Тайный наследник для миллиардера

Глава 1

— Это не ребенок, а настоящий монстр! — полушепотом делится с нами Альбина, детсадовский методист. — У нее ни одна нянька дольше двух недель не выдерживает. Ну все теперь, кабздец нам, девочки.

Мы, я и Лизка, наш хореограф, смотрим туда, куда показывает Альбина. Я никакого монстра не вижу, вижу маленькую девочку со светлыми пышными волосами, заплетенными в две косички. Она стоит возле воспитателя и исподлобья следит за бегающими детьми.

— Почему сразу монстр? — заступаюсь за девочку. — Просто недолюбленный ребенок.

— Ой, Полинка, молчи! — машет рукой Альбина и с приклеенной улыбкой кивает поздоровавшейся с ней мамочке. — У тебя все хорошие, тебе всех жалко. А эта девчонка всего лишь разбалована до невозможности.

— Ты сама сказала, у нее нет матери, — возражаю, тайком разглядывая девочку, — может поэтому отец и растит ее как принцессу. Но без мамы и принцессам плохо.

— Ладно тебе, Альбина! — поддерживает меня Лиза. — Представляю, если бы ты была дочкой Тимура Арсанова. Своей короной все деревья вокруг бы посносила!

Мы с ней прыскаем в ладони, но Альбина не обижается.

— Ну уж нет, девочки, я на такое не подписывалась! — решительно мотает она головой. — Вы Арсанова видели? Имя ему Тестостерон, на кой мне хотеть к нему в дочки? Я не против сразу в кровать, но там в очередь станешь и не дождешься. Хоть бы в первую сотню втиснуться! Я слышала, абонементы в спортивный клуб, куда ходит Тимур, перепродают за бешеные деньги.

Сама не знаю, почему, но мне становится еще жальче маленькую дочку Арсанова.

— Иди в няньки к малой Арсановой, Альба, — советует Лизка, — а сама к папаше подкатывай. Он на тебя западет и женится, как в том турецком сериале, помнишь, ну как его? Забыла название.

— Ага, — мрачнеет Альбина, — думаешь, Арсанов смотрит турецкие сериалы? Это у турков в кино богатые мужики на няньках женятся, а в жизни такие сумасшедшие папки еще хуже своих деток. Чуть что, под зад коленом и привет.

Она осматривает меня с головы до ног.

— Вот Польку к ним можно. Она у нас бывшая модель, мечта любого отца-одиночки!

Я модель не бывшая, а несостоявшаяся — это раз. У меня есть свой сын — это два. Но я не вступаю в спор, ясно же, что Альбина болтает просто так. Предпочитаю сменить тему.

— Что с ее мамой? — спрашиваю. — Она умерла?

— Да нет, живая вроде, — пожимает плечами Лиза. — Может, свинтила от них?

— От Арсанова? Девочки, не смейтесь! — фыркает Альбина. — От таких по своей воле не уходят. Подозреваю, он сам ее выпер и материнских прав лишил. У Сони по документам нет матери, я лично видела. И нигде о ней никаких упоминаний, я весь интернет прошерстила. Про самого Арсанова инфы полно, про жену его — ни полслова.

Соня. Ее зовут Соня, София. Если бы у меня была дочь, я бы тоже назвала ее Софией.

— Может, он дочку у любовницы отобрал? — интересуется Лиза.

— А кто его знает, — вздыхает Альбина, — такой может все. Но как будто жена была, в интернете написано, в браке с такого-то года по такой, потом развод. Долго женат был, лет семь или восемь. А развелся четыре года назад. Выходит, как дочка родилась, так и развелся.

— Вполне возможно, кстати, — задумчиво говорит Лиза, — если у них детей столько лет не было.

— Да, так бывает, — соглашаюсь с ней, — когда у людей все есть, миллионы есть, квартиры, машины и дома, а детей нет.

— Если бы миллионы! — невесело вздыхает Альба. — Арсанов миллиардер. Уже год как.

— Я смотрю, тебя замкнуло на Арсанове, — толкает ее локтем в бок Лизка.

— Ну да, — подхватываю я, — изучила все начиная от жизнеописания и заканчивая состоянием счетов. Иди к нему биографом, Альбиш!

— Ой, девочки, — мечтательно закатывает глаза Альбина, — да я к нему и в уборщицы пошла бы. Обожаю таких мужчин. Он на тебя только смотрит, а ты уже течешь…

Мы обе переглядываемся и давимся от смеха.

— Чего вы? — подозрительно щурится Альба. — Пошлячки две. Таешь, я хотела сказать. Таешь, как мороженко.

Болтаю с коллегами в ожидании начала рабочего дня, а взгляд без конца возвращается к девочке. К Соне.

Она не подходит к детям, по-прежнему стоит возле воспитательницы и настороженно смотрит по сторонам из-под светлой челки. Точно так же ведет себя мой сын, когда напуган или расстроен. Может, поэтому меня это волнует?

Не отец девочки точно. Я незнакома с Тимуром Арсановым, о знакомстве с ним не мечтаю в отличие от Альбины. И больше, чем уверена, что даже если он со мной заговорит — в теории все возможно, ведь я буду заниматься с его дочерью иностранными языками, — то забудет о моем существовании, как только я исчезну из поля зрения.

Коллеги оставляют в покое Арсанова, а мне не дает покоя его дочь. Смотрю на поджатые губки и растерянный взгляд девочки — слишком взрослый взгляд для ребенка ее возраста.

Пусть меня простят отцы всего мира, но представить, как это без папы, я могу. Я сама выросла без отца, с отчимом, который отцом мне так и не стал. Мы с Бодькой тоже живем вдвоем почти пять лет, с самого его рождения.

Как нам ни бывает трудно, мы справляемся. Но когда я представляю, что у него нет меня, мне становится плохо.

Чтобы иметь возможность быть рядом с Богданом, я пришла работать сюда, в детский сад. Элитный, закрытый, потому что мне пообещали высокий оклад, а нам с сыном нужны деньги. Очень, очень много денег.

Деформация в области сросшегося перелома, нарушение двигательной функциональности, хромота и начинающаяся мышечная атрофия — медицинская карта моего сына под завязку забита такими записями.

Чтобы мой сын снова смог ходить, нужна операция. Я нашла клинику в Германии, нас готовы принять, но это очень и очень дорого. И я откладываю каждую заработанную копейку.

Конечно, мне хочется, чтобы у Богдана был отец, который его любит и переживает о нем так же, как я. От финансовой помощи я тем более отказываться бы не стала. Только это невозможно. Никак.

Бодькин отец не подонок и не мерзавец, который нас бросил. Мой сын — только мой ребенок, его отец не знает о нем. Потому, что я сама не знаю, кто отец моего сына.

Пять лет назад

— Попробуй, Полина, что ты теряешь? — Лео настойчиво двигает визитку по поверхности стола, а я смотрю на нее, как на жирного мохнатого паука — с ужасом и с ощущением полной безысходности.

— Ничего, Лео, — шепчу как зачарованная, — ничего, потому что уже все потеряла.

Мой мир рухнул два часа назад, когда я застала своего любимого мужчину с другой. И все эти два часа Лео пытается вернуть мне вкус к жизни с помощью лучших сортов кофе в кофейне напротив нашего агентства. Точнее, теперь уже моего бывшего агентства.

Настоящее имя Лео — Леонид, но всем по большому счету все равно. Лео так Лео. Он фотограф в модельном агентстве, где я работала до сегодняшнего дня. Лео лучше всех умеет подобрать ракурс, поймать кадр, и на его снимках я всегда получаюсь худая.

Но это не потому, что мы с ним дружим, он просто классный фотограф.

— Я не представляю, как это — продавать яйцеклетки, — выдавливаю с трудом. Лео выжидательно смотрит на меня и нетерпеливо теребит в руках зубочистку.

