скажи – не поверят!
– Не повышай на меня голос, – старушка, несмотря на преклонный возраст, не собиралась сдаваться. – Человек шел по улице, поздоровался, спросил, где можно хлеб купить. Я на лавочке возле дома сидела…
– Ну и что? Вот и сидела бы себе дальше!
– А ты не нукай, не запрягала! Я ему и рассказала, как магазин ближайший найти, а он деликатно представился, вежливо улыбнулся, рассказал, что дом здесь купил. Ну, я по-соседски и позвала его чайку попить. Что плохого?
– Мама, – Степанида старалась выбирать слова помягче и поприличнее. – Ты действительно не понимаешь или прикидываешься? Ты с ума сошла? А если бы он обобрал нас?
– Он? Ой, не смеши. Он приличный человек, у него это на лбу написано! Да и что брать-то у нас?
– Мама, твоя наивность меня пугает. Ты ж неглупый человек! Разве не понимаешь, что опасно незнакомцев в дом пускать. Время нынче такое…
– Не учи мать жизни, – баба Галя насупилась. – Я, между просим, людей насквозь вижу, прямо как рентген!
– Господи, – схватилась за голову Степанида. – И что же ты, скажи на милость, увидела?
– Мужик он хороший. Открытый, улыбчивый. А имя-то какое, а? Григорий! Прямо как песня… А на тебя-то как смотрел!
– Нет, ты сегодня точно не в себе, – повысила голос Степанида. – Если у человека есть глаза, то он, хочешь не хочешь, смотрит на собеседника! А имя, между прочим, у него самое обычное…Хочу тебя огорчить, у нас в селе таких не один десяток!
Баба Галя нахмурилась, задумчиво сложила губы в трубочку и скорбно покачала головой.
– Ой, какая ж ты, Стешка, дотошная и въедливая. И нрав у тебя крутой, как у мужика. Глянешь – так и лес вянет! Сама не даешь слабины и людей просто душишь своим контролем. И как только я с тобой столько лет живу?
– Мама, – не сдержавшись, захохотала Степанида, – хочу тебе напомнить, что я – твоя дочь. Или уже память отказывает?
Старушка, отмахнувшись, встала с дивана, прихрамывая пошла в другую комнату, но на пороге обернулась.
– Ничего смешного нет. Ишь, залилась, загоготала… Гляди, не тресни от смеха, – баба Галя, не выдержав своей нарочитой, показной строгости, расплылась в лукавой беззубой улыбке. – Ладно, что с тобой поделаешь? Хохочи хоть до утра. А я пойду полежу. Тебя ведь, упрямица, все равно не переспоришь.
– Это правильно, – кивнула Степанида. – Да и спорить незачем, просто прислушайся и не привечай чужих.
– Так ведь с приятными людьми грех не поговорить, ты согласна? А как узнаешь, приятный это человек или нет, если чаем не угостишь? И вообще, не спорь с матерью, не забывай, я – старше.
Довольная, что последнее слово осталось за ней, баба Галя горделиво поплыла дальше, старательно выпрямив уже сутулую спину.
– Господи, вот характер, – изумленно пробормотала дочь. – Это еще надо посмотреть, кто из нас железобетонный.
День догорал.
Лето только начиналось, едва-едва набирало силу, а теплые вечера уже нежили и ласково обнимали землю, обещая буйное цветение, ягодное изобилие и щедрый урожай.
Недаром говорят, что лето – пора счастья. А счастье непостижимо. Непостоянно. Недолговечно. Оно и приходит нечасто, и заканчивается так же неожиданно, как лето.
Так уж повелось, что каждый из нас ловит редкие мгновения счастья, и ждет его, как все мы ждем долгожданное лето – время природной роскоши, щедрости и беззаботности.
Глава 3
Спор с матерью Степаниду не расстроил. Она давно привыкла, что баба Галя, несмотря на свой далеко не молодой возраст, себя в обиду не дает, умеет вовремя ввернуть красное словцо и порою даже довести собеседника до белого каления.
Окунувшись в будничные домашние заботы, женщина на время позабыла, о чем они с матерью спорили. Степанида кормила животных, доила корову, подметала двор… В сельском доме всегда найдутся неотложные дела.
Постепенно надвигался вечер.
Глянув на уже потемневшее небо, Степанида торопливо прикрыла калитку, опустила ночные шторы на окнах. Но, когда, выключив свет, она, наконец, устало вытянулась на кровати, неугомонные мысли опять заплясали в ее голове.
Стеша крепко зажмурилась. Надеясь поскорее уснуть, она обняла прохладную подушку, посчитала до ста, расслабила мышцы, как учила недавно Катерина. Сон не шел.
Лежа в темноте, Степанида упорно отбивалась от навязчивых воспоминаний, ворочалась, вздыхала и терпеливо глядела в потолок, дожидаясь того сладкого мгновения, когда сон, наконец, смилостивится и примет ее в свои объятия.
