Дитя леса
Часть 1. Город
Глава 1. Побег
Он никогда меня не найдёт.
Я обернулась в последний раз и увидела застывший в утренних сумерках силуэт дома. Ни дыма из трубы, ни света в окне. Словно там никто не жил уже много лет. Сморгнула слезу и почти бегом припустила по тропинке в темноту леса.
Перед глазами стояло мамино лицо. Плотно сжатые губы. Чуть дрожащий подбородок. Она старалась не заплакать, и я знала, как это тяжело. Меня тоже переполняли горечь от разлуки и страх неизвестности.
– Поспеши, пока он не вернулся. Пусть тебя хранит любовь. – Жаркий шёпот моментально превратился в облачко пара, не успев согреть стылый воздух.
Я хотела ответить, что обязательно вернусь и заберу её с собой. Когда-нибудь. Но слова чёрствым куском хлеба застряли в горле.
Поправив лямку рюкзака на плече, я услышала, как за спиной неожиданно и жутко зашуршали сосновые лапы. По лесу, словно о чём-то предупреждая, прокатился встревоженный шелест. Дробью застучал по стволу дятел. Затрещала кедровка.
Он узнал, что я сбежала, и бросился следом.
По позвоночнику пробежал холодок. Я рванула в чащу. Срежу путь. Обману. Спрячусь.
Ветки хлестали по лицу, ноги цеплялись за длинную, как волосы, прошлогоднюю траву. Знакомые места – поваленная сосна, сырой овраг – тонули в пелене слёз. Лес превратился в размазанную картинку. Я бежала почти наугад, чувствуя, как кроссовки скользят по островкам подтаявшего снега и проваливаются в грязь. Лишь бы не упасть!
Наконец оглянулась, готовая увидеть знакомую фигуру, бесшумно скользящую между деревьев, и поняла, что за мной никто не гонится. Кроме моего собственного страха.
Я подошла к ближайшей сосне и обхватила её руками. Щёку царапнула сухая шершавая кора. Попыталась выровнять дыхание.
– Отпусти, прошу. – К кому я обращалась: к Богу, к лесу, к родителям? Ответом была тишина.
Сочтя это добрым знаком, я зашагала дальше. Через несколько часов тропинка приведёт меня в туристический городок, расположенный среди зелёной тайги и пологих гор. Там я куплю билет на автобус и уеду за сотни километров отсюда, в другой, по-настоящему большой город. Уеду как можно дальше от человека, который дал мне жизнь и пытался сломать меня. Моего отца.
Замерев на пару секунд и глубоко втянув ноздрями весенний воздух, я пошла вперёд.
* * *
– Паспорт.
Я не отрываясь смотрела на ярко-красные ногти. Длинные и заострённые, как пики. Женщина за стеклом перестала стучать по клавишам и подняла глаза, только когда пауза затянулась. Что я могла ответить? Что родилась и выросла в бревенчатой избушке посреди леса, где не выдают паспортов?
– Забыла дома, – промямлила я.
– Девушка, не задерживайте людей! Автобус уйдёт!
Кто-то бесцеремонно оттолкнул меня от окошка кассы, и я поплелась на улицу, не представляя, что делать дальше. Белое двухэтажное здание автовокзала, украшенное надписью: «Белокуриха», уже не казалось таким симпатичным и уютным. В автобус, который должен был исполнить мою мечту – увезти отсюда, заходили люди, их было немного, я насчитала всего шестнадцать человек. Там ведь ещё куча свободных мест! Почему я не могу занять одно, всего одно из них? У меня есть деньги! Чем я хуже остальных? Ах да, какая-то бумажка решила мою судьбу в считанные секунды. Как я могла не подумать о том, что для покупки билета нужен паспорт? А если его потребуют где-то ещё? И мама не предупредила.
– В Новосибирск надо?
Рядом прозвучал незнакомый голос, и я вздрогнула от неожиданности. Мужичок в кепке, ниже меня ростом, кивнул в сторону белой машины, стоявшей чуть поодаль. Она выглядела такой же потрёпанной, как и её хозяин. Ехать с незнакомцем было страшно, но вернуться домой – ещё страшнее.
– Так надо или нет? А то карета подана. Довезу с ветерком.
Я кивнула и послушно двинулась за ним.
Кое-как устроившись на переднем сиденье, я положила рюкзак на колени и крепко прижала к себе. В нём лежало всё моё имущество: две футболки, джинсы, нижнее бельё, бутылка воды, десять тысяч рублей и газетная вырезка с фотографией женщины в красном платье.
Когда мы тронулись, я едва не потеряла сознание от ужаса. Машина ехала так быстро, что казалось, стоит пошевелиться, и я вывалюсь на дорогу. Зажмурилась. Стало ещё хуже – от тряски и неприятных запахов, пропитавших всё вокруг, меня замутило.
– Как звать-то тебя? – ожил водитель.
– Л-леся.
Подпрыгнув на очередном ухабе, я не смогла чётко выговорить собственное имя, и мужчина истолковал его на свой лад.
– Олеся? Ага. Домой, что ль?
Может, и правда добавить к имени букву «о»? Новая жизнь – новое имя. Пусть будет Олеся.
– Да, домой.
– Где отдыхала?
Я не представляла, о чём разговаривать с любопытным мужичком, отвечала невпопад и подолгу молчала. Тогда он переключился на себя и завёл речь о том, как его достала жена, как он рад наконец отправиться на заработки в Новосибирск. Потаксует, может, на стройке подкалымит, всё лучше, чем сидеть под каблуком вечно недовольной грымзы, которая прячет водку и пилит с утра до вечера.
Он чудно сыпал словами, и я старалась уловить не только общий смысл, но и запомнить отдельные фразы. Пригодится. Но у меня плохо получалось, потому что всё время отвлекало то, что происходило снаружи.
Столько машин я не видела ни разу в жизни! Одни обгоняли нас, другие мчались навстречу. Чтобы остановить мельтешение перед глазами, я перевела взгляд на линию горизонта, вдоль которой плавными волнами тянулись зелёные сопки. Под ними чернели вспаханные поля. Увижу ли я снова лес? Смогу ли побродить в чаще, почувствовать сладость дикой малины, услышать шум ветра в верхушках сосен?
Водитель гнал без остановок. Скоро мой мозг окончательно ошалел от впечатлений и запросил пощады.
Я не заметила, как, уронив голову на грудь, отключилась.
* * *
– Приехали.
Кто-то толкнул меня в плечо. Я разлепила глаза, машинально сжала рюкзак. За окном стоял зрелый вечер, но я не могла понять, сколько времени, потому что всё вокруг сверкало, мигало и светилось. Мне показалось, что я, как Алиса Льюиса Кэрролла, попала в Страну Чудес.
– Барышня, с вас две тыщи. Как договаривались. – Водитель снова напомнил о себе.
Я достала из кармашка рюкзака деньги и отдала ему. Начала шарить по дверце, пытаясь понять, как она открывается. Он цокнул, перегнулся через меня и распахнул её настежь.
Новосибирск оглушил. Он совсем не походил на тихую, уютную, знакомую с детства Белокуриху. Над головой раздался жуткий грохот, я отшатнулась и увидела крытый мост, росший прямо из серого каменного здания, над которым краснела гигантская буква «М». Хлопали стеклянные двери, туда-сюда сновали люди.