— А почему нет? — удивляется он. — Представь, что ты фермер, выращиваешь, к примеру, кукурузу. Часть оставляешь себе, а остальное продаешь. Это называется избытки, подруга, почему бы не поделиться избытками?

У приятеля все же получается вызвать у меня улыбку, хоть улыбка и выходит довольно жалкой.

— Какая кукуруза, Лео! Как это можно сравнивать?

— Неважно, — отмахивается он, — ну сколько ты используешь яйцеклеток за всю жизнь? Две? Три? А остальное пропадает. Вот и продай их людям, не жадничай.

— Но… — у меня даже слова поначалу нужные не находятся, — это же будут мои дети, Лео!

— Слушай, Полинка, — морщится он, — ну какие это дети? Это технологии, детка. Биотехнологии. Которые, кстати, помогают людям стать счастливее. А были бы все как ты, мир был бы другим. Несчастным.

Оживает экран, и я цепенею. Роберт. Он уже два часа пытается дозвониться, а у меня не хватает духу отправить его в черный список.

Роб был для меня всем. Моим продюсером. Моим любимым мужчиной. Он стал моим первым. Он называл меня своим ангелом после того, как я получила допуск к кастингу «ангелов» для «Victoria’s Secret» — им мои параметры подходят идеально. Восемьдесят пять/пятьдесят девять/восемьдесят пять при росте сто восемьдесят один сантиметр.

И сегодня он предал меня с той, которую я считала подругой.

В агентство я пришла раньше, в университете не было пары, и до съемок оставалась уйма времени. Не стала звонить Роберту, захотела сделать сюрприз. Прошла в его кабинет, а там оказалось, что сюрприз ждет меня. В виде Роба с расстегнутой ширинкой и Дарины, стоящей перед ним на коленях.

Я даже не сразу сообразила, стояла и смотрела на них, а они меня не замечали, так увлеклись. Повернулась и пошла обратно, не чувствуя под собой ног. Роберт догнал меня на выходе.

— Подожди, малыш, ты все не так поняла, — он держал меня крепко, а мне казалось, если отпустит, я рухну безвольной куклой. — Не надо так серьезно относиться, это обычный рабочий процесс.

— Не трогай меня, Роб, — попыталась отцепить его пальцы.

— Не дури, Полина. Я просто расслабился, смотри на это шире. Ты все равно моя малышка…

Только когда запекла ладонь, я поняла, что ударила Роберта. Со всего маху приложила его по щеке, будто хотела передать с этой пощечиной всю свою боль.

— Я. Не. Твоя, — процедила и оттолкнула опешившего мужчину.

— Ах вот как, — мстительно сузил он глаза, — ну тогда забудь о контракте, святоша. Зачем ты пришла в модельный бизнес? Иди в монашки и там ищи себе такого же. И о Нью-Йорке забудь, туда Дарина поедет…

Он еще что-то говорил, но я уже не слышала. Шла, не разбирая дороги, пока меня не поймали в шаге от проезжей части.

— Куда на красный? — Лео оттянул меня от перехода и увел в кофейню. Там и выдвинул предложение стать донором биоматериала для частного репродуктивного центра.

Сбрасываю звонок и блокирую контакт, сохраненный в базе как «Любимый». Надо переименовать…

— Откуда у тебя их визитки? — спрашиваю, чтобы Лео не начал рассуждать о полигамности мужчин. Это его любимый конек.

— Они давно у нас пасутся на самом деле, — отвечает приятель, — подбирают базу. Клиника очень крутая, там богатые люди обслуживаются. А они хотят красивых детей. И требования к донорам у них высокие. К примеру, многим важен интеллект, знание языков, привычки и хобби. Считается, что это все может передаваться генетически.

— Ты серьезно, Лео? — переспрашиваю шокировано, для меня это за гранью. Как можно выбирать ребенка, будто мебель в магазине?

— Вполне. Это ты еще не сталкивалась с рынком эмбрионов, Полька, вот где самый трэш!

— Разве это трэш, Лео? Это дикость и уродство!

— Это биотехнологии, детка, еще раз повторюсь. Людям нужны дети, тебе нужны деньги. Люди готовы платить деньги — оп, и клиника вас сводит. Дальше все зависит от тебя, дорогая, — Лео откидывается на спинку диванчика и машет баристе. — Дайте нам еще два моккачино.

— Я все, — отрицательно качаю головой, — меня уже от кофе тошнит.

— Тогда белый чай. Белый же? — заглядывает в глаза Лео, и я устало соглашаюсь. — Сделайте нам на две чашки.

Кладу голову на сложенные на столе локти и перевариваю сказанное приятелем. Это правда, мне нужны деньги, и я надеялась заработать их показами. Контракты дали бы мне возможность продолжить учебу за границей. Британия или Швейцария, я еще не выбрала, но больше склонялась к Лондону. А Роб пообещал сделать так, что со мной не станет работать ни одно агентство.

Но ведь я могу сама поехать на кастинг, без Роберта. Портфолио у меня есть, и Лео поможет с новыми фото. Только на поездку тоже нужны деньги, они везде нужны. Неухоженная модель будет востребована разве что для съемки дешевых рекламных роликов. Так что…

— Ладно. Схожу, посмотрю, что там, — беру визитку двумя пальцами, будто она меня укусит. — Если не понравится, уйду.

— И правильно, — соглашается Лео, — попытка не пытка. Пробуй, Полинка, кто стучится, тому и открывают.

Глава 2

— Проходите, Ольга Ивановна вас ждет, — в приемной меня встречают с улыбкой, а я так и не придумала, зачем могла понадобиться главному врачу центра репродуктивной медицины «Эдельвейс».

Прохожу в кабинет, сажусь в удобное кресло. Смотрю вокруг с интересом и некоторым опасением. Сама не знаю, что ожидаю увидеть. Колбы с заспиртованными человеческими зародышами? Или замороженные эмбрионы?

Но ничего такого здесь нет, обычный кабинет руководителя с дорогим интерьером. Здесь во всей клинике так — много белого глянца и стекла. Везде стерильная, безупречная чистота, поверхности сверкают в прямом смысле слова.

О том, что я в кабинете главврача, говорят разве что рекламные буклеты с логотипом клиники и несколько постеров с детьми.

— Здравствуйте, Полина, я очень рада, что вы откликнулись на мою просьбу, — Ольга Ивановна выглядит так же безупречно, как и ее клиника. — Вы догадываетесь, о чем я хочу с вами поговорить?

— Если честно, то нет, — признаюсь чистосердечно, — не имею ни наименьшего понятия.

— Тогда я, с вашего разрешения, поясню. Наш центр славится не только технологиями, — она глянула на меня как будто я заваливаю экзамен, — наша клиника делает все, чтобы каждый пациент получил желаемый результат в максимально полном объеме. Вы догадываетесь, что я имею в виду?

— Нет, — честно отвечаю я.

Я правда не догадываюсь. Я пришла сюда три дня назад, заполнила анкету, меня поблагодарили и отправили домой. Сказали, что позвонят.

Позвонили вчера и сказали, что меня хочет видеть главный врач клиники. Причину не назвали, я и не расспрашивала. Хотя…

— Может, вам нужна модель для рекламы «Эдельвейса»? — осеняет меня, но Ольга Ивановна отрицательно мотает головой.

— Нет, не для рекламы. Вы же понимаете, что клиенты «Эдельвейса» — это очень и очень состоятельные люди? — смотрит на меня выжидающе и повторяет с нажимом: — Очень и очень!

— Конечно.

— А теперь представьте, что эти люди хотят воспользоваться услугами нашего центра. И услуги эти связаны не только с оплодотворением. Помимо этого, у нас действует программа суррогатного материнства, и спектр предоставляемых услуг в этой сфере весьма широк.