Но так уж мы устроены, что память активизируется в самый ненужный момент, причем из прожитого выбирает самые тяжелые и неприятные моменты, которые, словно вспышки, озаряют, казалось бы, давно забытые дни и годы. Вот и сегодня, как ни старалась Степанида, память раззадорилась, разыгралась и понеслась куда-то вдаль, вытащив из небытия картины далекого-далекого прошлого.
Стеша родилась через два месяца после гибели отца. Он, старательный, молчаливый и очень добрый человек, работал комбайнером. В тот черный день, ставший последним в его недолгой жизни, они с напарником косили пшеницу на делянке за дальним лесом. На рассвете уехали, приняли смену и не вернулись.
Что произошло той поздней ночью, никто не знал. Отца и его напарника обнаружили ранним утром следующего дня. Они лежали, разметавшись, прямо на поле. Мужчина лежал, раскинув руки, словно хотел обнять всех сразу. Мертвые глаза глядели в небо. Зерно исчезло без следа.
Розыск длился больше года. Следствие, долгое, мучительное и тягостное, закончилось безрезультатно. Никого не нашли и, естественно, не наказали.
Беременная Галина, дико воя, обнимала мертвого мужа, отчаянно голосила на всю округу, падала от горя без сознания. Соседки и родственники ее подхватывали, отпаивали, отливали водой, без конца вызывали фельдшера и тихо плакали, замирая от жалости, сочувствия и страха.
Родная сестра Галины, бойкая Зинаида, мать Катерины, на время переселилась к ним в дом, глаз не спускала с убитой горем сестры, тревожилась и за ее жизнь, и за жизнь еще не рожденного младенца. Давясь слезами и проклиная судьбу, Зинаида ни на минуту не отходила от рыдающей сестры, держала ее за руку, шептала молитвы, умывала ледяной водой, приводя в чувство, и заставляла поесть.
Галина ничего не хотела. И только когда к ней подбегал сын, которому на ту пору исполнилось чуть больше пяти, вдруг спохватывалась. Приходила в себя, затихала. Взгляд прояснялся, слезы высыхали, лицо светлело.
Эти два месяца до родов Галина прожила как во сне. Каждый день ходила на кладбище к мужу, падала на свежий холмик, обнимала его и лежала без движения, словно прислушивалась, не раздастся ли голос любимого. Стояла, замерев у святых икон в старом храме, пристально глядя в глаза Богородице, и мысленно умоляла дать сил и терпения, научить смирению и выдержке. И все гладила огромный живот, в котором беспокойно шевелился и ворочался младенец.
В положенный срок родилась девочка. И только когда она родилась, удивительно похожая на погибшего мужа, Галина вдруг успокоилась. Утешилась, угомонилась. Поплакала, правда, поначалу, назвала дочь именем любимой бабушки, затихла и стала жить для детей.
Пришлось ей тяжко. Но Галина трудностей не боялась. Работала на ферме дояркой, цеплялась за жизнь зубами, никому не жаловалась. Ночами штопала детские вещи, варила борщи, обихаживала огород, холила корову-кормилицу.
Терпела. Глотала слезы. Не сгибалась. Превозмогала себя. О болячках и недугах не думала. Жила, не жаловалась, иногда перебиваясь с хлеба на воду.
И только раз в год, в день смерти мужа, Галина надевала черное платье, заматывала голову черным вдовьим платком, шла в церковь, стояла службу, а потом, придя домой, снимала со стены портрет погибшего мужа, обнимала и так отчаянно и горестно рыдала в голос, так жалобно выла, что соседи, услышав ее заунывные стоны и скорбный плач, грустно качали головой.
– Тоскует баба. Ишь, как тоскует. Сердце прям рвет! Это ж надо, столько лет прошло, а она все сохнет, горюет да оплакивает. Кручинится, бедная, сокрушается…
Люди, проходя в такие минуты мимо дома, затихали, замолкали, крестились, поминая покойного. В дом не входили, боясь помешать ее скорби, разрушить ее единение с памятью и горем, осквернить поминовение.
Прошло много лет. Дни и ночи переплетались, складываясь в десятилетия. Недели и месяцы проносились бесконечной вереницей, соединяясь в вечную неизменную череду времен года.
Зима, весна, осень и лето приходили и уходили, дети взрослели, а боль не затихала. Потом она стала тише, глуше, невнятнее. И, наконец, навсегда поселилась где-то там, где, говорят, живет душа.
Жизнь Галины вроде бы как-то устоялась, успокоилась. Женщина научилась улыбаться, стала больше общаться с соседями и родственниками, даже купила себе новое платье. В общем, пришла в себя, растила дочку и сына и по-прежнему работала не покладая рук.
Но говорят, судьбу не переломишь. Не обманешь. Не переспоришь. Не уговоришь.
Непонятно почему, но это факт, что дети часто повторяют судьбу родителей. Беда будто караулит за углом, крадется в сумраке, подсматривает в окно. Вот, казалось бы, все самое тяжелое для Галины осталось позади, и должна наступить белая полоса в ее жизни. Но, как говорится, если бы знал, где упасть, соломки бы подстелил.
Сын Галины вырос, женился, родил дочь Ниночку и в одночасье погиб вместе с женой. Разбился на машине. Страшная авария, забравшая сразу две молодые жизни, мгновенно осиротила крохотную девочку, которой тогда едва исполнилось полтора года, и поразило в самое сердце несчастную мать.