Нужно просто открыть рот и задать вопрос – любому прохожему, каждый здесь знает больше моего и сможет помочь, но я будто онемела. Конечности похолодели, в голове стало пусто, перед глазами всё поплыло. Я осела на ступеньки перед зданием. Людской поток сместился на несколько сантиметров в сторону, но никто не обратил на меня внимания.
«Дыши! Держи спину прямо! Ты сильная!» В голове зазвучал голос отца. Он всегда так говорил, когда видел, что я на грани. Не говорил – приказывал. Обычно от этих слов мне хотелось расцарапать ему лицо, и в этот раз вспыхнувшая ярость пришлась как нельзя кстати. Кровь прилила обратно к голове, кожа потеплела. Я нашарила в рюкзаке бутылку с водой и сделала несколько больших глотков.
– Девушка, вам плохо?
Ко мне наклонилась молодая женщина. А я уж решила, что стала невидимкой.
– Нет, уже нет. – Я поднялась и, пытаясь не упустить подходящий момент, спросила: – Подскажите, пожалуйста, как пройти на улицу Советская?
* * *
В лесу с наступлением ночи становилось по-настоящему темно, здесь же всё тонуло в сером мареве. Дома, улицы, перекрёстки. Я потеряла ориентиры и, казалось, ходила кругами. Ноги слабели с каждым шагом. Желудок требовал еды. Паника медленно поднималась к горлу: что, если я заблудилась?
Рубашка пропиталась потом, но если этот запах был мне хорошо знаком, то от других приходилось морщить нос. Выхлопные газы? Бензин? Духи? Я могла лишь догадываться о том, как пахнут незнакомые вещи. Все органы чувств работали на пределе, и это изматывало похлеще мышечной усталости.
Здесь всё было мёртвым, хоть и находилось в постоянном движении. Люди не смотрели друг другу в глаза, листья на деревьях оказались не зелёными, а серо-коричневыми. Сама земля, спрятанная под слоем асфальта, была мёртвой. Ещё немного, и я потеряюсь в этом каменном лабиринте. Стану бродить по его просторным, продуваемым всеми ветрами коридорам, как заблудшая душа, обречённая на вечные странствия.
Когда я наконец наткнулась на нужный адрес на стене дома и нырнула во двор, внутри мелко завибрировала надежда. Если повезёт, через несколько минут я встречусь с бабушкой и дедушкой.
– Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, где находится квартира номер сто один?
Одинокая старушка на лавочке посмотрела на меня с подозрительным прищуром и ворчливо ответила:
– А ты кто така?
– Внучка Васнецовых.
– Нету у них никаких внучек. Мошенница поди?
– Да вы что?! Я просто приехала издалека.
– Ну дела! Опоздала ты, девуля, лет на пять.
– Как опоздала? Они переехали?
– Померли. Один за другим. Царствие небесное. Неужто не знала? Что за родня така? Точно мошенница.
Мне показалось, что подул ледяной ветер. Кожа покрылась мурашками. Я едва сдержалась, чтобы не сесть на асфальт и не разрыдаться.
– Ты Риткина, что ль? – Женщина подалась вперёд, пытаясь разглядеть меня получше. – Гляди-ка! Не ошибёшься. Глаза таки же лупастые. Тока худая, как жердь.
Я знала, что похожа на маму, и то, что меня признали, вдруг обрадовало.
– Да-да! Маргарита Вячеславовна – моя мама.
– Ой, чё делается… Расскажу Фёдоровне – не поверит! Ступай уже, туды, наверх. Этот подъезд.
– Вы же сказали, что бабушка с дедушкой…
– Ага. Но Инесска-то живёт, чтоб ей пусто было.
Инесса – младшая сестра мамы. Вот как всё обернулось.
– Почему пусто?
– А слышь, гулеванит? Она. Каждые выходные покою не даёт. Ой, чё делается…
Я поблагодарила старушку и повернулась в ту сторону, куда она указала. Мама не знает, что бабушка с дедушкой умерли! И некому рассказать. Мне показалось, что я ступила на тонкий лёд, одно неверное движение – и рухну в полынью. Усталость накатила новой волной. Как меня встретит тётка? Лишь бы покормила и дала поспать. А завтра, если что, найду другое место.
Но прямо сейчас нужно понять, что такое подъезд и как туда попасть.
Я оглянулась на говорливую собеседницу, боясь снова обратиться к ней с вопросом, но она уже переключилась на проходящую мимо женщину с ребёнком и закидывала её вопросами.
Меня спас парень, который, возникнув из ниоткуда, ловко нажал на какие-то кнопки на панели рядом с дверью и открыл её.
– Велкам. – Он сделал широкий взмах рукой.
Что это значит? Я замешкалась. Посмотрела ему в глаза и почувствовала, как потеплела кожа на щеках. Парень улыбался так, словно в этом мире для него не существовало никаких преград. Я отвела взгляд и шагнула в тёмное холодное нутро дома.
Тускло поблёскивали двери из тёмного металла, каменная лестница вела наверх. Куда идти? Незнакомец обогнал меня, и я устремилась следом.
Чем выше мы поднимались, тем отчётливее становились звуки музыки. Добравшись до пятого этажа, он остановился у двери под номером сто один. Обернулся и подмигнул мне.
– И ты сюда? Вот уж не думал.
Он дёрнул за ручку, и снова дверь открылась перед ним, как перед фокусником. Шагнув за порог, я застыла. Голоса, смех, музыка. Спёртый воздух. Парень скинул кроссовки. Я повторила за ним.
Из комнаты выплыла миниатюрная женщина с бокалом в руке. Я не видела никого красивее: длинные угольно-чёрные волосы, красные губы, унизанные кольцами пальцы.
– Егорушка, солнце, наконец-то! А это кто?
– А это со мной! Знакомьтесь. Инесса.
Так это моя тётя? Я два раза открыла рот, прежде чем представилась:
– Олеся.
Её взгляд задержался на мне не дольше секунды.
– Проходите уже. Шампанское ещё холодное!
Егор тут же переключился на белокурую девушку, которая с визгом бросилась ему на шею. Мне ничего не оставалось, как протиснуться мимо, нырнуть в тускло освещённую комнату и найти место, где можно незаметно расположиться. В самом углу за фортепиано прятался одинокий табурет, на него я и присела, поставив рюкзак между ног.
Потолок был таким высоким, а помещение таким большим, что свет единственной люстры растекался в пространстве, не достигая пола, и все предметы как будто тонули в слабо заваренном чае. Ни одного острого угла или яркой детали. Серые стены, чёрно-белая мебель, матово-истёртый паркет. И всепоглощающий шум.
Так вот что такое вечеринка. Тесно, громко и ничего не понятно. Мужчины и женщины разных возрастов ходили туда-сюда. У одних в руках – высокие бокалы, у других – бутылки из тёмно-зелёного стекла с разноцветными этикетками. На низком столике стояли тарелки с хлебом, сыром, колбасой и какими-то экзотическими фруктами или овощами. На балконе курили несколько парней и девушек, через распахнутую дверь доносились обрывки смеха и уже знакомый мне въедливый запах табачного дыма.