Я помалкиваю, потому что до сих пор не могу понять, к чему она клонит.

— Поверьте моему опыту, Полина, у людей, которые хотят воспользоваться услугами суррогатной мамы, требований столько, что мы иногда впадаем в ступор. Но несмотря на это, стараемся всех их удовлетворить. Этого требует престиж и деловая репутация, даже если мы, — тут она прокашлялась, — как бы выразиться поделикатнее, не всегда следуем установленным ограничениям. Зато и контракты такие имеют стоимость на порядок выше…

— Что вы хотите мне предложить? — перебиваю увлекшуюся Ольгу Ивановну.

— Я хочу предложить вам стать суррогатной мамой, — она мигом переключилась и даже тон сменила на более деловой. — С самой высокой оплатой контракта в истории нашей клиники.

В кабинете повисает тишина. Я поначалу пытаюсь оправиться от шока, а потом начинаю напряженно думать. Ольга не мешает, молча крутит в руках карандаш и наблюдает за мной.

Я на такое не подписывалась. Мало того, я еще даже не решила, собираюсь ли быть донором биоматериала. Думала осмотреться и на месте принять решение. Так что тема суррогатного материнства даже не поднималась.

— А разве наличие одного ребенка не является обязательным условием? — припоминаю что-то знакомое из фильмов и книг.

— Я уже говорила, что мы стараемся удовлетворить любое пожелание клиента, — мягко объясняет Ольга, — и если заказчики хотят, чтобы ребенок был первым, то всегда можно пойти навстречу. Мало того, у нас бывают случаи, когда обязательным условием есть девственность суррогатной мамы перед пересадкой эмбриона.

— И что? — спрашиваю шокировано.

— Мы находим исполнительниц, им хирургическим путем вскрывают девственную плеву и подсаживают эмбрион. В итоге заказчик получает желанного малыша, а суррогатная мама за полученный гонорар покупает квартиру и машину. Полина, — она доверительно наклоняется ближе ко мне, — причины, по которым люди желают воспользоваться чужой маткой для вынашивания своего ребенка, далеко не всегда носят медицинский характер. И, как я сказала, там действует совсем другой ценник. У меня как раз сейчас есть заказчица, которой вы в роли суррогатной мамы подходите идеально. Вот поэтому вы здесь.

— Но… Но… — беспомощно хлопаю глазами, а Ольга Ивановна не сводит с меня внимательного взгляда.

— Вы подумайте, Полина, — она что-то быстро пишет на листке бумаги и двигает по столу ко мне, — здесь сумма, которую она предлагает в качестве гонорара. Сюда не входит содержание и покрытие всех расходов во время беременности.

Смотрю на сумму, написанную на листе, и стены кабинета опасно шатаются, а пол и вовсе исчезает из-под ног.

Этих денег хватило бы на все. Полностью на все обучение. Плюс перелет и несколько месяцев вполне безбедного проживания, это если в кампусе. На остальное я заработаю сама, даже если никогда не стану «ангелом» для «Victoria’s Secret».

От открывшихся возможностей начинает кружиться голова. Но потом приходит мгновенное отрезвление.

— Ребенок. Что я буду делать с ребенком?

Похоже, я задаю этот вопрос вслух, потому что Ольга с неизменной доброжелательностью отвечает:

— Но это будет не ваш ребенок, Полина. Вам не придется думать, что с ним делать. С вами будет работать психолог, который научит вас относиться к тому, что будет у вас в животе, как к чужой собственности, для которой вы лишь временное пристанище. Дом. Поверьте, это проверенные методики, которые очень хорошо работают.

Облизываю вмиг ставшие сухими как пергамент губы.

— Если я соглашусь, то?..

— То мы, во-первых, проведем полное обследование за счет заказчика. Во-вторых, вы пообщаетесь с ней — естественно, анонимно. Вообще, весь процесс будет максимально закрытым и непубличным. Ну и, если вас обеих все устроит, зайдете в программу.

Поднимаюсь на задеревеневших ногах.

— Мне надо подумать.

— Конечно, Полиночка! Думайте. Но не забывайте, что второго такого шанса может не быть.

— Какого такого?

— Видите ли, есть люди, которые верят, что ребенок наследует не родительский геном, а перенимает многое от выносившей его женщины. С научной точки зрения это не выдерживает никакой критики, но на практике… Чего только мы не видели в нашей практике, — неожиданно говорит она совсем другим тоном и машет рукой. — Так что именно вас выбрала наша клиентка, и я бы очень советовала вам не упускать этот шанс.

Меня даже не хватает, чтобы нормально попрощаться. Вываливаюсь из кабинета и спешу к выходу, потому что здесь мне ощутимо не хватает воздуха, чтобы нормально дышать.

* * *

— Не понимаю, почему ты делаешь из этого такую трагедию, — Дарина сидя на подоконнике наблюдает, как я собираю вещи. — Надо ко всему относиться проще.

Я не отвечаю, молча запихиваю вещи в чемодан. Замечаю, что вещей стало втрое больше — некоторые бренды после показов дарили нам демонстрационные образцы.

С Дарой мы познакомились при подготовке мероприятия, посвященного открытию бутика известного бренда. У нас схожие параметры, поэтому нас обеих отобрали организаторы. Потом были съемки, потом еще показы, так и подружились.

Мы с ней вдвоем снимали однокомнатную «студию». У меня особые отношения с отчимом, поэтому, как только я стала зарабатывать, сразу съехала на квартиру. Самой платить было дорого, и квартиру я сняла в складчину с Дарой.

С Дарой комфортно, даже находясь в одной комнате мы умудрялись друг другу не мешать. Зато когда нужно, она умела поддержать, и при этом никогда не лезла с советами и не грузила. И в нашей квартире-студии такие огромные окна с удобными, широкими подоконниками…

— Ты можешь со мной не разговаривать, — продолжает Дара, — но знаешь, я бы на твоем месте, если бы вошла и засекла Роба с телкой, быстро закрыла дверь и сделала вид, что ничего не видела.

Выпрямляюсь и смотрю на бывшую подругу. Меня будто простреливает — а ведь правда, если бы я сделала вид, что их не видела, я бы не потеряла подругу. Роб для меня в любом случае умер.

Сердце давит от боли, я даже глаза закрываю. Я не смогла бы делать вид, что ничего не случилось. И больше не смогла бы ей доверять.

— Зачем ты это сделала? — спрашиваю негромко, чтобы не было заметно, как у меня дрожит голос. — Ты же знаешь, как я его любила.

— Знаю, — Дарина слезает с подоконника, достает из холодильника сок и наливает в стакан. Бросает лед и поворачивается ко мне. — Мне позарез нужны контракты, Поль. Это тебе хорошо, у тебя тут родители, и любовник денег подбрасывает. А мне помощи ждать не от кого. И если ты не хочешь знать, что Роберт имеет все, что шевелится, кто тебе виноват? Ты понимаешь, что не я, так кто-то другой? Кто угодно. Ему никто не отказывает, никому не нужны проблемы. От нас не убудет, а трудности, которые может создать Роб каждой из нас, могут стоить карьеры.

— Что он может сделать, если мы сами подписываем контракты? — непонимающе смотрю на Дару.

— Да что угодно, — пожимает плечами Дарина, — сказать, что ты неадекватна, непунктуальна, склонна к булимии. Что ты сидишь на наркоте. Ты и знать не будешь. Проще пять минут поработать с Робертом-младшим и быть в шоколаде. Должна сказать, он у него впечатляющий, я бы тебе даже позавидовала, если бы не знала, сколько там было желающих.

До меня доходит, что она имеет в виду, и кровь приливает к щекам. Господи, неужели она говорит правду, а я была настолько слепой и наивной? Как же они смеялись надо мной, наверное…

Дарина все читает по моему лицу и хмыкает, отпивая сок.