Галина, услышав о беде, словно онемела. На мгновение ее парализовало, и она, как подкошенная, упала навзничь. Лежала, не в силах выговорить ни слова, не владея ни руками, ни ногами.
Но через несколько минут открыла глаза, встала, оттолкнула женщин, сбежавшихся со всех сторон на крики соседки, и, медленно покачиваясь, пошла в дом. Там достала из шкафа свое скорбное платье, надела его, замотала голову черным вдовьим платком и окаменела. Не рыдала. Не выла. Не падала на гроб. Стояла рядом словно глыба, молчала, сжав побелевшие губы.
И лишь иногда, наклоняясь над гробом, трясущейся шершавой ладонью гладила сына по голове, поправляла на нем рубашку и что-то шептала бескровными губами.
Степанида, плакала, уткнувшись Катерине в плечо, а маленькая Ниночка, вцепившись ручонкой в Стешину юбку, испуганно прижималась к ней всем телом.
На мгновение опомнившись, Стеша наклонилась к племяннице, взяла ее на руки, крепко обняла дрожащее тельце девочки и спрятала зареванное лицо в ее кудряшках.
Самостоятельная и независимая Степанида ни у кого не спрашивала разрешения и ни с кем не советовалась, просто сообщила матери о своем решении. Двадцатитрехлетняя девушка поначалу оформила опеку над племянницей, а потом, собрав все необходимые документы, удочерила по всем правилам.
Мать, убитая горем, не противилась, а вот Зинаида, ее сестра, схватилась за голову.
– Да как же так? Ты еще сама не жила, только институт закончила!
– А что ты, теть Зин, предлагаешь? В детский дом что ли Ниночку отдать?
– Конечно же нет, – растерялась тетка, – я ж не зверь какой. Но пусть мать удочерит, ей самое время с малышней возиться. А тебе замуж надо идти, а муж ведь может не согласиться воспитывать чужого ребенка. Мужики, они вредные, и своих-то не всегда любят, а уж чужих и подавно.
– Перестань, теть Зин. Какое там замужество, вон горя сколько, – отмахнулась Стеша.
С той поры минуло много лет и много воды утекло. Степаниде исполнилось сорок три, и она ни разу не пожалела, что удочерила племянницу.
Ночь давно плыла над Заречным, пересекла глубокую полночь и устремилась к рассвету, а Степанида, которой положено было уже десятый сон досматривать, все еще не спала. Ворочалась, вздыхала… Совсем измучившись, глянула на часы.
– Ого, половина второго, однако… – Перевернувшись набок, натянула одеяло до подбородка, и, закрыв глаза, приказала себе: – Все, все, все, надо спать…
Но уснуть ей не удалось. В окно спальни вдруг стукнули раз, другой… А потом забарабанили со всей силы. Вздрогнув, Степанида испуганно подхватилась, босиком кинулась к окну, распахнула его.
– Господи, ты чего? – ахнула она.
Под окном в одном халатике стояла Катерина.
– Открывай, – кивнула она на входную дверь.
Степанида, догадываясь о причинах ее появления, в одной ночной рубашке бросилась в сени и, повернув ключ в замке, торопливо отворила тяжелую дверь.
– Ну, давай, входи.
Катерина, сбросив старенькие шлепанцы, босиком зашлепала в горницу.
– Вот паразит, – поглядев ей вслед, вздохнула Стеша, хлопнула дверью и решительно двинулась за подругой.
Катерина, двоюродная сестра и ближайшая подруга, плюхнулась на диван и устало закрыла лицо руками.
– Все! Нет больше сил, Стешка. Готова убить его. Надоел он мне, как редька горькая!
– Кать, ну, правда, – оглянулась на нее Степанида, задергивая шторы. – Каждый раз одно и то же. Сколько можно? Ты сама виновата. Сначала прощаешь, а потом жалуешься. Так ведь? Что там у вас сегодня?
– Вот, смотри, – Катерина вытянула руку, на которой зиял багровый синяк и свежие царапины. – Замахнулся гад, но, слава богу, я успела отклониться. Так он за руку схватил, как клещами сжал.
– Пьяный?
– А то! В стельку!
– Вот скажи мне, неразумной, сколько можно терпеть? – Степанида села рядом. – То ждала, пока дети вырастут, то свекровь свою жалела. Сейчас и дети выросли, и свекровь умерла. Что теперь мешает? Какую новую причину выдумаешь? Дети твои уже своей жизнью живут, скоро внуков тебе народят, что ты им скажешь? Как будешь объяснять, почему дед бабу избивает? Тебе сорок три, а ему и вовсе почти пятьдесят! Пойми ты, горбатого могила исправит. Уходи, да и дело с концом.
– Да куда ж я пойду? – Катерина заплакала, опустив голову. – Где жить стану?
– Ну, не стыдно тебе? – Степанида обняла ее. – К нам переходи. На улице не останешься.