– Олеся, значит. Не видел тебя здесь раньше. – Егор сел прямо на пол рядом со мной и протянул бокал.
Пить хотелось ужасно. Я сделала большой глоток и поперхнулась. Холодная жидкость кисло запузырилась во рту. Первым желанием было сплюнуть на пол, но я сдержалась и усилием воли проглотила напиток. Это и есть шампанское? Егор легонько похлопал меня по спине.
– Я племянница Инессы. Только она об этом не знает. Мы не знакомы, родители живут в… деревне, а я решила приехать в гости.
– Вот так сюрприз! – Он расхохотался, и мне тоже стало смешно.
– Если меня не прогонят, останусь на какое-то время здесь.
– Если прогонят, приходи ко мне.
– Танцевать! – Блондинка, которая обнимала Егора в коридоре, подскочила к нему, схватила за руки, заставила подняться и вытащила на середину комнаты.
Они энергично задвигались под музыку, и я отвела взгляд. Было что-то неприличное в этих движениях. В груди затрепыхалось чувство неловкости, словно я подглядывала за двумя влюблёнными. «Это его девушка! И дураку понятно». Я осушила бокал и снова закашляла. Голова закружилась, мысли начали путаться, а глаза слипаться.
Добравшись до кухни на ослабевших ногах, я поставила бокал на стол. Находиться здесь инкогнито мне не нравилось, нужно найти тётю и поговорить, но она, как назло, куда-то пропала. Всё, чего я хотела, – это тишины и покоя. Но если на первое рассчитывать не приходилось, то пустой уголок в этой огромной квартире наверняка найдётся.
Проходя по коридору мимо закрытой двери, я услышала хрипловатый голос Инессы. Постучать? Но потом раздался мужской смех, а следом стоны удовольствия. Перед глазами пролетели приметы каждого гостя мужского пола: лысая голова, жёлтые усы, пальцы со слишком длинными ногтями… Я представила её в объятиях Егора, и по позвоночнику пробежала противная дрожь. Какое мне дело, в конце концов?
Я встряхнулась и прошмыгнула дальше, в пустую тёмную комнату. Когда за мной захлопнулась дверь, стало почти тихо. Обнаружив у окна узкий диванчик, я легла на него и почувствовала, как блаженно заныли мышцы ног.
«Мама, я сделала это! Я добралась до Новосибирска, нашла дом бабушки и дедушки. Мне очень жаль говорить тебе об этом, но они умерли. Обещаю, я схожу на их могилы. Поговорю, расскажу о тебе, о нас, поблагодарю. В общем, почту память. Ты же будешь рада?
Я сейчас лежу в какой-то комнате, дико хочу спать, но не могу уснуть. Квартира досталась тёте Инессе, теперь она тут хозяйничает. Прости, я не успела толком с ней познакомиться, даже не представилась по-настоящему. Но она необыкновенная! Я никогда не видела таких ярких женщин. Словно она актриса или героиня какого-нибудь романа. На Скарлетт О’Хара чем-то похожа. Пойми меня правильно, ты тоже очень красивая, но вы совершенно разные. Она горячая и тёмная. Вокруг неё пульсирует энергия, которая притягивает людей, но мне кажется, это не здоровая энергия. А ты прохладная и светлая. Если ты – чистый родник, то она – бурный водопад. Не могу выразиться яснее. Надеюсь, она не выгонит меня, и я смогу с ней получше познакомиться, возможно, даже подружиться.
Не чувствую ни ног, ни рук – так устала. А в голове бродят мысли. Слишком много впечатлений за один день. Спасибо, мама, что помогла отправиться в этот новый неизведанный мир. Я пока не знаю, нравится мне здесь или нет. Завтра будет видно. Люблю тебя. Спокойной ночи».
Я повернулась на бок, прижала колени к груди и улыбнулась, вспоминая о маме. Незаметно пришёл сон.
Глава 2. Встреча
Сколько я себя помнила, меня окружал лес. Наш дом стоял на широкой поляне. С одной стороны протекал полноводный и бурный ручей, который мы ласково называли Речушкой, с другой – взбирались на склон Совиного холма высоченные ели. Мне всегда было интересно, как в непролазной чаще образовалось так много свободного пространства: для хижины, курятника, бани, огорода. Возможно, родителям пришлось изрядно потрудиться и свалить немало деревьев, прежде чем они построили дом? Но когда я спросила об этом отца, он ответил коротко и сухо: «Сама природа приготовила это место для нас. Мы просто нашли его».
Мне нравился полумрак соснового бора, который светлел только в яркие солнечные дни. В нём было укромно, словно мы жили в недосягаемости от всего плохого. Но также я любила места выше по Речушке, где начинали расти берёзы и осины, а вместо опавшей хвои и мха землю покрывала длинная сочная трава.
Это было моё царство, знакомое до мелочей и всё равно неведомое. Я знала все кочки и ямки, но зимой лес полностью менял свой облик, а весной, притворяясь прежним, обязательно удивлял то новым птичьим гнездом, то неизвестным растением. Ощущение совершенного, уютного мирка не покидало меня лет до пяти. А потом я научилась читать.
Первой книгой, которую я прочитала, была сказка «Крот в городе». Большая, потрёпанная, со смятыми уголками обложка скрывала историю о том, как люди вырубили лес, оставив живших в нём зверушек посреди безжизненной пустыни, а потом на этом месте выросли дома и появились дороги. Я пристала к маме с расспросами: что такое город? Она объяснила, что это место, где много высоких домов, дорог, автомобилей, магазинов и школ, а ещё обмолвилась, что когда-то они с папой там жили.
С тех пор меня не покидало желание увидеть это странное место, но отец не хотел брать меня с собой, хотя сам частенько ходил в Белокуриху. Мне казалось, что за границей леса начинается волшебный мир, полный чудес и приключений, а я, словно Золушка, вынуждена довольствоваться стенами деревянной избушки и тяжёлым монотонным трудом.
В первый раз мы с отцом отправились в город, когда мне исполнилось восемь, и я смогла самостоятельно преодолеть весь путь пешком без нытья и остановок. В Белокурихе отец продавал грибы, ягоды или рыбу, покупал необходимые вещи и продукты, я же всё это время проводила в библиотеке.
Помню высокие, до самого потолка стеллажи с книгами, сладкий запах пыли и бумаги, женщину с тихим голосом и добрыми глазами. Она спрашивала меня, что бы я хотела почитать, и приносила самые интересные на свете книги. Сначала я познакомилась с Незнайкой, Винни-Пухом, Нильсом, потом – с Элли, Мэри Поппинс и Робинзоном Крузо.
Я часами сидела за гладким светло-коричневым столом, переворачивая страницы, но женщина иногда отрывала меня от чтения, заставляла подняться и сделать короткую разминку, дать отдых глазам или съесть угощение: пирожок, яблоко, конфету.
Однажды женщина спросила у меня, в каком классе я учусь, а я ответила, что не хожу в школу, и когда отец пришёл забрать меня, она отчитала его. «Каждый ребёнок должен ходить в школу, но я не стала бы говорить этого, если бы не видела, как ваша дочь тянется к знаниям», – сказала она. Отец молча кивнул, взял меня за руку и вывел на улицу. Больше он не брал меня в город, и я забыла, как звали ту женщину.