— Ясно. Для тебя это новость. Ну прости, — разводит она руками, и я застегиваю чемодан. Вышло вместе с ним еще две объемные сумки.

Вызываю такси по приложению и тащу сумки к двери.

— Ты уверена, что не передумаешь? — спрашивает Дара, когда я открываю дверь. — Ну нормально же уживались! Так не хочется кого-то искать, а сама я не потяну.

— Ничего, — говорю, вытаскивая сумки на площадку, — тебя теперь контрактами засыплют, не будешь успевать.

Она что-то говорит в ответ, а я бросаю ей ключ и захлопываю дверь. И представляю, как захлопываю дверь в сердце, за которой остались любовь к мужчине и вера в женскую дружбу. Придавливаю ногой и несколько раз проворачиваю ключ.

* * *

— А чего ты с сумками? — спрашивает мама, когда я втаскиваю их в узкий коридор. — Опять на съемки едешь?

— Мам, я поживу дома немного, у меня пока с работой проблемы.

— Так что, ты теперь нам на шею решила сесть? — спрашивает отчим, выглядывая из-за маминого плеча.

— Вова, подожди! — отмахивается мама. — Поль, но у нас же негде, Андрюшка в своей комнате, мы с Вовой в зале. Нет, ну несколько ночей ты можешь, конечно, на кухне переночевать. Но жить…

— Разве я не могу в Андрея комнате пожить, мам? Я же оплачивала все это время за себя коммуналку, — пробую возразить.

— Поля, ну что ты такое говоришь! — всплескивает мать руками. — Андрюшка учится, ты будешь ему мешать.

— А прописка у тебя просто так нарисована, за бесплатно? — снова влезает отчим.

— Вовка, ну не горячись ты, — уговаривает его мама, — я сама с дочкой своей разберусь.

— Знаю я, как ты с ней разбираешься, — бубнит отчим, — все ей позволяла, теперь вон задом крутит перед людьми. Столько работы, иди не хочу, вон у нас кассиры в супермаркет нужны, хоть завтра на стажировку.

— И правда, Поль, — поворачивается ко мне мама, — может, пускай Вова за тебя поговорит?

— Я же учусь, мам! — не верю своим ушам. — Как я буду там работать?

— Так за ночную смену доплата идет, удвоенный оклад, — сообщает отчим, и я прислоняюсь к стенке.

— Хорошо, — говорю устало, — я недолго поживу, обещаю. Хоть на кухне. Но сегодня мне совсем некуда идти.

Поздно ночью, когда все засыпают, давлюсь слезами, лежа на раскладушке в проходе кухни. Если бы отец не погиб, мать никогда бы не вышла замуж за этого урода Вовку.

— Папочка, ну почему ты меня бросил? — шепчу, вытирая щеки. — Ты мне так нужен…

Отец работал в государственной службе чрезвычайных ситуаций и погиб на пожаре, когда на спасателей обрушилось горящее здание. И если бы можно было загадать желание, я бы загадала, чтобы отец остался жив, и даже не стала бы просить, чтобы вместо него здание обрушилось на отчима.

Глава 3

Пять отказов подряд на разных кастингах наводят на мысль, что Дарина была права — Роб если и не всесилен, то как минимум у него есть возможность испортить мне жизнь.

— Дочка, ну что там у тебя с работой? — интересуется мама. — Может, пойдешь в супермаркет? Сними корону, ну в кого ты уродилась такая?

— Мам, — возражаю устало, — проблема не в супермаркете. Просто там я никогда не заработаю себе на учебу.

— А она тебе нужна, эта учеба? Кому-то и на кассе надо сидеть. Не всем надо высшее образование, можно быть хорошим сантехником.

— А Даньку ты тоже сантехником отправишь работать?

Мать возмущенно вскидывается.

— Что ты сравниваешь! У него есть отец, а тебе пора за ум браться.

Не дослушиваю и выскакиваю из дома. Иду в агентство, хочу поговорить с Робертом, все же не хочется до конца верить, что он оказался таким мстительным. Тем более, что мстить, если по-хорошему, там должна я.

На ресепшене меня встречает Лео и тревожно вглядывается в мое лицо.

— Что-то ты, подружка, себя ушатала. Под глазами круги, это никуда не годится, Полина.

— Роберт у себя? — спрашиваю приятеля.

— Не было еще, но скоро должен быть, я его тоже жду.

В подтверждение его слов открывается дверь, и в холл входит Роб с незнакомой девицей, повисшей у него на руке. Уговариваю сердце не прыгать и смотрю ему в глаза. Поражаюсь, как этот человек мог казаться мне ближе и роднее всех на свете.

Абсолютно чужие холодные глаза. Правда, на какое-то мгновенье там мелькает прежний, «мой» Роб. Но очень быстро исчезает, и выражение его лица выражает полное равнодушие.

— Полина? Что ты здесь делаешь?

— Я пришла поговорить. Я ненадолго.

Кивком головы он указывает мне в сторону своего кабинета. Идет за мной, девица теряется где-то по дороге.

Заставляю себя не содрогнуться, когда оказываюсь у открытой двери — перед глазами встает картина, которую я увидела здесь в свой последний визит.

— Проходи, Полина, не стой на пороге, — слышу сзади негромкое и понимаю, что я замерла в дверях с закрытыми глазами.

Торопливо прохожу внутрь и поворачиваюсь к бывшему любимому мужчине. Пусть я себя обманываю и где-то в глубине души он все еще любимый, уверена, что сумею с этим справиться.

— За что ты мстишь мне, Роберт? Я не имею к тебе никаких претензий, почему они остались у тебя? — спрашиваю его, а взгляд выхватывает свисающие на лоб темные пряди, прямой нос, очерченные губы.

В груди сжимается — я все еще люблю его, как бы я себя ни обманывала. Он сверлит меня колючим взглядом, от которого хочется спрятаться, и я непроизвольно обхватываю себя за плечи.

— Ты ушла от меня, Полина, — отвечает он, и я понимаю, что он едва сдерживает ярость, — а я тебя предупреждал. Просто так для тебя это не пройдет.

— Чего ты добиваешься? — спрашиваю тихо. — Чего ты хочешь, Роб?

— Чего я хочу? — опасно сужает он глаза. — А ты догадайся. Я столько труда в тебя вложил, столько сил. Ты сама разве не знаешь, с кем Европа работает? Твои параметры — подарок природы, все эти коровы только на Китай да на Сингапур годятся. Я уже все распланировал, со многими договорился. А ты все похерила, все. Ничего не пожалела. Ну пришла, ну увидела, надо было сцену устраивать? Да, я не подумал, что тебе будет неприятно, не догадался дверь закрыть. Так сделала бы вид, что ничего не видела. Я допускаю разумную ревность, но если хочешь достичь чего-то в жизни, ты обязана уметь контролировать эмоции.

— Что…Что ты такое говоришь, Роб? — обрываю его, не в силах больше это слышать. — Ты же знаешь меня! Я тебе сразу сказала, что для меня самое страшное — это измена. И что измену я простить неспособна физически. Ты все это знал. Знал и наплевал.

— Так значит? — цедит он. — Ну что ж, тогда давай, проси прощения за то, что я столько времени на тебя убил. И столько потерял. Как это делать, ты знаешь, ну и видела сама. У тебя неплохо получалось. И тогда я, возможно, передумаю. Давай, чего стоишь?

Он указывает глазами вниз и берется рукой за ремень. Смотрю неверяще в серые, ледяные глаза, и меня окутывает настоящий арктический холод.

Молча разворачиваюсь и выхожу, прикрыв за собой дверь.