– Нет, Стешенька, не могу я дом и хозяйство бросить. Всю жизнь гнездо свое вила, устраивала… Ну, предположим, уйду я к вам. А корова моя, а поросенок, куры, собака? Кто их кормить и обиходить станет? А дети в гости приедут, что я им скажу? Живите у Степаниды? А если мне оставаться там, то Витьку куда? На улицу его не выставишь. Он ведь человек хороший, добрый, руки у него золотые, только когда выпьет – с ума сходит.
– Что-то часто он у тебя с ума сходит. Что ни выходной, то причина для очередной рюмки. Слушай, Кать, а давай я с ним поговорю. Ты знаешь, у меня разговор короткий, я – не ты! Не буду слова подбирать. Душу из него вытрясу!
– Не поможет, – горестно качнула головой Катя. – И я говорила, и дети, и свекровь, когда жива была, умоляла его одуматься. Все напрасно! Как с гуся вода!
– Но я-то по-другому говорить стану. Он по-хорошему не понимает.
– Ой, бесполезно, – Катерина вытерла слезы. – Только время тратить!
Степанида, сердито поджав губы, принесла постельное белье, одеяло и подушку, бросила на диван.
– Ладно, горе мое, утро вечера мудренее. Стели здесь, ложись. Пусть Витька твой пока перебесится, а там посмотрим, – Степанида присела на краешек дивана. – Кать, вот скажи, только честно… Ты что, до сих пор его любишь?
Подруга улеглась, задумчиво поглядела куда-то в темноту, помолчала, усмехнулась горько.
– Не знаю. Правда, не знаю. Раньше бы умерла за него, а теперь одна усталость на душе. Усталость и брезгливость. Сколько слез я пролила из-за его пьянства, сколько раз умоляла, уговаривала. Да все без толку! Это болезнь, понимаешь, Стешка, просто болезнь. И главное, не уследишь за ним. Я ж не могу целый день дома сидеть. А он только и ждет момента: я из дома, а он – к собутыльникам. Прямо борьба миров.
– Но ведь он работает как-то? Значит, может не пить?
– Работает? Еще как! В мастерских его знаешь как ценят! Советуются. Он же токарь высокого разряда, знает и умеет делать такие вещи, за которые другие мастера даже не берутся. Но сколько он держится? Дней пять, максимум неделю. И опять напивается до потери сознания. Причем, пьет только после работы, а на работе – ни-ни! Хотя замечаю, что руки у него уже трясутся.
– Странная жизнь, да? – Степанида вздохнула. – Казалось бы, живи и живи, радуйся! Бог тебе умение дал, знания, мастерство. Семью прекрасную, детей умных, жену любящую. Так нет же, словно бес его толкает в спину!
– Этого не объяснишь. Слаб человек, страстям подвержен, – кивнула Катерина. – Потому и жалко его, грешного. Кому он, кроме меня, нужен? Уйду – пропадет сразу.
– Не пропадет, – раздраженно повела плечами Степанида. – Жить захочет – одумается. Я – не ты, сразу бы его в чувство привела. А ты нянчишься с ним всю жизнь. С ума сойти! Разбаловала ты, моя дорогая, Витьку своего, распустила до безобразия.
– Ну, уж теперь как есть, – Катерина всхлипнула. – Ты, Стешка, счастливая. Повезло тебе с характером. Ты как у Некрасова, помнишь: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…». Настоящая русская баба. Имя у тебя под стать характеру – Степанида! Не Таня и не Маня, а Степанида! Чувствуешь, какая мощь в имени твоем? А я совсем не такая. Вот и мучаюсь, не знаю, как жить. А ты, Стеша, счастливая.
– Это я-то счастливая? – Степанида изумленно уставилась на нее. – И не стыдно тебе, подруга? Сама ведь все знаешь. Имя у меня и впрямь старинное, прабабкино, мама постаралась. А в остальном… Именно по Некрасову-то, моя жизнь и сложилась: «ключи от счастья женского, от нашей воли-волюшки, заброшены, потеряны…».
– Слушай, Стешка, – Катерина присела, подложив подушку под спину, – а ты что-нибудь о прабабке, чье имя носишь, знаешь?
Степанида помолчала, словно пыталась найти хоть что-то в глубинах памяти.
– Я ее совсем не знала, – тихо прошептала Стеша. – Она же умерла до моего рождения. Но мама рассказывала, что прабабушка была невероятная. Сильная, красивая, статная и мудрая. У нас в роду все женщины обладали врожденной проницательностью, сообразительностью и прозорливостью. Наша с тобой бабушка тоже. К ней все в Заречном за советом ходили. А ты помнишь, что она говорила?
– Помню, но со мной бабуля не особо откровенничала. Она же с вами жила, считала, что твоя мама нуждается в ней больше, чем моя. Жалела ее, стремилась облегчить судьбу, помочь.
