Пленники солнца
Пролог
Дрожащими руками мужчина достал фотографию, погладив большим пальцем бумагу. Затертое изображение улыбающейся девушки на протяжение двух лет не покидало его нагрудный карман, став горьким напоминанием о былом счастье. Тяжело вздохнув, опустился на стул, положив фото на стол перед собой. Вмиг его фигура осунулась. И вместо крупного, перегораживающего своей фигурой дверной проём пожарного, оказался убитый горем, потерявший покой и смысл жизни человек. Человек, чья молодость закончилась в одночасье, стоило осознать всю глубину трагедии, случившейся в его жизни.
Он смотрел перед собой, не моргая, удерживая бумагу кончиками пальцев, словно боясь отпустить её и потерять последнюю ниточку, связывающую его с дочкой, надежда увидеть которую до сих пор теплилась в его душе, не позволяя опускать руки.
Мая сидела, поджав ноги под стул, переплетя на столе пальцы рук. Она смотрела на мужчину напротив, стараясь не показать тех эмоций, что произвел на неё его вид. Готовясь к этой встрече, она тщательно изучила дело и ожидала встретить огромного мускулистого спасателя, мелькавшего одно время в новостях, рядом с которым любой нормальный человек будет выглядеть лилипутом. Но к подобной реальности она оказалась не готова. Почему-то всегда хочется верить, что мужчины сильнее женщин и, несмотря на трудности, способны сохранять хотя бы видимость силы. И по какой-то причине очень часто забывается, насколько каждый из нас уязвим, независимо от пола, возраста, нации или расы. Всем известно, что человек — очень хрупкое существо, но гораздо легче повредить не его оболочку, а то, до чего не дотянуться рукам или самыми современными технологиями — душу. Ведь она — единственное, для чего не существует лекарств. И ранив однажды, её невозможно восстановить вновь.
Мая стеснялась напрямую рассматривать мужчину, но и отвести глаза в сторону у нее не выходило. Никогда она не видела человека, настолько сломленного горем и разочаровавшегося в жизни. И даже сдав экзамены по психологии на отлично, она терялась, не зная, как именно должна себя вести. Ей было больно смотреть на то, как сильно случившееся сломало его, и невыносимо от того, что ни полиция, ни государство не желали ему помочь. Все они давно уже закрыли глаза на дело Вероники Сувориной, как и на десятки похожих дел. И пусть они твердили, будто предпринимают какие-то попытки отыскать бесследно пропавших девушек, Мая знала об истинном статусе дел. Раз в несколько месяцев с них стряхивали пыль, протирая полки, даже не раскрыв папку. Никто не искал девушек, никто не собирался помогать их безутешным семьям, никому не было дело до их пропажи. Никому, кроме их родных.
— Сергей Николаевич, — заговорила она, привлекая его внимание.
Мужчина медленно поднял взгляд от фотографии к собеседнице, задержав на ней внимание, слегка улыбнувшись, словно извиняясь за свое состояние.
— Сергей Николаевич! Спасибо, что согласились встретиться со мной.
Мужчина лишь кротко кивнул, продолжая смотреть на неё глазами-призраками.
— Я соболезную вашей потере. И хочу хоть как-то помочь вам и многим другим людям, попавшим в подобную ситуацию.
Мая выждала несколько мгновений, боясь оттолкнуть этого человека напором, и в результате стать одной из тех, что намеренно игнорировали его весь последний год.
— Вы знаете, Мая, — тихо заговорил он, — наверное, это неправильно или странно, но я не верю, что кто-то способен помочь мне или таким, как я. Более того, я не считаю, что помогать нужно нам.
— Тогда кому, Сергей Николаевич, если не вам?
— Знал бы я ответ на этот вопрос, мы бы не разговаривали сейчас с вами, — устало проговорил он, снова словно инстинктивно погладив фотографию.
— Мне известна ваша история, известны ее детали, и я верю, что могу что-то сделать, всколыхнув общественность, и тем самым обратить её внимание на происходящее под самым носом.