— Полина! — слышу вслед яростное, но быстро иду, физически ощущая, как с каждым шагом отдаляюсь от даже самой призрачной возможности вернуться в модельный бизнес.

И когда закрываю дверь, касса супермаркета мне кажется намного ближе и реальнее подиума с фотостудией.

* * *

Сама не знаю, почему не сплю. Наверное, потому что мозг отказывается отключаться, находясь в постоянном поиске решений и изобретя способы заработка денег.

Я даже попробовала одолжить их у мамы. Но нарвалась на длинную лекцию о том, что в девятнадцать лет мама ни на кого не рассчитывала, только на себя. И мне тоже пора снять корону и поискать более приземленную работу.

Слышу осторожные шаги — кому-то захотелось пить? Но у каждого в комнате есть бутылка воды. Туалет в другой стороне, так что кто-то идет именно на кухню.

Не успеваю опомниться, как слышу надрывное пивное дыхание и чувствую, как по телу шарят чужие руки.

— Поля, Полька, какая же ты стала, — шепчет отчим исступленно, и меня начинает подташнивать.

— Мама! — кричу изо всех сил. — Мама, помоги!

— Молчи, стерва! — наваливается на меня отчим, и я кричу еще громче.

Включается свет, в кухню влетает мать в ночнушке и с всклокоченными волосами.

— Я упал, — кричит отчим, — а она стерва бешеная! Орать начала, кусаться. Сколько она здесь будет проход в кухню загораживать? Ну никаких сил нет!

— Мама, он лез ко мне под пижаму! — пытаюсь возразить, но натыкаюсь на прищуренный взгляд матери.

— Вова прав, ты неблагодарная, избалованная девчонка, отвечающая злом на добро. И попробуй только заикнуться, что он к тебе приставал!

…Через час я обнаруживаю себя в номере недорогой гостиницы, куда я приехала вместе с чемоданами. Сижу на этих чемоданах и реву.

Номер стоит дешево, но мне моих сбережений хватит совсем ненадолго. И как только наступает утро, я набираю телефон, который за ночь пыталась стереть из контактов раз двадцать.

— Ольга Ивановна, вы? Доброе утро, это Полина. Князева. Ольга Ивановна, я согласна.

* * *

— Я решила встретиться с вами, Полина, хоть это и не входило в мои планы. Сами понимаете, тема слишком деликатна и конфиденциальна, — женщина ненадолго замолкает, а я жадно ее рассматриваю, хоть скажу честно, без особого результата.

Лица собеседницы не видно, она в медицинской маске. Да еще и в полутемной комнате, чтобы свет падал только на меня. Но судя по голосу, женщина молодая, а по одежде — очень и очень обеспеченная.

Я хоть и недолго пробыла в модельном бизнесе, но различать луки mass-market от luxury научиться успела. Здесь все «лакшери». Если не haute couture.

До этого мы с заказчицей — так мне предложили называть мать ребенка, которого я должна выносить — связывались только по телефону. Она сама позвонила сразу после того, как я дала согласие на участие в программе.

Надо отдать должное, мне сразу было предложено переехать в отдельную квартиру, плюс на карту поступила приличная сумма денег.

— Но я же еще ничего не сделала! — честно попыталась я отказаться, но юрист заказчицы, Андрей, объяснил, что оплата будет поступать пошагово. За каждый плановый этап.

— Сейчас вы получили деньги за предварительное обследование. Это рутинные и не всегда приятные процедуры, которые требуют определенных ограничений. Вот они вам и оплачиваются, так что все в порядке.

Ну раз он так говорит, значит беспокоиться не о чем. Деньги я буду собирать, чтобы в итоге накопить сумму, достаточную для учебы. И пока что ничего безвозвратного со мной не происходит.

Зато я могу не думать о съемках, о контрактах и об отчиме.

Квартира — вообще мечта. Просторная, с панорамными окнами и лоджией-террасой. С полным набором бытовой техники и клинингом по желанию. Хоть каждый день.

Я прошла предварительное собеседование с психологом, который оценил, насколько я поддаюсь терапии и насколько восприимчива к методикам дистанцирования. А для меня и так все очевидно.

Я не должна эмоционально привязываться к ребенку, поэтому моя задача не допустить восприятия содержимого живота как ребенка. Ничего сложного.

— Вас все устраивает? — тем временем журчит голос заказчицы, и мне его звучание напоминает мурлыканье кошки. — Район, местоположение дома, квартира? Если нет, скажите, мы сменим.

— Нет, спасибо, меня все устраивает, — спешу заверить собеседницу. — Может, вы назовете мне какое-нибудь имя, любое, чтобы я могла к вам обращаться?

— Хм… — на миг задумывается собеседница, — ну, пускай это будет Анна. Вас устроит?

— Да, конечно, Анна.

— Прекрасно. Вы мне нравитесь, Полина. Еще на фото понравились и в записи. Вы не представляете, скольких претенденток я просмотрела. Сотни.

— Вы так говорите, будто мы с вами на кастинге, Анна, — вырывается против воли, и я спешу загладить оплошность. — Генетически это будет ваш ребенок, ваш и вашего мужа. Я всего лишь временный домик для вашего малыша.

Мне вдруг ужасно хочется уснуть и проспать все девять месяцев, пока во мне будет расти чужое дитя. Проснуться, когда все закончится, чтобы не помнить ничего. И никого.

— И все же я верю, что наш сын может что-то перенять от вас, Полина. Я много перечитала материалов, в том числе зарубежных, репродуктивные технологии не так хорошо изучены. И еще я верю, что в каждом случае свою руку прикладывают высшие силы. Как и должно быть в создании человека. А при таком развитии событий может быть что угодно.

— Сын? — удивленно переспрашиваю. — Почему сын? Это может быть девочка, похожая на вас. Или на вашего мужа.

— Нет, я очень надеюсь, что это будет именно сын. Моему мужу нужен наследник, он многого достиг, и как всякий обеспеченный человек хочет, чтобы было кому все передать. А так случилось, что я родить не могу.

Не верю своим ушам. Я не ослышалась? Она сказала «моему мужу», не «нам». Что за странные отношения в этой семье? Впрочем, мне до них не должно быть никакого дела, их ребенок — их проблемы. Но в душе уже ворочается что-то неуютное и тревожно звенит колокольчик. Вдобавок возникает неожиданная острая жалость к малышу.

Сама себя одергиваю и даже злюсь. Стоп, Полина, опомнись! Это их ребенок, только они несут за него ответственность. А ты всего лишь дом. Инкубатор. Емкость.

К счастью, Анна — приходится называть ее так — не замечает моих метаний и продолжает говорить.

— Свой выбор, Полина, я могу объяснить только тем, что это будущий ребенок сам вас выбрал. Не буду скрывать, наш случай сложный. Вам девятнадцать, у вас нет детей, а я конечно же предпочла бы иметь дело с уже рожавшей женщиной. Поскольку в законе это условие прописано достаточно определенно, нам пришлось найти другое решение. И оно заключается в том, что вы подписываете договор с клиникой об услуге ЭКО с использованием донорской спермы.

Я молчу, переваривая услышанное, а Анна говорит, не останавливаясь.

— Сумму контракта вам озвучивала Ольга, и это только оплата услуг. Она разбивается на три части, оплата производится в конце каждого триместра. Все потребности в течение беременности оплачиваются отдельно. Это очень большие деньги, Полина.

Опускаю голову. Они не очень большие. Они огромные.

— И, по сути, в течение беременности вам выплатят все. За исключением третьей выплаты, ее вы получите только после родов. И еще, — голос Анны становится сухим, будто щелкает затвор огнестрельного оружия, — самое важное — конфиденциальность. Никто, я подчеркиваю, НИКТО не должен знать об этом контракте. Моральные издержки я тоже вам компенсирую, но все ваши родственники и знакомые должны считать, что это ваш ребенок. А еще лучше будет, если вы максимально сузите круг общения на время беременности.