* * *
Пятно крови на снегу по форме напоминает сердце. Маленькое, тёмно-алое. Больше всего на свете я хочу, чтобы оно начало биться. Желание такое сильное, что я стискиваю зубы и сжимаю кулаки, но ничего не происходит. Только темнота сгущается вокруг.
Нужно встать и идти. В ночь, в холод. Туда, где мёрзлая земля и торчащие из неё чёрные осиновые колья. Почему так тяжело? Что-то оттягивает руки за спиной, но я боюсь оглянуться, посмотреть назад. Каждый шаг даётся с трудом. Ступни скользят по тонкой корочке льда, сердце набатом бьётся в ушах.
Тропинка заканчивается. Я падаю ничком, расслабляю руки. Облегчение и утрата. И тут налетает ветер. Швыряет в лицо колючий снег, обжигает кожу. Я слышу гром. Но ведь зимой не бывает грозы! Адский гул повторяется снова, раскалывая мою голову на части. Я различаю в нём человеческий хохот.
Это отец смеётся надо мной. Его голос обрушивается с небес, расплющивая меня, впечатывая в землю. Беспощадный, оглушительный. Я с трудом поворачиваю голову вправо, смотрю на свою руку и вижу, как она покрывается пушистой изморозью. Через секунду я вся превращаюсь в кусок льда.
* * *
Резкий вдох. Воздух привычно вошёл в лёгкие. Мне стало тепло. Я открыла глаза, но не сразу сумела избавиться от жуткого ощущения, пережитого во сне. «Сон в ночь, ночь прочь», – прошептала я, как учила мама, когда мне снились кошмары.
За окном только рассвело. Я привыкла просыпаться вместе с солнцем, и, несмотря на пережитое вчера, чувствовала себя вполне сносно. Сердце тревожно трепыхнулось, когда я вспомнила, что так и не познакомилась с тётей. Что она скажет, обнаружив в доме незнакомую девушку? Нужно привести себя в порядок и приготовиться к разговору.
Причесав волосы руками, я переплела косу, одёрнула рубашку и прошмыгнула в туалет. В квартире стояла тишина раннего утра. И отвратительно пахло. Я поблагодарила себя за смекалку, когда смогла воспользоваться унитазом, не наделав шума и не оставив следов. В ванной умылась холодной водой, улыбнулась в зеркало, и жизнь показалась не такой уж ужасной. На цыпочках зашла в гостиную. Там царил кошмарный беспорядок. Мама бы убила за такое!
Я начала тихонько убираться. Отнесла грязные бокалы и тарелки на кухню, собрала пустые бутылки и расставила их аккуратным рядком в коридоре возле двери. Куда они девают столько мусора? Уму непостижимо! Обследовав каждый шкафчик, я нашла помойное ведро и покидала туда огрызки колбасы, шкурки апельсинов, пробки от шампанского. Вот только не знала, что делать с остатками засохшего хлеба – у нас никогда не оставалось лишнего, поэтому я просто завернула корочки в вафельное полотенце и положила на стол. Пришёл черёд мыть посуду. Какое же это наслаждение, когда вода – и холодная, и горячая – течёт из одного крана! А металлическая раковина, когда я отмыла её от жира, заблестела почти как зеркало.
– Что за чёрт?!
Я вздрогнула от неожиданного окрика. Развернулась и увидела на пороге кухни Инессу.
– Доброе утро, – только и смогла сказать я.
Тётя зашла и рухнула на стул. Сегодня она выглядела не так, как вчера: глаза потухли, под ними набрякли мешки, кожа приобрела землистый оттенок.
– Ты кто такая? А… Очередная Егорова пассия? Какого хрена ты тут делаешь? Господи, башка раскалывается…
– Я не пассия. Мы только вчера познакомились. Чем вам помочь?
– Чай завари. Зелёный. Да покрепче.
Я схватила чайник, наполнила его и поставила на плиту, одновременно пытаясь понять, как она включается.
– Ты перепила, что ли? – Тётя встала, резко вырвала его из моих рук, водрузила на круглую подставку и щёлкнула кнопкой. Потом достала из выдвижного ящика таблетку, закинула в рот и запила водой из-под крана.
Ну вот, я уже совершила ошибку. У меня затряслись руки. Пока не поздно, нужно сказать правду.
– Я ваша племянница. Дочь Маргариты Васнецовой. Меня зовут Олеся.
Она вернулась на стул, обхватила голову руками и застонала:
– Да что ж такое? Ты совсем…
Прервалась на полуслове и уставилась на меня так, как будто в первый раз увидела. Во взгляде промелькнул страх. Я села за стол напротив и посмотрела ей в глаза. Время остановилось. От этого момента зависело всё: или я останусь здесь, или меня выгонят на улицу.
– Твою ж мать, – наконец выдохнула Инесса. – Если это не белая горячка, то ты реально её дочь. Я ещё вчера подумала: кого ты мне напоминаешь? Но как?
– Родители ушли жить в лес. Наверное, вы это знаете. Они поселились недалеко от Белокурихи, в Алтайском крае. Построили дом, завели хозяйство. Там я родилась и выросла. В этом году мне исполнилось восемнадцать, и я ушла. То есть сбежала. Хотела найти бабушку и дедушку. Но старушка на лавочке сказала, что они умерли, так что вы – моя единственная родня.
Чайник вскипел, но тётя забыла про него. Она встала, подтащила табуретку к шкафу, залезла на неё и, пошарив на верхней полке, достала бутылку из тёмно-зелёного стекла.
– Пивом тут не обойдёшься.
Плеснула в чайную кружку какую-то резко пахнущую жидкость и залпом выпила. Я замерла в ожидании приговора. Раздражающе громко тикали часы на стене. Тик-так-тик-так. Искусственный звук, пустой, ничего не говорящий о том, как на самом деле течёт время. Тут же пришло ощущение из сна: я пытаюсь идти вперёд, но скольжу по снегу и не могу продвинуться ни на шаг.
Тётя откинулась на спинку стула и прикрыла глаза, словно ей стало легче. Молчание растянулось на целую вечность.
Когда Инесса заговорила, её голос прозвучал зло, почти истерично.
– Твоя мать всегда была чокнутой. Дура блаженная! Всё рисовала. Знаешь, что рисовала? Пейзажи! Нет чтобы стать дизайнером интерьеров или портреты, на худой конец, малевать. Заработала бы денег, профессию нормальную получила. Но она рисовала деревья, горы и реки – можешь представить? Как она собиралась этим прожить? А потом Ваню встретила – и тю-тю, ускакала за ним в закат. Всех бросила. Меня, родителей. Не захотела жить по-человечески. Родители ждали, что вернётся, я была уверена, что она уж померла в своём лесу, а Ритка, оказывается, ребёнка родила!
Слёзы защипали глаза. Я вспомнила рисунки мамы: они были живыми. Казалось, сделай шаг, и окажешься там, под тенью сосен и синих гор, на берегу быстрой речки. Отец добывал ей краски и бумагу при любой возможности, и все стены нашей избушки были увешаны картинами. А некоторые удавалось продать – значит, и другим людям нравилось то, что делает мама.