– Теперь таких женщин нет, – вздохнула Степанида. – Она и в старости была красива, умна и совершенно самостоятельна! И учила меня своей премудрости. Говорила, мол, помните то, что Бог нам заповедовал. Помните и передавайте своим детям его главные слова: «Я есмь то, что я есмь…». Я поначалу не понимала, в чем тут смысл, а она терпела мою несообразительность, объясняла. Говорила, мол, будьте тем, кто вы есть, не совершайте того, чего будете стыдиться, потому что, произнося «я есть…», вы объявляете о присутствии Бога внутри себя. И после этого не можете быть подлым, злым или жадным человеком. Вы создаете себя и свою судьбу, выбирая слова, которые прикрепляете к этому «я есть…». Это библейское «я есмь…» обладает такой силой, которая способна воскресить в вас те качества, которые сделают вас и ваших близких счастливыми.
– Да, я много раз слышала об этом, – выдохнула Катерина. – Но каждый раз удивляюсь: какие сильные слова! Прям за душу берут! Надо же – я есть!
– Слова-то сильные, да не каждый их знает, – кивнула Степанида. – А кто знает – не всегда задумывается об их сути. Библию читают, а о сути ее слов не задумываются.
– И правда, удивительный у нас род, – вздохнула Катерина. – Не все мы, конечно, такие, но ты, Стешка, вылитая бабка наша. Что ни говори, а гены – страшная сила. И не захочешь, а поверишь. Я, к сожалению, больше в отцовскую породу пошла, у меня их гены верх взяли, потому я такая вспыльчивая, рыжая и веснушчатая. А ты все унаследовала от бабки: и мудрость ее, и статность, и справедливость, и красоту…
– Ладно, – Степанида решительно встала с дивана, – спи, философ. Уж скоро светать начнет. А про Витьку своего подумай. Просто пойми: рано или поздно придется этот узел разрубить. И лучше раньше, а не то он тебя до греха доведет. Треснешь его по башке сковородой или ухватом, и сядешь лет на десять.
– Это уж точно, порою едва сдерживаюсь, – согласилась Катерина. – Ну, все, все. Иди, Стеша, поспи, и я попробую подремать. Хотя какой уж тут сон?
Рассвет незаметно подступал. Июньские ночи коротки, теплы и прозрачны. Они плывут над землею легко, торопливо и беззвучно. Спешат, понимая, что лето – не их пора. Лето – время длинного дня и долгого солнцестояния.
Над Заречным светало. Еще не проснулись птицы, не голосили бдительные петухи, не мычала отдохнувшая в хлеву корова, не растаял молочный туман над большой сильной рекой. Но самый краешек горизонта уже посветлел, посерел и наполнился серебристой прозрачностью.
Новый день стоял на пороге…
Глава 4
Едва солнце показалось за кромкой дальнего леса, как, Степанида, так и не уснув, решительно поднялась. Накинув халат и сунув ноги в растоптанные туфли, она на цыпочках пробралась к выходу и, выбравшись на крыльцо, облегченно вздохнула.
Не оглядываясь, вышла со двора, торопливо пересекла улицу и, пройдя несколько дворов, открыла калитку в один из них. Пройдя поспешно к дому, тихо толкнула дверь, и, оказавшись в темных сенях, остановилась в ужасе.
Разбросанные пустые ведра, грязные сапоги, сумки и кастрюли говорили о недавней баталии. Возле шкафа лежала разбитая банка, из которой высыпалась гречка. На лавке застыл бесформенной горкой сахар-песок, рядом дремала, подогнув под себя лапки, серая кошка.
Покачав головой, Степанида взяла оставленную на подоконнике скалку и, перешагнув порог горницы, осмотрелась. На полу возле стола спал полуодетый всклокоченный мужчина, который на вдохе басовито храпел, содрогаясь всем телом, а на выдохе дергал грязной босой ногой. В воздухе стоял густой алкогольный смрад, перемешанный с запахом соленых огурцов и квашенной капусты, засохшей на грязной тарелке, одиноко стоящей на столе.
– Ишь ты, а про закуску-то не забыл, – хмыкнула Степанида.
Перешагнув через мужика, она широко распахнула окно, выключила свет и подошла к крепко спящему человеку.
Долго смотрела на него, затем, тронув за плечо, громко скомандовала:
– Подъем!
Мужчина даже ухом не повел. Только на миг храп его затих, но уже через минуту раздался с новой силой. Тогда Степанида, сердито поджав губы, прошла на кухню, набрала в пустую трехлитровую банку холодной воды и, наклонившись над спящим, перевернула банку.
– Просыпайся, изверг! Ну? Подъем!
Мужик, замерев на мгновение, беспокойно завертел головой. Раскрыв рот, всхлипнул и опять отчаянно захрапел, перевернувшись набок.
– Так, понятно, – Степанида набрала еще воды в ту же банку и, вернувшись, опять опрокинула ее на лицо мужика.
Витька дернулся всем телом, дрыгнул пару раз грязной ногой, словно пустился вплавь, икнув, с трудом разлепил мутные красные глаза.
– Что? Что такое?
Степанида молча взяла его за шиворот насквозь мокрой рубахи, приподняла и, подтянув, прислонила спиной к дивану.
– Проснулся или продолжим плавание?
– Ты кто? – очумело выпучился на нее мужчина.
– Значит, не проснулся. Бедняжка. Тогда еще порцию принесу.