Заставляю себя кивнуть, потому что во рту становится сухо, а внутри раздается целый перезвон тревожных колокольчиков.

Это потому, что я волнуюсь. Потому что в глубине души все еще считаю это недопустимой дикостью. А главное, жалость к несуществующему пока малышу никуда не девается. Приходится затолкать ее подальше туда, где лежат аккуратно сложенные «ангельские» крылышки от «Victoria’s Secret».

Конечно, я справлюсь, зря что ли на мне полдня испытывали методики дистанцирования? Я буду думать о том, что через каких-то девять месяцев моя мечта станет реальностью, я стану студенткой вуза в Британии, как и хотела. А ребенок, который поживет во мне некоторое время, станет утешением для бездетной Анны и ее богатого мужа.

Но даже распрощавшись с Анной не могу отделаться от ощущения, что этот малыш для нее не цель, а средство. Такое же, как и я. И мне снова становится его жаль.

Глава 4

— Князева! — слышу удивленный возглас. — Ты что здесь делаешь?

Оборачиваюсь и вижу у входа в клинику Лену Харину, бывшую одноклассницу. Она улыбается и радостно машет, и я тоже машу в ответ, навешивая улыбку. Я внутри напряжена, так что улыбка получается немного натянутой, но Ленка как будто не замечает.

После девятого класса она ушла в медицинский колледж, поэтому я не удивлена, что вижу ее в клинике. Скорее, я не ожидала встретить одноклассницу именно в этом медцентре.

Судя по ее изумленному взгляду, она меня тоже. У нас у обеих не те доходы.

— Я пришла на обследование к… доктору Ермаковой, — заглядываю в напоминалку в телефоне, проверяя, не перепутала ли я фамилию доктора.

— К Татьяна Валериевне? — восклицает Ленка. — Так я у нее работаю медсестрой.

— Ты уже закончила колледж?

— Доучиваюсь. Меня сюда устроила мамина знакомая, я недавно работаю. Можно сказать, сейчас на испытательном сроке. Идем, — кивает она на стеклянную дверь, и мы вместе входим в прохладный холл медицинского центра.

Вокруг все та же стерильная чистота и глянец. Мне нужно в регистратуру, хотя здесь это, скорее, ресепшн — стильная стойка с улыбающимися девушками-администраторами.

— Поль, я пойду, — торопится Ленка и добавляет, понизив голос: — Давай не показывать, что мы знакомы. У нас все помешаны на конфиденциальности. А после смены можем встретиться и поболтать.

Согласно киваю и направляюсь к администраторам. Конфиденциальность — это как раз то, что мне нужно. Я предварительно подписала целый пакет документов, на это ушло полдня. И одним из первых было как раз обязательство о неразглашении договоренностей.

Оформляю карточку и иду в кабинет доктора. Ермакова мне нравится, ее подход точно такой, как и у психолога, с которым мы начали работать: все процедуры, которые нужно пройти — всего лишь рядовое рутинное обследование. И любые мысли о предполагаемом ребенке от себя лучше отгонять.

По результатам обследования будет видно, подошла я им или нет. Пока ничего для меня незнакомого не происходит — анализы, ультразвуковое исследование, походы по врачам. Но здесь это организовано так удобно, что я не испытываю никакого дискомфорта.

В университете началась сессия, но график посещений клиника полностью подстраивает под меня. И скажу честно, если бы я в самом деле нуждалась в их услугах, о таком сервисе можно было бы только мечтать.

— Как тебя взяли на работу, если ты еще не закончила колледж? — спрашиваю Ленку, втягивая через трубочку молочный коктейль.

У меня сейчас специальная диета, нельзя ничего «цветного». Помидоры, морковка, клубника, — под запретом, цитрусовые тоже. А мне, как назло, ужасно хочется апельсинов.

Мы сделали заказ, а пока они готовятся, пьем молочные коктейли. Ленка клубничный, я просто белый, без добавок. Диета…

— Я уже вот скоро получу диплом, — живо делится одноклассница. — Я у них проходила практику, и меня взяли на испытательный срок. Если все будет нормально, после дипломирования меня возьмут на постоянку. Сначала я была на подхвате, ну сама знаешь, подай-принеси, разложи по полочкам. Теперь уже во все вникла, втянулась, и с доктором мне повезло, Ермакова норм тетка. Попалась бы выдра какая-то, было бы мне весело. Но я бы и выдру терпела за такую зарплату.

Слушаю внимательно и не перебиваю. Моя задача повернуть разговор так, чтобы Лена мне рассказывала, а я слушала. Чем больше она говорит, тем лучше, и тем меньше шансов у меня проболтаться.

У нас получилось встретиться только через несколько дней, как раз сегодня я была записана на последний час приема доктора Ермаковой.

Мы сохраняем режим секретности. После приема я дождалась Харину за воротами клиники, и мы отправились в «Джанни» есть пинцу с грушей и горгонзолой.

Траттория «Джанни» покорила меня итальянской кухней и демократичными ценами, а еще мне нравится, что там упор делается на здоровую еду.

— Чем тебе обычная пицца не угодила? — ворчит Ленка. — Я вот с баварскими колбасками люблю.

Представляю, сколько калорий в лоснящихся жиром колбасках, и вздрагиваю. Модельный бизнес приучил считать калории и постоянно ограничивать себя в еде. Так что баварскими колбасками меня можно накормить разве что под пытками. Или под наркозом.

— Пиццу делают из пшеничной муки, — объясняю, — а в тесто для пинцы добавляют еще соевую и рисовую. Оно дольше вызревает, потому там меньше глютена.

— А мне и с глютеном нормально, — отмахивается Ленка, — но с грушей тоже интересно.

Я заказала салат с авокадо, печеными овощами и моцарелой, а она — теплый салат с телятиной. Приносят блюда, и у меня текут слюнки.

— С грушей так вкусно! — восторгается Ленка с набитым ртом. — Никогда бы не подумала!

— Я очень люблю Италию, итальянскую кухню и итальянскую моду, — киваю тоже с набитым ртом.

Стараюсь не думать, что сложись у меня по-другому, контракты с итальянскими Домами моды были бы гораздо большей реальностью, чем мое неправильное материнство…

Стоп, Полина, ты заходишь на запретную территорию. Никакого материнства, это работа, за которую тебе платят деньги.

— Слушай, ты расскажи, наконец, зачем пришла к нам в клинику, — Ленка подсовывает к себе тарелку с салатом и носом втягивает аромат. — Боже, какой запах, у меня сейчас случится гастрономический оргазм.

Чувствую, что ступаю на совсем тонкий лед, который может в любой момент треснуть под вынужденной необходимостью хранить чужие тайны. Но Лена будет в курсе всех манипуляций, поэтому банальным профилактическим обследованием не отделаешься.

С другой стороны, результаты обследования могут моих заказчиков не удовлетворить, я просто не «зайду в программу», как они это называют, и мы с Анной распрощаемся навсегда.

— Я не могу об этом говорить, — признаюсь честно. — Как ты сама мне сказала, там все помешаны на конфиденциальности.

Лена понимающе кивает.

— Не можешь, и не надо. Тогда по десерту?

Четыре месяца спустя

Я ее сразу почувствовала, свою беременность. Без анализов, без УЗИ и без других проявлений. Просто проснулась и поняла: ОН там есть. Почему-то именно он, а не она.

Я прошла полное обследование, заполнила целую гору анкет, где подробно описала, какую люблю музыку, какие предпочитаю кинофильмы, какие у меня любимые писатели и художники. Про увлечения меня спрашивали тоже. И вкусовые предпочтения не забыли.