– Никогда так не говорите о маме, – вырвалось у меня. – Она рассказывала о вас только хорошее. Какая вы яркая, умная, смелая. А вы… вы злая, ужасно злая!
Инесса открыла один глаз и внимательно на меня посмотрела. Потом потянулась за бутылкой, снова налила.
– О, девочка с характером! Наша порода. – Сделала большой глоток, откашлялась. – Мне надо отдохнуть. Можешь остаться, но не попадайся на глаза, а завтра решим, что с тобой делать. Диванчик в кабинете, я так понимаю, ты уже облюбовала.
Она поднялась и шатающейся походкой удалилась в спальню. Я разжала кулаки. Пальцы были ледяными. Не такой встречи я ожидала. Хотелось убежать из этой квартиры и навсегда забыть о жалкой попытке найти здесь семью. Она думает, что дала мне шанс? Как бы не так! Это я посмотрю, что будет завтра. Если она протрезвеет и подобреет, останусь. Нет – уйду на все четыре стороны.
За оставшийся день я вышла из комнаты только два раза: в туалет и за стаканом воды. От тоски меня спасли книги, которые стояли на полках. Я выбрала томик наугад, клюнув на загадочное название: «Кафка на пляже», но оказалось, что спрятанная внутри история вовсе не о писателе Франце Кафке, романы которого я уже читала, а о сбежавшем из дома пятнадцатилетнем японском мальчике.
Краем уха я улавливала передвижения Инессы по квартире после того, как часа через три она проснулась: плеск воды в ванной комнате, грохот посуды на кухне, стук каблуков по паркету. Потом наступила блаженная тишина, и я окончательно провалилась в пространство книги, забыв обо всём на свете.
* * *
Наутро меня разбудил грубый толчок в плечо. Я дёрнулась и почувствовала, как с груди соскользнула раскрытая книга.
– Вставай, Маугли. И марш в душ. Ты воняешь, как семеро козлят.
Инесса выглядела так, словно собралась на вручение Нобелевской премии: с макияжем, убранными в гладкий хвост волосами, в синем брючном костюме, она нависала надо мной, скрестив руки на груди. Я выглянула в окно и поняла, что уже как минимум семь утра. В жизни не спала так долго! Подскочила, заметалась по комнате.
Тётя, продолжая сверлить меня взглядом, так же сурово продолжила:
– Розовая зубная щётка. Новая, в упаковке. Умеешь пользоваться? Зелёное полотенце. Знаешь, что такое полотенце? Гель для душа… Нет, лучше мыло. Мочалка тоже розовая и тоже новая. Всё лежит на раковине, кроме полотенца. Оно висит на крючке.
Она разговаривала со мной как с умалишённой, но обижаться было некогда. Я схватила рюкзак и пошла к двери, но Инесса вырвала его, бросила на пол и скомандовала:
– Оставь это. Я принесла всё, что тебе нужно: трусы, лифчики, джинсы, футболки. С обувью разберёмся позже. Вон пакет. Старьё выброси.
Что это значит? Она взяла меня под опеку? Или в рабство? Я с опаской покосилась на большой бумажный пакет, набитый вещами, и почувствовала исходящий от него запах новой ткани – незнакомый и притягательный.
– После душа поедешь со мной. Умеешь мыть полы и вытирать пыль?
Я кивнула.
– Вот и посмотрим. Ты же не думала, что сядешь мне на шею? Я дам тебе работу и буду платить зарплату. А теперь пошевеливайся.
Родители не научили меня молиться богу, оба были неверующими, но когда я справилась с кранами горячей и холодной воды, встала под упругие струи и почувствовала, как смывается вонь, пропитавшая кожу за последние двое суток, я была готова благодарить всевышнего до конца жизни.
Выйдя на улицу, мы сели в большой чёрный автомобиль, больше похожий на танк, и выехали на оживлённый проспект. Я проходила по нему, когда искала нужный дом, но сейчас, при свете дня, всё выглядело другим: менее загадочным, но не менее пугающим. Инесса рулила, ругая других водителей так, что я понимала лишь часть слов из её речи.
– У меня тут магазинчик недалеко, – соизволила она объяснить, куда мы едем. – Женская одежда. Стоит она… Чёрт, всё равно не поймёшь. Дорого, в общем. Я уже пятнадцать лет одеваю жён политиков, банкиров и артистов этой самоназванной столицы Сибири. Любишь красивые шмотки? Хоть на картинках-то видела? Тогда тебе понравится. Райское местечко. Тихо, чисто, тепло. Только ничего, кроме швабры и ведра, не трогай – а то вовек не расплатишься! Повезло тебе, я давно собиралась этих бездельников на аутсорсинге послать, и тут ты подвернулась. Не могу же я племяннице родной отказать!
Из этого монолога я поняла главное: Инесса решила мне помочь, но делала это явно не из добрых побуждений. Она считает меня дурочкой. Что ж, я буду молчать и со всем соглашаться, а сама между тем разберусь, как здесь всё устроено. Лишь бы поскорее вернуться в комнату, где я ночевала, и дочитать «Кафку на пляже».
* * *
«Мама, от нашей привычки шептаться перед сном не так-то просто избавиться. Знаю, в последнее время я вела себя ужасно. Мне казалось, что я слишком взрослая, чтобы лежать рядом с тобой на кровати и делиться сокровенным. Своё сокровенное я давно спрятала за десятью печатями и не собиралась посвящать в него никого. Даже тебя. Я была глупой. Запиралась, отнекивалась, даже дерзила. А что делала ты? Ты разрешала мне молчать и говорила сама.
Я помню, как ты рассказывала, что влюбилась в одноклассника, но он не ответил тебе взаимностью, и ты страдала четыре года, пока вы не закончили школу и ваши пути не разошлись. Знаешь, о чём я думала, когда ты изливала мне душу? Что я никогда не узнаю, что такое школа, одноклассники, первая любовь, пусть даже несчастная! Я жутко сердилась на тебя в тот момент, а ещё завидовала. У тебя это было, у меня – никогда не будет.
А сейчас я бы всё отдала, чтобы оказаться рядом с тобой в темноте и шёпотом поведать свою историю. Я встретила необыкновенного парня. Да, я его почти не знаю, но, когда смотрю на него, у меня всё плывёт перед глазами, как будто я выпила бутылку шампанского. Ой. Я ведь и правда попробовала шампанское. Но мне не понравилось – оно кислое и щиплет язык.
Мам, у меня столько всего происходит, не хватит целого дня, чтобы рассказать. Надеюсь, отец ничего не сделал за то, что ты помогла мне сбежать. Умоляю, будь сильной! Не позволяй ему! Люблю, скучаю. Спокойной ночи».
Глава 3. Дикарка
Каждый год двадцать пятого декабря мы с мамой доставали коробку с самодельными ёлочными игрушками: бантиками из лоскутков ткани, шариками из серебристой фольги, ажурными бумажными снежинками. Ёлку не ставили – отец считал это городской забавой, ведь нас круглый год окружали тридцатиметровые ели, – но мы собирали в лесу веточки, ставили их в стеклянные банки и наряжали.