– Ты, Стешка что ли? – икнув, облизал мокрые от воды губы мужик.
– Вот, уже лучше. Жизнь все-таки возвращается в твое пропитое тело.
– Чего надо? – Витька попытался придать расплывшемуся от пьянки лицу ярость. – Ты чего тут хулиганишь? Тебя кто сюда пустил? Пошла вон, а то врежу!
– Врежешь, значит? А ну, попробуй, – Степанида, сморщившись, наклонилась к нему и схватила его за грудки. – Он еще угрожать мне будет! Ах ты, пьянь проклятая, я ж тебя посажу, будешь за решеткой сидеть!
– Иди отсюда, ведьма, – Витька подхватил с пола полотенце и швырнул в Степаниду.
– Ах, ты, погань, – Степанида, рассвирепев, подняла упавшее полотенце, сложила его вдвое и что было силы хлестнула по плечу мужчины. – Ты еще не понял, гад, что час расплаты настал?
Витька, не вполне владеющий своим телом, закачался от удара, как болванчик.
– Но-но-но! Ты руки-то не распускай.
– Ну-ка, смотри мне в глаза, – Степанида схватила его за мокрые волосы.
– Ну?
– Ты когда, плесень, перестанешь на жену руку поднимать? Я спрашиваю, доколе сестру мою обижать будешь? А?
Вдруг Витька замахнулся на Степаниду и, не достав ее лица кулаком, грязно выругался. Стеша, взбесившись, размахнулась и влепила ему оглушительную затрещину, и он, откинувшись, на секунду замер.
– Не сдох? – Стеша, отряхнув руки, наклонилась над ним. – Тогда дыши глубже и слушай меня.
Витька, поджав ноги, отполз подальше к дивану и затих, словно побитый пес. Степанида сжала кулак и, сунув его мужику под нос, громко и внятно спросила:
– Видишь, что это?
– Что? – Витька, мгновенно протрезвев, сдвинул брови.
– Не видишь?
– Ну, кулак.
– Запомни, гад, как он выглядит. Ты, видно, забыл, что в прошлый раз было. Напомнить, как лет пять назад после нашего разговора ты на коленях перед Катериной ползал, прощение вымаливал? Напомнить?
– Не надо, – отвернулся Витька.
– Значит, так. Если еще раз хоть пальцем тронешь Катерину, я тебя этим кулаком так измочалю, что будешь у меня десятый угол искать. Понял? И не остановлюсь, как в тот раз, сдам в полицию.
– А чего ты раскомандовалась? С какой стати? – уязвленное самолюбие не давало Витьке покоя.
– Ах, ты сморчок! Все-таки, наверное, хочешь еще раз со мной поговорить…
– Да чего ты ко мне пристала? – Витька сжался в комочек, подтянув ноги под себя. – Пять лет молчала, а сейчас опять взъелась?
– Надоело! Знаешь присказку, что сколько веревочке не виться, а конец все равно будет. Знаешь?
– Ну?
– Вот конец и настал. Хватит Катьке в синяках ходить. Я тебя предупредила: со свету сживу. Запомнил? Запомнил, спрашиваю?
– Отстань!
– Вижу, что понял. Молодец! Не все мозги пропил. Тогда вставай, умывайся и приводи дом в порядок. Ишь, как насвинячил, вонь развел! Нагадил, так убери за собой свое дерьмо. Да не вздумай на Катьке отыгрываться, я тебя из-под земли достану, от меня не спрячешься. Я теперь каждый день буду за тобой следить.
Степанида, помолчав, постояла, брезгливо глядя на понурого Витьку. Потом изо всех сил швырнула в него скалку и, яростно хлопнув дверью, вышла из дома.
Солнце рассеяло серую мглу короткой ночи, и над селом занялся яркий рассвет. То там, то здесь уже хлопали двери, слышались голоса хозяек, которые поспешно доили коров, торопясь проводить их в стадо.
Голосили запоздавшие петухи, бестолково суетились овцы и жадно причмокивали поросята, поглощая первую утреннюю трапезу.
Заречное просыпалось.
Степанида, войдя в дом, столкнулась с Катериной, уже собравшей с дивана постель. Подруга, стоя у зеркала, внимательно разглядывала свои синяки и, обернувшись, вопросительно глянула на Степаниду.
– Ты куда ускакала с утра пораньше?
– Вышла подышать. Такая погода, что петь хочется.
– Петь? – Катерина подозрительно прищурилась. – С чего бы это?
– Просто так. Утро такое прозрачное, тихое, свежее…
– Ничего себе, – удивленно хмыкнула Катя. – Странная ты какая-то. Ты совсем не ложилась что ли?
– Почему ж не ложилась? Подремала чуть-чуть. А ты куда собралась? Давай позавтракаем вместе.
– Нет, Стеш, пойду я домой. Душа болит. Да и корову надо доить, в стадо-то уже опоздаю. Наверное, придется самой догонять пастуха.
– Ну, иди, – усмехнулась Степанида. – Вижу, не сидится тебе на месте. Но если что – прибегай.
– Да уж, конечно, – Катерина улыбнулась. – Что бы я делала, если бы не ты, сестренка. Ладно, пойду. В доме-то, наверное, кавардак страшный.