Я отвечала честно. Картины не люблю и в живописи не разбираюсь, зато обожаю любовные романы и читаю в оригинале на нескольких языках. Если от меня ждали тяги к классической философской литературе, то зря, и обманывать смысла не было. Слишком серьезная причина всех этих опросов, чтобы что-то придумывать.

Но мои ответы, судя по всему, удовлетворили и Анну, и ее требовательного супруга. С ней мы больше не встречались, зато она регулярно звонит и спрашивает, как я себя чувствую. Хотя уверена, что о моем здоровье заказчица знает больше, чем я.

Меня устраивает, что я общаюсь только с ней, не представляю, что бы чувствовала, если бы увидела мужчину, чей ребенок будет расти в моем теле.

После того, как обследования закончились и были проведены все необходимые процедуры, мне подсадили эмбрион.

Этот день почему-то запомнился до секунды. Я очень переживала и все время уговаривала себя, как учил психолог: это просто процедура. Ничего особенного. Здесь нет ничего, что имеет ко мне отношение, кроме моего здоровья.

Но как бы я себя ни уговаривала, все равно пробивалось, что это не эмбрион. Это ребенок. Который будет жить во мне и расти. И я так разволновалась, что Ленке пришлось даже поить меня успокоительным.

Сама процедура заняла не больше десяти минут. Меня провели в отдельную палату, чтобы я там отдохнула. Я лежала, смотрела в окно и думала, как это все неправильно.

Обычное зачатие может длиться столько же, но насколько другие ощущения! Там участвует двое, и когда между ними любовь, эти флюиды обязательно передаются ребенку. Я даже представляла, как они окутывают его и убаюкивают. И представляла я, конечно же, нас с Робертом.

Я тосковала по нему. Сколько раз пожалела, что пришла раньше, не сосчитать. А теперь представляла, что это наш с ним ребенок, я просто пришла на осмотр, и сейчас откроется дверь, и он войдет с большим букетом.

Открылась дверь и вошла Лена. Я видела в ее глазах любопытство и немой вопрос, но мы обе молчали. С той встречи в кафе мы больше не обсуждали с ней причины моего появления в клинике, она была в курсе всех процедур и ничего не спрашивала. Конфиденциальность в медцентре на высоте, это чистая правда.

— Поль, ты можешь идти домой, тебя же ничего не беспокоит?

— Ничего, — ответила я, поднимаясь, и наши с ней взгляды скрестились на моем животе. Только сейчас я поняла, что все это время гладила живот рукой, и ладонь так и осталась на нем лежать.

Все прошло хорошо, эмбрион прижился, и три месяца прошли как одна неделя. Я жила обычной жизнью, каждый день ходила гулять, несколько раз встречалась с подругами. Но, конечно, никому ничего не говорила. Они решили, что у меня появился богатый любовник, до меня даже стали доходить слухи, что он старый и страшный. А я и не спешила никого разубеждать.

Когда начнет расти живот, это будет лучшим прикрытием и лучшей легендой. Немолодой и некрасивый, но очень богатый любовник. Даже ничего не пришлось придумывать!

Кстати, а что, если это правда, и муж Анны в самом деле не блещет красотой? Или может он болен неизлечимой болезнью, и она решила получить ребенка с хорошей генетикой от доноров?

Да, не зря я так люблю любовные романы, или это беременность на меня так действует?

Мама позвонила один раз, и я сказала, что уехала на съемки за границу. А потом сменила номер. Пока там живет отчим, мне в дом дороги нет.

Сегодня первый акушерский скрининг, и я немного волнуюсь, хотя все уверяют, что волноваться нечего, беременность протекает прекрасно. Я научилась прятать свое беспокойство, чтобы не вызывать лишние вопросы, и прятать очень далеко. В самую глубину.

Дается это все сложнее и сложнее. Когда проводили первое УЗИ, чтобы подтвердить беременность, я специально отвернулась. Было чувство, будто за мной наблюдают, и вполне возможно, что так и было. То ли Анна, то ли они с мужем вместе. И я поняла, что мне это не нравится.

Хотелось прикрыться рукой, хотелось закрыть монитор и крикнуть, чтобы никто больше не смотрел. Хотя никто не смотрел, даже я.

Это было короткое наваждение, как помешательство. А потом было еще много таких, когда я покупала цветы, чтобы его порадовать. Съедала вкусную панакоту и представляла, как ему нравится. Меня будто затягивало в неизвестную воронку, из которой с каждым днем оставалось все меньше шансов выбраться.

Сегодня я тоже не собираюсь смотреть. Обещаю себе это уже неделю, потому что совсем недавно с ужасом обнаружила, что считаю дни, оставшиеся до очередного УЗИ. Не потому, что меня пугает формулировка «УЗИ плода на наличие маркеров хромосомных патологий», а потому что я просто хочу его увидеть.

Раздеваюсь, ложусь на кушетку, и как будто вначале все идет как обычно. Но в какой-то момент атмосфера в кабинете меняется. Ощутимо, осязаемо. Как будто воздух утяжеляется и вязнет в легких.

Голос врача-узистки меняется, когда она берет в руки телефон. Если до этого он звучал ровно и спокойно, то сейчас — слишком сухо и хлестко.

— Татьяна Валериевна, можете говорить?

У меня внутри все обрывается.

— Что с ним? — поворачиваю голову и замираю. На мониторе виден настоящий человечек, пусть совсем крохотный, но у него уже есть ручки и ножки. Смотрю, как зачарованная, не в силах отвести взгляд.

— Все хорошо, Полина, все нормально, — медсестра берет меня за руку и помогает подняться. — Пойдемте, я проведу вас в комнату отдыха, подождете заключение там.

Иду, не чувствуя ног, пол подо мной качается будто палуба корабля, а рука непроизвольно тянется к животу.

— Не бойся, малыш, — впервые говорю вслух. Негромко, чтобы не испугать ребенка, который совершенно точно сейчас испугался. И совершенно точно он успокаивается от того, что я глажу живот.

Минуты тянутся медленно. Кажется, что я здесь сижу вечность, а прошло всего полчаса. Открывается дверь и входит докторша, она протягивает мне телефон.

— Полина, здравствуй, — слышу голос Ермаковой, — ты только не волнуйся и не нервничай. Но новости у нас не радужные.

Дальше слышу только отдельные слова, которые похожи на выстрелы: «маркеры», «хромосомные патологии», «короткая кость носа», «расширенная воротниковая зона», «так бывает», «будем уточнять»…

На некоторое время я точно отключаюсь. Из прострации вырывает телефонный звонок. Анна. Я так не хочу принимать звонок, что даже пальцы сводит.

— Я сожалею, Полина, — словно током бьет из динамика, — но такой ребенок мне не нужен. Я отказываюсь от дальнейших обследований. За аборт ты получишь компенсацию. Квартиру нужно освободить до конца недели. Всего хорошего.

Глава 5

— Ваши заказчики отказались от ребенка, Полина. Так бывает, никто от этого не застрахован. Ничего смертельного не произошло, жизнь на этом не останавливается. Да и ребенок не ваш. Не стоит принимать неудачу так близко к сердцу.

Я сижу в том же кабинете, что четыре месяца назад, в удобном кресле в кабинете главврача медицинского центра «Эдельвейс». Ольга Ивановна говорит без остановки, а я тупо смотрю на руки и боюсь поднять глаза. Потому что тогда точно разревусь, а я не хочу, чтобы она меня утешала.

Я не думала, что мне будет так жаль. До слез, до боли в груди. Больно и страшно от того, что он чувствует. Не мой, ничей, никому не нужный ребенок. Да, ребенок, живой малыш, а не «плод с хромосомной патологией».

— Это точно, Ольга Ивановна? — почти шепчу, чтобы не сорваться на крик. — Это не может быть ошибкой?