В тот год мне исполнилось десять, я считала себя совершенно взрослой, потому что умела рубить дрова, жарить блины, ощипывать кур, да и вообще цифра десять казалась магической. Отец ушёл на охоту, и я с самого утра ждала момента, когда мама скажет: «А не пора ли нам украсить дом?» Кажется, мы переделали все возможные дела, и наконец она произнесла заветную фразу, встала на табуретку и потянулась к коробке, лежащей на антресолях под самым потолком.
– Ура-а-а! – закричала я и тут же заткнула себе рот. Разве взрослые девочки так себя ведут? Но сегодня было можно.
Мороз отступил, всю ночь шёл снег, и пушистые сугробы укутали двор толстенным одеялом. В комнате стояла мягкая глубокая тишина, какая бывает только зимним утром, и я, боясь нарушить покой и сладостную близость с мамой, молча доставала игрушки из коробки, гладила их кончиками пальцев, расправляла и аккуратно водружала на веточки.
– Нам нужен Дед Мороз, – задумчиво сказала мама. – С длинной белой бородой и в красном кафтане. Из тонкого стекла, такого хрупкого, что, когда берёшь его в руки, перестаёшь дышать.
– Стеклянный Дед Мороз? – переспросила я.
Мама вздохнула.
– Когда-то давно мы с твоими бабушкой и дедушкой каждый Новый год наряжали ёлку. Только игрушек у нас было гораздо больше: шариков, шишек, зверушек, а ещё Дед Мороз и Снегурочка. И все стеклянные.
– У меня есть бабушка и дедушка? Где они живут? Я их увижу? – Я тут же забыла о тишине и покое, настолько поразило меня это открытие.
– Они живут очень далеко отсюда. В самом центре большого города, который называется Новосибирском. Их квартира гораздо просторнее нашего дома. Через дорогу находится библиотека, где хранится столько книг, сколько не прочитать и за целую жизнь. Там работала твоя бабушка. А дедушка был большим начальником на заводе. Сейчас они уже старенькие и оба на пенсии.
– Мы поедем к ним в гости?
– Боюсь, не получится, моя хорошая. Давай вернёмся к нашим игрушкам. Нужно поторопиться, чтобы успеть к приходу папы. Представь, как он обрадуется, увидев такую красоту!
Папа не обрадуется, я это точно знала, но мама не хотела, чтобы я задавала вопросы. Что ж, придётся подождать. Потому что я должна узнать всё о бабушке с дедушкой и о городе, в котором они живут, чтобы однажды туда отправиться. Даже если мама и папа будут против.
* * *
Задача купить продукты по списку, выданному Инессой, оказалась сложнее, чем я думала. Стоя перед зданием с вывеской «супермаркет», я пыталась понять, как попасть внутрь. По центру стеклянного фасада крутилась какая-то адская вертушка, в которую входили и выходили люди, но шагнуть следом было выше моих сил. Что, если я застряну? Не успею выскочить с другой стороны? Наткнусь на кого-нибудь?
Потребовалось не меньше десяти минут, чтобы решиться. Но если я не попаду в магазин, то точно не куплю ни молока, ни хлеба, ни «чего-нибудь к чаю». Сжав кулаки, я ринулась вперёд. Пристроилась за спиной пожилого мужчины и, стараясь двигаться с его скоростью, проскользнула внутрь.
В огромном, высотой в несколько этажей помещении не пахло ничем съедобным, и я растерялась. Куда идти, как выбирать продукты, если нос не даёт подсказок? Я помнила аромат спелой тыквы и горячего хлеба, запах куриного помёта на свежих яйцах и землистый дух только что выкопанной картошки. Я знала: есть можно только то, что вкусно пахнет. Похоже, в этот раз мне придётся довериться глазам.
Еда была повсюду: на бесконечно длинных полках, стеллажах ростом с великана, в холодильниках за стеклянными дверцами, но угадать, что именно спрятано за яркой упаковкой, было непросто. К тому же большую часть продуктов я видела впервые в жизни.
Зачем людям столько всего? Женщина передо мной с трудом толкала нагруженную тележку. Даже если у неё огромная семья, этого количества еды хватит на месяц. У меня был намётанный глаз, мама научила чётко планировать запасы съестного, чтобы не умереть с голоду зимой.
Только на то, чтобы пройти по магазину, выбрать – из десятков сортов – одну булку хлеба и одну бутылку молока, кинуть в корзинку пачку песочного печенья и сгущёнки, ушёл час. Я устала, как собака, пробежавшая десять вёрст.
Около кассы пришлось притормозить и внимательно изучить процесс покупки. Сначала нужно выложить продукты на чёрную ленту, потом дождаться, пока они подъедут к девушке в зелёном переднике, а та пикнет каждым предметом, затем собрать покупки в пакет и заплатить. Инесса вручила мне банковскую карту и сказала, что её нужно приложить к какому-то считывающему устройству. О, кажется, вот оно! И тут мой взгляд упал на конфеты в прозрачной упаковке: три белоснежных шарика в ряд. Они показались мне настолько красивыми и воздушными, хотя я не представляла себе их вкуса, что я не удержалась и положила лакомство в корзину.
Я в точности повторила все действия, но кассир вдруг буркнула:
– Недостаточно средств.
– Что? – переспросила я, чувствуя, как краснеют щёки.
– У вас не хватает денег на карте.
– О… простите… Я сейчас всё поставлю на место.
Я не знала, выкладывать покупки из пакета или тащить его обратно, чтобы разложить всё по полкам. Начала выкладывать. Я никогда не найду, где что лежало! Глаза защипало от слёз. Больше всего было жалко конфет. Мужчина, стоявший за мной, обречённо застонал. Наверное, он торопился, а тут я, неумёха, задерживаю очередь. Как Инесса могла отправить меня в магазин без денег?
– Подождите. Я заплачу. – Он быстро протянул руку с карточкой, та пикнула, аппарат защёлкал, из него выскользнула бумажка.
Глаза серые и прозрачные, как лёд на озере. И такие же холодные.
– Да складывайте уже всё обратно! – рыкнул он.
Я засуетилась и едва успела сообразить, что нужно поблагодарить незнакомца.
– Спасибо!
– Ерунда.
Вместо того чтобы спросить, как вернуть ему деньги, я сгребла пакет и, сгорая от стыда, побежала к выходу. В голове вдруг зазвучало любимое мамино стихотворение, и по коже прошёл озноб.
«Слава тебе, безысходная боль, умер вчера сероглазый король…»1[1]
* * *
Прошёл месяц, но я так и не привыкла к новой жизни, хотя научилась покупать продукты, ездить на такси, пользоваться сотовым телефоном, который вручила тётя. Я утешала себя тем, что больше не нужно таскать воду из ручья, пропалывать огород, стирать бельё в металлическом тазу и штопать отцовские носки. У меня была работа, гораздо легче прежней, и за неё платили деньги. Но в душе царил сумрак.
Мне часто снились кошмары. Они походили на воспоминания, которых не существовало: горестные, мучительные, тяжкие. Несколько раз я просыпалась среди ночи на узком диванчике от стука в окно. Вскакивала в ужасе, различив за стеклом силуэт отца и его горящие гневом глаза. Он приходил, чтобы забрать меня. Или наказать за побег. А потом просыпалась по-настоящему и пыталась уверить себя, что никто не может постучать в окно, находящееся на высоте пятого этажа. Даже мой отец. Но что-то внутри продолжало дрожать, трепыхаться, съёживаться каждый раз, когда я ловила боковым зрением знакомую фигуру в толпе прохожих и снова ошибалась.