Не успела Катерина выйти из горницы, как на кухню выплыла недовольная баба Галя.
– Прямо не дом, а проходной двор. Никакого спокойствия. Кто это у нас с утра так дверями хлопает?
– И тебе доброе утро, мамочка.
– Доброе-то доброе, – старушка подозрительно прищурилась. – Так что тут за сходка? Или ночевал кто у нас? Ты чего глаза отводишь?
– Мама, – Степанида изумленно уставилась на нее. – Какие глаза? Ты меня подозреваешь в чем-то?
– Не подозреваю, а интересуюсь, – баба Галя невесело вздохнула. – Я, может, мечтаю, чтобы хоть кто-то к тебе на огонек забрел. Не век же одной куковать. – Она артистично смахнула вдруг набежавшую слезу, но тут же, справившись с минутной слабостью, подмигнула опешившей дочери. – А, с другой стороны, чего горевать, да, Стешка? Чему, как говорится, быть, того не миновать.
Степанида давно привыкла, что мать, на радость окружающим, обладает удивительным качеством: не умеет долго находиться в плохом настроении. Постарев, пройдя сквозь тяжкие испытания, мать словно прожила положенную ей долю печали, до дна испила горестную чашу страданий, сполна отдала долг судьбе, забравшей у нее и мужа, и сына. Дожив до семидесяти восьми, баба Галя физически не могла бесконечно горевать и плакать. Не получалось.
Раньше Галина была сильнее и здоровее, потому себя и не жалела, но со временем ее словно подменили. Это трудно понять, но после долгих лет глубокого траура она будто напрочь отключила память. Вернее, ту ее часть, где концентрировались боль, страдания, скорби и печали. Ту часть сознания, где она до сих пор жила в трауре, тоске и отчаянии. Тот участок головы, который контролировал воспоминания, от которых она, просыпаясь среди ночи, умывалась слезами и рыдала до судорог.
Сейчас, в преклонном возрасте, баба Галя неосознанно расставила приоритеты так, что темная сторона ее жизни стала невидимой, далекой и неосязаемой. Наверное, сработал инстинкт самосохранения.
Теперь Галине стали жизненно необходимы простые земные радости, будничные забавы и утешения. Ей доставляли удовольствие соседские сплетни, легкие поучения, командирские замашки, семейные посиделки. Ей безумно нравилось кого-то вразумлять, вникать в чужие проблемы, злословить на скамейке, перемывать косточки молодежи и ужасаться современным нравам.
В жизни семидесятитрехлетней Галины теперь существовало только две страсти: дочь и внучка.
Дочь она любила мучительно.
Эта любовь оказалась испепеляющей: мать без конца делала дочери замечания, стремилась быть в курсе всех ее дел, вникала в мельчайшие детали ее отношений с людьми, особенно противоположного пола. Донимала Степаниду постоянными комментариями, жесткими упреками, язвительными уколами и резкими суждениями. Обожала стоять у дочери над душой, находить промахи, судачить и шептаться по вечерам.
Однако сор из избы никогда не выносила, но чувствовала себя в этих отношениях как рыба в воде. Еще больше баба Галя любила, когда вокруг нее начинали разворачиваться баталии, связанные с другими людьми, соседями и родственниками. Галина, дожив до такого преклонного возраста, считала, что ей теперь все можно, и стремилась, чтобы последнее слово в спорах со Степанидой непременно оставалось за ней.
Но такое обращение с дочерью мать позволяла только себе. Если же кто-то чужой пытался сделать ее дочери замечание или как-то задеть ее, воспринимала это как личную обиду, кидалась в бой, словно тигрица, искренне считая Степаниду образцом и примером для всех баб их огромного села. Втайне она гордилась Стешей и очень важничала, когда дочку хвалили.
Вторую свою слабость, внучку Ниночку, баба Галя любила по-другому: трепетно, нежно и безрассудно. Наперекор Степаниде, которая воспитывала девочку в строгости, бабка все позволяла любимой внучке, млела и таяла при ее появлении. Пекла пироги, встречала из школы, вышивала ей платки, вязала кофты и носки.
Когда девочка закончила школу и собиралась поступать, старушка целую неделю проплакала, пугаясь того момента, когда Ниночка покинет их дом. Заранее уже скучая, она ходила за Ниночкой хвостиком и не давала ей покоя.
Ниночка поступила, как и мечтала, в библиотечный колледж. После его окончания собиралась вернуться в Заречное и, очень тоскуя по родным, каждую субботу и воскресение проводила дома, благо город, где она училась, находился всего в сорока пяти километрах от села.
Нынешним утром баба Галя, разбуженная громким стуком двери, проснулась в дурном настроении.
– Ну, что молчишь? – встав перед Степанидой, въедливо поинтересовалась она. – Или секреты у тебя?
– Мама, – Степанида не скрывала досаду, – что ты с самого утра нервы мои мотаешь?
– Так говори, да и дело с концом! Ну? Кто это к нам приходил с утра пораньше?