— Вы так юны, Мая, — с горечью сказал он. — В вас еще пылает огонь жажды справедливости, желания сделать мир лучше. Но хотите, открою секрет? Миру не нужно, чтобы его спасали. Это отвратительное место, погрязшее во лжи и самообмане. Вы думаете, кому-то действительно есть дело до чьих-то там детей, погибающих, голодающих, исчезающих? Скажите, Мая, с позиции человека, которому предстоит жить среди этого равнодушия и эгоизма долгие годы, вы действительно верите в это?
Девушка замерла, обдумывая ответ на вопрос мужчины. Верила ли она в то, что возможно изменить мир? Нет. Именно поэтому она старалась сделать что-то действительно хорошее такому количеству людей, насколько хватит сил и жизненной энергии. Она не могла наблюдать без щемящей боли в груди равнодушие к чужим несчастьям и бедам, поглощающее в последнее время все больше людей. Не могла смотреть на беззаконие и коррумпированность тех, кто поклялся защищать общество и делать его жизнь если не лучше, то спокойнее. Не могла смотреть на стремление людей ударить окружающих посильнее, заставив корчиться в агонии. Именно поэтому она стала журналистом. Мая верила, что раскрывая людям глаза на правду, пробуждает в их сердцах человечность. И пусть не все сразу способны откликнуться на зов совести, но даже, если её слова смогут достучаться всего до нескольких сердец, тогда ее миссия не напрасна.
— Я знаю, что миру не требуется спасение, как и то, что не смогу этого сделать в одиночку за тысячу лет. Но также мне известно, если я не буду прикладывать усилия и стараться сделать жизнь хотя бы одного человека лучше, то как я тогда, вообще, смогу жить в ладу с собой, зная, как много людей вокруг меня страдают. Понимаете?
— Понимаю, — кивнул он, посмотрел мимо нее на посетителей кафе, беззаботно обедающих за другими столами. — Когда-то и я был таким, верите?
— Верю, — искренне ответила она.
— Именно поэтому пошел в пожарные. И знаете, я действительно любил свою работу. Боялся и любил одновременно. И боялся не своей смерти, а не успеть. Всё время боялся, что мне не хватит каких-то там долей секунды для того, чтобы вытащить несчастного из огня. На моём счету десятки спасенных жизней. Людей, которых удалось вызволить из горящих домов. Мне казалось, я делаю что-то настоящее, помогая им, понимаете? И что я получил в благодарность за свою службу? Безразличие. Никому нет никакого дела на то, где моя девочка, как и те другие девочки, чьи родители до сих пор верят в их возвращение. Я будто сам оказался заперт в горящем доме, и никто не идет мне на помощь.
Девушка не перебивала собеседника, позволив ему выговориться, с горечью осознавая правдивость его слов. Ком, вставший у нее в горле, затруднял дыхание. Его горе было настолько осязаемо, что невольно она прочувствовала его каждой клеточкой тела. Всё в ней мучилось от безысходности вместе с этим человеком. Она слишком хорошо знала детали расследования и не могла не сопереживать несчастному отцу.
— И жить не хочется из-за того, что я не знаю, где моя дочь и увижу ли её вновь. Но еще страшнее оттого, что единственное, о чем я думаю — это пусть она лучше будет мертвой, чем страдает по вине жестоких людей.
По его щеке скатилась слеза. Он стыдился своих слов, как стыдился собственных мыслей. Но и прятать чувства внутри себя у мужчины больше не оставалось сил. Сергей не скрывал своих эмоций, не пытаясь казаться сильнее, чем есть на самом деле.
— Сергей Николаевич, — набрав побольше воздуха в легкие, проговорила Мая. — Я не собираюсь вас терзать или делать из вашего горя шоу.
— Для чего тогда вы пригласили меня?
— Уже около года я веду своё расследование и вышла на след четырех других пропавших девушек из нашего региона.
Глаза мужчины прояснились, и он сконцентрировал все свое внимание на девушке.
— Вероника? — с надеждой в голосе спросил он.