Он никогда меня не найдёт.
Я говорила себе, что скоро всё наладится, и старалась думать о хорошем, ведь его было немало.
Тётя одела меня с головы до ног. У меня появились узкие джинсы, которые сидели как вторая кожа, просторные футболки и толстовки с капюшоном, кроссовки на толстой упругой подошве; я никогда не ходила два дня подряд в одном и том же. В этих вещах я выглядела как все девушки моего возраста. И это было классно!
Я попробовала такие блюда, о которых даже не слышала: йогурт с кусочками фруктов, пиццу с ананасами, чизкейк. Чтобы поесть, здесь не нужно было охотиться, делать заготовки или иметь огород – еда была повсюду, в невероятном разнообразии и изобилии. В магазинах, кафе, домашнем холодильнике. Сначала это вызвало у меня восторг, потом я подумала: а ведь кто-то выращивает овощи, фрукты, птицу, скотину, печёт хлеб и делает молоко. Кто-то невидимый, несуществующий для обычного городского жителя. И тогда я поняла: эти призраки – люди, похожие на моих родителей. Селяне, фермеры, те, кто живёт на земле. Как усердно мы трудимся, чтобы прокормить не только себя, но и огромное количество других людей! И продолжаем оставаться за границей того, что они называют цивилизацией.
Инесса помогла получить паспорт – казалось, у неё везде есть друзья и клиенты, готовые оказать услугу. Не веря глазам, я гладила шероховатую бордовую обложку, вдыхала запах взрослой, настоящей жизни, смотрела на фотографию и не узнавала себя. Олеся Васнецова. Чужое имя. Фамилия матери. Моя маленькая месть отцу.
Теперь ни одна тётка ни в одной кассе не сможет смерить меня презрительным взглядом и отказать в покупке билета!
Также я гордилась тем, что работаю и выполняю кучу разных обязанностей. По утрам, перед открытием магазина, я мыла полы, протирала пыль, поливала цветы. К обеду приносила продавщицам греческий салат, суп-пюре из брокколи и латте из кафе напротив, иногда доставляла документы в офис и выполняла другие поручения, например, записать тётю к косметологу или купить продукты для вечеринки.
В суете дни пробегали незаметно. Я не успевала порадоваться собственным достижениям или прочувствовать ответственность момента, как передо мной вставали новые задачи, и я неслась сломя голову выполнять их, а вечером падала без сил.
И всё-таки я понимала, как многого мне не хватало, даже простого общения.
Девушки, работавшие в магазине и похожие друг на друга, как сёстры-близнецы, смотрели на меня свысока. Их было четверо: Надежда, Милана, Таисия и Александра. Работали они парами. Высокие худые блондинки, изящные и горделивые, как фарфоровые статуэтки, – увидев их, я задохнулась от красоты, но проработав несколько дней, поняла, что всё не то, чем кажется. Стоило клиентам выйти за порог, девушки скидывали с лиц улыбки и превращались в злобных горгулий. Уходили в подсобку, усаживались друг напротив друга, доставали какие-то пластиковые трубочки и начинали втягивать из них дым, а потом выпускать его в воздух, пухло округлив блестящие губы. Разговаривали громко, грубо, часто об одном и том же: мужчинах, деньгах, вечеринках, диетах. Многие слова были матерными, а смех – невесёлым. Я в их беседах не участвовала. Стоило заглянуть в подсобку, как они замолкали.
С Инессой мы виделись редко, в основном по утрам или вечерам. Я её побаивалась и, запомнив наказ не попадаться на глаза, старалась ему следовать. Кроме этого, я не чувствовала с её стороны ни малейшего лучика тепла или доброты, лишь безразличие с проблесками болезненного интереса, который, впрочем, быстро угасал.
С родителями мы ужинали вместе, сидя за столом у окна, через которое виднелись кусты малины и сразу, без просвета, стена соснового бора. Во время таких посиделок шли разговоры о простых вещах: погоде, урожае, улове. Когда отец бывал в хорошем настроении, он вспоминал истории из армии или начинал философствовать о том, как устроен мир. Его лицо с глубоко посаженными глазами, вертикальными морщинами по обе стороны рта и заросшим седой щетиной квадратным подбородком постепенно смягчалось и становилось почти красивым. В такие моменты я была особенно счастлива, и мне казалось, что нет на свете места лучше, чем наша бревенчатая хижина и лес вокруг.
О доме я вспоминала лишь перед сном. Всё остальное время мне было некогда: новые впечатления переполняли, и я подолгу не могла заснуть, ворочаясь на диване. Ещё одна вещь, к которой пришлось привыкнуть здесь: невозможность быстро нырнуть в сон.
* * *
В пятницу вечером я вернулась домой после восьми и уже во дворе услышала доносящуюся из открытых окон музыку. Накрыло дежавю. Молочные сумерки, жёлтые прямоугольники окон, тёмно-серый асфальт. Вдруг показалось, что я снова замнусь у двери, не зная, как работает домофон, и встречу Егора, который заглянет в глаза лукавым взглядом и улыбнётся так, что в груди станет тепло, а потом ловко распахнёт передо мной врата то ли в рай, то ли в ад. Это было совсем недавно, но как коварна память – казалось, с того момента прошла вечность.
Я поздоровалась с Марией Никитичной, сидящей у подъезда, той самой старушкой, которая рассказала мне о смерти бабушки и дедушки. Она перестала подозрительно коситься в мою сторону и после нескольких бесед воспылала участием и слезливой жалостью, даже подкармливала пирожками, приговаривая: «Худенькая ты больно, тебе сальца бы нарастить». Я же просто улыбалась, справлялась о её самочувствии и охотно кивала в ответ на жалобы и причитания.
Когда Инесса устраивала вечеринки, квартира не запиралась. Гости – абсолютно разные, непонятно как связанные между собой люди – приходили и уходили в любое время до глубокой ночи. В тот вечер я прокралась внутрь, разулась и замешкалась, не зная, то ли спрятаться в своей комнате, то ли принять участие во всеобщем веселье. Было страшно и любопытно одновременно.
– А вот и наша отшельница. – Тётя схватила меня за руку и потащила в гостиную так стремительно, что я не успела даже пискнуть. По лихорадочному блеску в глазах и блуждающему взгляду поняла, что сегодня она пьянее обычного.
Инесса бросила меня у порога, а сама встала в центре комнаты, как царица: прямая спина, горделивая улыбка. Не хватало только указующего перста. Но все и так сразу посмотрели на меня. Некоторых я узнала, но большая часть гостей была мне незнакома. Кто-то выключил музыку.
– Расскажи-ка нам, девочка, про жизнь в тайге, – молвила Инесса.
Воцарилась жуткая, неестественная тишина.
За моей спиной появился стул. Я не хотела садиться, но тётя подошла и заставила меня это сделать, сильно надавив на плечо.
Тут же, словно по сигналу, посыпались вопросы.