— Зачем тебе это, Поля? — внезапно говорит она не сухим и профессиональным, а очень сочувствующим и доверительным тоном. — Тебе девятнадцать лет, девочка! Заказчики отказались проводить биопсию ворсин хориона плода и другие исследования. Все они предполагают прокол матки, а это может повлечь осложнения, так что никто не хочет рисковать.

— Разве лучше сразу убить? — все же поднимаю глаза, и они сразу затуманиваются.

— Поля, хромосомные пороки нельзя вылечить. Влияние, которое они оказывают на развитие плода, необратимо. Все, точка, — теперь голос Ольги звучит устало, — перестань себя накручивать. Чему тебя учил психолог? Представь, что там ничего нет. Кусок плоти. Тебе просто надо пройти одну неприятную процедуру и все. Тебя почистят под наркозом, ты ничего не почувствуешь.

Я закрываю глаза. Как это не почувствую? Если меня сейчас будто по сердцу скребут металлическим скребком, раздирают в клочья.

— Конечно, это не очень хорошо, что твоя первая беременность заканчивается абортом. Но это и не приговор, Полина. Срок пока допустимый, но любое промедление будет чревато тем, что позже многие клиники просто откажут тебе.

В ответ на мой удивленный взгляд она поясняет уже вполне официально.

— У нас в договоре прописано не суррогатное материнство, а стандартное ЭКО. Мы разрываем договор, и дальше ты сама распоряжаешься тем, что внутри тебя, поэтому можешь воспользоваться услугами любой клиники. Компенсацию от заказчицы ты получишь в полном объеме и оплачивать аборт уже должна будешь сама. Деньги за первый триместр ты получила. Если решишь остаться у нас, мы рады будем тебя принять. Но ты должна понимать, что времени у тебя впритык, так что смотри, Поля. Выбери любой удобный день, и твоя врач выпишет тебе направление.

Из кабинета главврача выхожу на деревянных ногах и иду по коридору на автопилоте.

Нет, нет, нет. НЕТ.

Я не могу в это поверить.

Неправда, это не кусок плоти. Я знаю, я чувствую.

Боже, почему это случилось именно со мной?

Поднимаю глаза к потолку и срываюсь на бег. Сама не знаю, куда бегу и зачем, а на выходе чуть не сбиваю с ног Ленку.

— Полина, — она хватает меня за плечи и заглядывает в лицо. Наверное, вид у меня неважный, потому что она берет за плечи и встряхивает. — Что с тобой?

— Все, Лена, все кончено, — говорю, всхлипывая, а потом начинаю рыдать.

— Так, пойдем, — она тянет меня за руку на улицу.

Там я перестаю биться в истерике. Не знаю, то ли потому, что вокруг люди, то ли успокаивает деловой, сосредоточенный вид Ленки. Она по-прежнему держит меня за руку, как маленькую, и заводит в первую попавшуюся кофейню.

Кофейна маленькая, внутри всего несколько столиков, но заняты только те, что на улице. Лена усаживает меня за самый дальний столик и просит у баристы воду.

— Держи, — достает из сумочки блистер с таблетками, — это на травах, тебе уже такое можно.

Трясущейся рукой заталкиваю таблетку в рот и когда запиваю, зубы стучат о стакан.

— А теперь говори!

Вместо ответа протягиваю телефон, на экране которого копия результатов УЗИ. Лена внимательно вчитывается в заключение, увеличив картинку.

— Ну, Полинка, — поднимает она глаза, — это пока не приговор, можно же перепроверить. Конечно, УЗИ-маркеры говорят о патологии, но не надо так убиваться, ошибки возможны.

И меня снова как прорывает.

— Ты просто не все знаешь, Лена, — плачу я, — это не мой ребенок. Я не за ЭКО сюда пришла, Я суррогатная мама.

— Что? — ей кажется, что она ослышалась. — Но ты шла по программе ЭКО, и договор у тебя такой же.

— Нет, я вынашиваю чужого ребенка для одной богатой бездетной пары. И теперь они от него отказались. Сначала заказчица позвонила, потом главврач сообщила. Клиника расторгает договор, и я должна сделать аборт. А мне жалко, — шепчу я, глотая слезы, — ты не представляешь, как мне его жалко…

Ленка смотрит на меня круглыми глазами и несколько раз открывает рот, как будто что-то говорит. Но на самом деле не произносит ни звука. Трет подбородок, рассматривает потолок, потом снова смотрит на меня. И наконец заговаривает.

— Поль, я, конечно, не знаю, но… — она как будто сомневается в чем-то, покусывает губы, а потом решается. — Не знаю, какие там у вас договоренности, но на сто процентов уверена, что Татьяна делала тебе процедуру забора яйцеклеток. Я лично относила потом материал в лабораторию.

И стены кофейни как будто надо мной схлопываются.

* * *

— Значит так, Полинка, — Лена озирается по сторонам и переходит на шепот, хотя мы сидим на крошечной кухне ее съемной квартиры, и кроме нас здесь никого нет, — я полазила везде. Ничего, никакой информации, только такой договор, как у тебя. Но яйцеклетки у тебя брали, Поль, точно.

— Когда, Лена? — тоже невольно перехожу на шепот. — Я ничего такого не помню.

— Ну вот когда я тебя в операционную водила, разве тебе ничего не говорили?

— Нет, — мотаю головой, — я бы запомнила. Мне тогда эту делали, — щурюсь, напрягая память, — вспомнила! Биопсию. Только чего, не помню. И еще ги… гис…

— Гистероскопию, — хмуро подтверждает Ленка, — и биопсию эндометрия.

— Точно! Я еще гуглила, это все нужно перед ЭКО. Чтобы снизить риски.

— Нужно, — соглашается Лена, — да. Повысить эффективность имплантации эмбриона. Вот только никакую биопсию тебе не делали, подруга, а вот яйцеклетки у тебя взяли. Говорю же, лично относила их в лабораторию. Тебе откуда знать, конечно, ты под наркозом была.

— Но почему мне не сказали, Лен? Это же мой ребенок, получается, родной.

— Кто ж их знает, — пожимает плечами Харина, — может, решили, что и так дофигища денег на тебя потратили, чтобы еще и за яйцеклетки тебе платить.

— Нет, Ленчик, нет, — отрицательно качаю головой, комкая руками салфетку, — думаю, дело в другом. Мне Анна все время пела, что верит в наследственность от суррогатной мамы. А она врала, ни во что она не верит. Просто поняла, что своего ребенка я им не отдам, а если буду думать, что биологически он не мой, то соглашусь. Вот только… Он все равно мой, даже если не мой, понимаешь?

Харина рядом за столом сочувственно вздыхает, и я вижу, что ничего она не понимает. Но меня это уже не останавливает.

С квартиры Анны я съехала в тот же день, как она мне позвонила. Можно было бы снять квартиру, деньги у меня есть, я ничего не тратила. Все расходы были за счет заказчиков.

Но Лена предложила пожить у нее, она живет у знакомой и платит только за коммуналку. И я с радостью согласилась, не к матери же идти с отчимом. И сейчас мы пьем чай, а Ленка дает подробный отчет.

Сегодня в медцентре она осторожно попробовала что-то узнать обо мне, но выяснила только, что я везде проходила по программе ЭКО. И больше ничего.

— Если я шла по программе ЭКО, они обязаны были где-то написать, что у меня брали яйцеклетки? — спрашиваю Лену.

— Видишь ли, у нас в стране донорство анонимное, — она сосредоточенно дует на горячий чай. — Такой ребенок даже когда станет совершеннолетним, не сможет узнать, кто его биологические родители. Тут как раз все по закону.

— Значит, я никогда не узнаю, кто его отец, — потерянно опускаю голову. Но Ленка не дает даже нормально поныть.

— Ладно, не кисни. Я с Т