— Пока нет, — покачала головой, чувствуя себя бесчувственной стервой, посмевшей дать крохотную надежду и тут же отобрать её. — Но мне очень нужна ваша помощь, чтобы сложить воедино последний пазл и приступить к более решительным действиям. И даже если они мертвы, то я смогу вернуть их тела домой.
Мая не пыталась впечатлить безутешного родителя, как и взбудоражить его недостоверной информацией. Но пришло время, когда ей нужно было действовать решительно. И чтобы убедиться в верности выбранного пути, ей требовалось попасть к пропавшей Веронике в дом, перешагнув порог которого она сможет не только ответить на вопрос, куда она пропала, но и попытается сделать всё для её возвращения. И не отступит от поставленной цели.
Глава 1
Настенные часы показывали без пятнадцати минут десять. И снова я опаздывала. Застегнув молнию на платье, подбежала к зеркалу, покрутилась вокруг себя и, довольная результатом, улыбнулась. Мне нравилось, как на фоне изумрудного платья блестели глаза, как и то, в какой оттенок зелени они окрасились. Такой же яркий, как нефритовая шкатулка у бабушки в спальне. Я помню, как мечтала о ней и просила её у бабули, но на все мои просьбы она всегда отвечала одно и то же.
«Рыбка моя! — нежно гладила меня по щеке, заглядывая в глаза. — Когда ты снова уедешь далеко от меня, я буду тосковать по твоим прекрасным зеленым глазкам и не смогу вспомнить, какого оттенка они были в то время, как я поцеловала тебя на прощание на вокзале. И вот я посмотрю на этот ларец и увижу свою волшебную зеленоглазую рыбку Маю».
До сих пор помнила её мягкие и теплые прикосновения в то время, когда она говорила это, помнила каждую её интонацию. Именно она была моим детством, которое оборвалось вместе с её жизнью три года назад. И неважно, что на тот момент я отпраздновала своё двадцатидвухлетие. Пока живы наши бабушки, мы всегда будем чувствовать себя детьми рядом с ними. И в пять, и в пятнадцать, и даже в тридцать лет они сохранят для нас хрупкий, но самый спокойный и прекрасный период времени в жизни любого человека.
Для меня её уход стал настоящим горем, долгое время я не могла прийти в себя, тоскуя по ней. Впервые я погрузилась в настоящую черную депрессию, откуда пришлось тяжело и долго выбираться. Для меня это была первая потеря близкого человека, и как бы не внушала себе до этого, что для каждого из нас придет миг, когда жизненный путь закончится и наступит небытие, заставляя прощаться с близкими, в результате оказалась совершенно не готовой встретить его в действительности.
Тогда я была настолько не восприимчива ко всему происходящему вокруг, что даже не заметила пропажу той самой шкатулки. Лишь спустя месяц, когда наконец-то хватило сил вернуться в бабушкин опустевший дом, обнаружила её исчезновение. До сих пор нам неизвестна судьба единственной реликвии бабули.
А мне так нужно было в то время просто смотреть на неё, вспоминая оттенок её зеленых глаз во время наших вечеров на кухне. Мама говорила, мне достаточно заглянуть в зеркало, чтобы увидеть там их отражение, но вопреки всем утверждениям об идентичности наших глаз, в зеркале я видела лишь себя. А её образ хранила на сердце.
Спасательным кругом для меня в то время стал, как и во все остальные сложные периоды моей жизни — Макс. Мы так давно вместе, через столько прошли рука об руку, и ни разу в жизни он не подвел меня, и не нарушил слово, данное при первой встрече. Пообещав двадцать лет назад стать моим защитником, братом и самым близким другом, ни на мгновение не позволил усомниться в себе. За десятки лет дружбы мы настолько срослись с ним, что уже казалось, будто у нас одна душа на двоих и одно сердце. Ему не требовалось слышать из моих уст о происходящем внутри меня, он уже все знал заранее, будто проживая со мной в одном организме, чувствуя меня, как себя.