– Мама, тебе бы в разведке служить, вот тогда бы страна спала спокойно!
– Ты мне зубы не заговаривай!
– Да я и не заговариваю. И секрета нет никакого – Катя здесь ночевала.
Галина сразу смекнула, в чем дело и, не скрывая огорчения, громко возмутилась:
– Опять? Вот паразит какой Витька! Надо же, не ценит своего счастья! Вот бросит его Катька, хлебнет тогда!
– Ой, мама, я тебя умоляю! Куда она его бросит? Если за столько лет не сбежала, теперь никуда не денется. Просто нельзя ему позволять руки распускать, а так-то пусть живут себе на радость.
Старушка задумчиво сложила губы трубочкой, почесала пальцем затылок и вдруг улыбнулась.
– А помнишь, Стешенька, каким он парнем был?
– Помню, – Степанида подняла на нее глаза. – Хорошим был.
– Да не просто хорошим, золотым! Веселый, озорной мальчишка рос. А каким кавалером по селу ходил? А? Любо-дорого. Загляденье просто! А Катьку как любил! Помню, как сейчас: поедет в поле, нарвет охапку васильков да ромашек, и ей на подоконник, пока она спит, положит. Помнишь?
– Да помню я, что толку? Смотри, что с ним стало!
– Вот что ты сухарь такой? А? – старушка недовольно сдвинула брови. – Ведь про какие красивые вещи мы говорим, а ты даже не улыбнешься.
– Чего без толку-то улыбаться? Повода нет. Катька вся в слезах, мужик ее на полу пьяный валяется. Тут не до смеха.
– А ты откуда знаешь? – напряглась старушка. – Признавайся!
– Да что тут признаваться? Ходила я к нему нынче.
– Да ну? И что?
– Ничего, – равнодушно пожала плечами Степанида. – Чуть не задушила его от злости.
– Хоть не покалечила ты его? – насупилась баба Галя. – Жив он? Не хватало еще отвечать за пьяного мужика. Ты ж у нас в ярости как тигрица! Ух!
– Господи! Что ты несешь, мама? – Степанида захохотала. – Да и откуда тебе знать? Вроде бы не было повода?
– Повода, конечно, не было, – довольно усмехнулась баба Галя, – а глаза-то у меня есть. Вижу, как сурова ты бываешь. Точно как прабабка твоя! Та тоже могла так хвост накрутить, что не сразу и в себя придешь.
– Что-то тебя с утра на воспоминания потянуло, – покачала головой Степанида. – Хватит болтать. Садись завтракай, а я пошла скотину кормить.
Стеша, взяв ведро, вышла из дома, а Галина, проковыляв по горнице, подошла к окну и, выглянув в него, довольно улыбнулась дочери в спину.
– Эх, красавица! Нет, что ни говори, а баба, моя Стешка, огонь! Не баба, а загляденье!
Глава 5
Заречное, старинное село, обосновавшееся два века назад по обе стороны широкой полноводной реки, теперь сильно разрослось. Но и в старину, и в нынешние времена оно всегда удивляло приезжих сказочным раздольем: безбрежные поля, леса с двух сторон, прозрачная березовая роща за околицей, колосящаяся пшеница, неспешная глубокая река и невероятные полыхающие закаты.
Просторы Заречного так привязывали к себе людей, что отсюда не уезжали даже в те смутные времена, когда молодежь, после развала Союза, повсеместно устремилась в города, а деревни дряхлели, ветшали и умирали.
В Заречном все сложилось по-другому. Почему? Никто не знал. То ли места эти никого не отпускали, то ли память предков была очень сильна, то ли люди здесь жили особенны. Но факт оставался фактом: село жило и разрасталось, несмотря на трудности и неурядицы, которые переживала огромная страна.
Большая средняя школа работала на полную загрузку: ни один из классов не пустовал, в каждом училось не меньше двадцати человек. Располагалась школа в тенистом парке, где деревья, по давней традиции, высаживали выпускники школы в День последнего звонка. Здесь, на радость учителям, ученикам и их родителям, красовались аллеи грациозных рябин, прелестных осин, тонконогих ив, королевских каштанов, кряжистых дубов. О деревьях дружно заботились все ученики, а возле каждой аллеи стояла табличка с номером класса и годом выпуска.
Село, спускаясь по косогору, изящной подковой обнимало правый берег реки. На левом, более крутом, дома отступали чуть в сторону от берега и стройными рядами подпирали густой ельник. Длинные извилистые улицы, начинающиеся у широкой площади с большой старой церковью, уходили вдаль, перемежаясь с перекрестками, проулками и проездами.
В Заречном любили все добротное: дома здесь строили каменные, крытые шифером или, реже, черепицей. Приусадебные участки, как повелось исстари, засаживали только плодовыми деревьями и ягодными кустарниками, обязательно при этом оставляя часть земли для грядок с овощами.
Хозяюшки Заречного традиции ценили и уважали, детям с младенчества прививали почитание и любовь к народным промыслам, передавали родовые секреты, учили вязанию и шитью. Как в старину их бабки и матери, современные сельчанки украшали окна своих домов вышитыми занавесками, а комнаты – наб