– Это правда, что ты всю жизнь прожила в лесу? – спросил сидящий на диване немолодой мужчина с седыми усами, отчего-то окрашенными в желтовато-бурый цвет.
– Да.
– Они типа староверы? – поинтересовалась девушка с татуировкой полумесяца под ключицей.
– Для отца не существует богов. А мама художница, они пишет пейзажи. Очень красивые.
– Философ-мистик и последовательница Рериха воспитали дочь в сибирской тайге. Но она вырвалась на свободу и попала в цивилизованный мир. Каково это – оказаться в городе после восемнадцати лет жизни в лесу? Тебе надо на Первый канал податься! – расхохоталась девушка.
Мне не понравилось, как она играючи навесила ярлыки на родителей и как смеялась – слишком громко, слишком зло. Я уставилась в пол и начала изучать рисунок паркета. Я перестала понимать, кто и о чём спрашивал меня, голоса – мужские, женские, высокие, низкие, любопытные, насмешливые – перебивали друг друга, переплетались, врезались в барабанные перепонки.
– Ты умеешь читать?
– А знаешь, кто президент России?
– Блин, у неё же ни одной прививки. Инесса, срочно отведи её в поликлинику, а то подхватит какую-нибудь заразу и помрёт.
– У вас реально не было ни света, ни воды? Как вы мылись?
– А в туалет на улицу ходили? Даже в мороз?
Нужно что-то ответить. Рубануть, срезать. Чтобы они разом замолчали. Но из меня словно высосали все силы. Голова была пустой, перед глазами замелькали белые мушки. Ещё секунда – и упаду в обморок. Я вскочила и бросилась на кухню.
– Во дикарка! – послышалось вслед.
Здесь уже царил кавардак: все поверхности были заставлены закусками, посудой и бутылками, которые, очевидно, не влезли в холодильник. Не сумев отыскать чистый стакан, я набрала воды из-под крана прямо в ладони, выпила, плеснула на лицо, но это не помогло успокоиться.
– Эй, ты что?
Егор. Я даже моргнула, чтобы убедиться в том, что действительно вижу и слышу его. Слишком давно он не появлялся. Неужели сегодня он оказался здесь, чтобы увидеть мой позор? Мне захотелось спрятаться в самую глубокую и тёмную нору, какая только существовала на земле.
Он плотно закрыл за собой дверь.
– Не обращай внимания на этих идиотов. – Его голос, как спасательный круг, удерживал меня на поверхности и не давал утонуть в безумии. – Половина уже пьяные в зюзю. Им скучно. Они только делают вид, что заняты в этой жизни чем-то важным, а на самом деле подыхают от тоски.
Я была готова разрыдаться, но Егор подошёл ко мне, протянул руку, поднял мой подбородок и заставил посмотреть в глаза. От его ласкового взгляда меня прошило током, и ком в горле начал таять.
– Почему они хотели унизить меня? – прошептала я.
– Потому что ты не такая, как они. Пойдём отсюда.
Он взял меня за руку и вывел из квартиры. В зале снова грохотала музыка, и звучали нетрезвые голоса.
На улице свет фонарей делал темноту аллеи пористой, как сыр, и ложился на чёрный асфальт живым кружевом. Мы шли молча, медленно, слишком близко друг к другу. Я чувствовала запах Егора – свежий, морской – и не могла расслабиться. Эхо чужих насмешек всё ещё звучало в голове, и я жутко боялась, что он тоже считает меня дикаркой.
– Когда я увидел тебя в первый раз, ты показалась мне каким-то неземным созданием. – Он наконец нарушил молчание. – Худенькая, почти прозрачная, с огромными глазищами и косой толщиной в руку. Ну разве могут такие девушки жить в Новосибирске? Сразу понятно, что ты прибыла по меньшей мере из эльфийского леса, а то и с другой планеты.
Его слова обожгли меня, и чтобы не выдать волнения, я хихикнула. Прозвучало глупо, как будто я кокетничаю и набиваю себе цену.
Он остановился и взял меня за руку. Его ладонь была горячей и сухой. Я хотела вырваться, но не смогла и продолжала стоять, не зная, куда смотреть, чтобы не соприкасаться взглядами. Егор же как будто изучал меня. Мучительно долго, так долго, что мои щёки запылали. А потом он сказал:
– Я не встречал таких, как ты, и это не шутка. Мне кажется, ты явилась сюда, чтобы навсегда изменить мою жизнь.
Меня качнуло, словно от сильного порыва ветра. Пусть он будет прав! Я хочу стать частью его жизни. Самой главной частью.
Глава 4. Не дочь
Мы жили в бревенчатой избе, которую построил отец. Крыльцо, сени и две комнаты: в одной – кухня и моя кровать, в другой— спальня родителей. Электричества не было, свечи и керосин для лампы приходилось беречь. В затянутые полиэтиленом окна почти не проникал солнечный свет, зато холод – легко, и земляной пол нужно было постоянно мести. Со временем он утрамбовался до каменной твёрдости, но всё равно пылил. Мы снимали обувь, только ложась в постель.
Потом отец сделал ремонт: вставил в окна рамы со стеклом, застелил пол досками, заменил металлическую печку, которая быстро остывала, на кирпичную. Стало гораздо теплее и чище. Откуда взялись деньги, я не знала, наверняка ему пришлось долго копить.
Весной и летом мы с мамой ухаживали за огородом. Пока прополешь, польёшь – а воду нужно таскать вёдрами из Речушки, – уже спину ломит. С курами и кроликами тоже немало возни. Кроме этого, мы стирали, убирали, готовили еду, чинили одежду. Отец же большую часть времени проводил вне дома: охотился, рыбачил или зарабатывал деньги в городе.
Эта круговерть казалась привычной и естественной, она создавала размеренный, заранее известный распорядок, в котором не было места вопросам или сомнениям. Не вырастишь и не заготовишь урожай – останешься голодным, не наведёшь порядок в доме – не сможешь найти нужную вещь, не накормишь собаку – будешь слушать её вой.
Тем больше ценились моменты, когда мы с мамой могли заняться любимыми делами. Иногда она вдруг замирала на месте, глядя в одну точку, а потом брала бумагу и краски и садилась рисовать. В холодное время года дома, у окна, в тёплое – возле Речушки или на ближайшем пригорке, откуда открывался зелёный простор. Сначала мне казалось, что у неё в голове возникает какой-то образ, который требует немедленного воплощения в рисунке, а потом я поняла: всё дело в свете. Мамины картины рождались только при определённом освещении – переливчатом, играющем, живом. Когда она позволяла воображению танцевать, из-под её кисти выходили не только реалистичные пейзажи, но и совершенно фантастические миры. Я смотрела на них, и на меня накатывало удивление, насколько неизведан наш мир – полный тайных историй, мельчайших деталей и тонких переходов.
Когда мама бралась за кисть, я бежала за книжкой, садилась поодаль, но так, чтобы хотя бы краешком глаза видеть её за работой, и читала. Такие моменты становились вершиной совершенства, словно я попадала в рай. Время растворялось, превращаясь в мазки краски на мамином холсте и буквы на страницах моей книги. Каждый раз поднимая глаза и выныривая из истории, я видела, что на картине появилось что-то новое, она оживала, обретала облик и голос. А ещё мне казалось, что я слышу, как они бесед