И сегодня его день. Событие, о котором он мечтал многие годы, и ради которого вкалывал, как проклятый, хватаясь за любую возможность заработать. Сегодня открытие его клуба, а я, как обычно, опаздываю уже практически на целый час. Брызнув на себя «эйфорию», схватила сумочку, быстро запрыгивая в лодочки и захватив ключ, побежала к двери. Вставив ключ в замок, выругалась, вспомнив о том, что оставила конверт на столе. Забежала домой, запихивая конверт в сумочку, и так же быстро выбежала на улицу, найдя взглядом дожидающееся такси. Оказавшись внутри, мысленно проверила список того, чего не должна оставить дома ни при каком раскладе. Отметив галочками виртуальный список, выдохнула, наконец-то расслабившись, предвкушая грядущий вечер.
Такси затормозило у большого современного здания, покрытого стеклами снизу доверху. Окна переливались всеми цветами радуги, отражая свет неоновых вывесок и ночных огней, создавая нужное настроение еще до входа внутрь. Глубоко вдохнула, почувствовав волнение, ставшее особенно осязаемым сейчас, когда оставался всего один шаг для встречи с мечтой Макса. Руки подрагивали мелкой дрожью, а живот скрутило в узел.
«Боже! Пусть всё пройдет без накладок. Дай ему эту ночь, чтобы вкусить мечту».
Больше всего я волновалась за то, чтобы ничего не омрачило праздника моего Жёлтого. Да. Он был Жёлтым, а я его Красным драже Эм’энд’Эмс. Ну, вы поняли, да? Двойная М, Мая и Макс. Его вечным соратником и опорой, а он моей. И сегодня я собиралась разделить его триумф, не думая ни о чем другом. Стараясь на один вечер позволить себе забыть обо всем.
Толпа людей стояла невдалеке от входа, наблюдая огненное шоу, устроенное на парковке. Оно будет длиться несколько часов во время основного прибытия гостей, сменившись в полночь салютом. Недолго задержавшись на улице, люди проходили в клуб, сменяясь вновь прибывшими.
Оказавшись перед входом, шумно выдохнула, окидывая клуб взглядом снизу вверх. Я бывала здесь множество раз во время ремонта, но ни разу не появлялась в ночное время. И оказавшись перед дверью в коктейльном платье, чувствуя, как вибрирует под ногами асфальт от битов, доносящихся из клуба, и, наблюдая за тем, как красивые люди восхищаются происходящим на парковке, направляясь затем внутрь с улыбкой, находилась в состоянии близком к обморочному. Слишком упорно Макс стремился к этому моменту, и по достижении его, начало казаться, будто мы приблизились к некоему рубежу, перешагнув который, все должно измениться. Но пока об этом не было времени думать. Эта ночь должна стать наполненной счастьем и удовольствием. Именно этим я и собиралась заняться.
Пройдя через охрану и получив свой браслет с названием клуба «Volume», прошла через нижний танцпол, любуясь девушками go-go на помостах и официантами в новенькой униформе, разносящими бесплатные напитки и закуски. Поднялась на второй танцпол, слегка отличающийся по настроению от первого. Здесь танцовщицы в масках были заперты в клетках, призывно изгибаясь в танце. Официанты второго уровня также носили маски, позволяя тем самым гостям почувствовать себя более свободно, а неон не давал как следует разглядеть лиц друг друга.
Пытаясь сосредоточиться на деталях, поймала себя на мысли, как сильно хочу добраться до Макса и только потом уделить внимание всему остальному. Прокладывая путь через толпу к ВИП зоне на балконе, с нервно стучащим о ребра сердцем торопилась как можно скорее найти его. Боже! Как давно я не испытывала такого нетерпения. Сравнимого, разве что с тем чувством из детства, когда ты считаешь дни до дня рождения и, лишь открыв глаза в тот самый заветный день, бежишь искать подарки и получать поздравления. Только теперь я торопилась одарить и поздравить виновника праздника. По пути я не переставала крутить головой, впитывая настроение собравшихся и поражаясь, насколько иначе выглядит заведение, когда оно до отказа забито людьми. Каждый из собравшихся предвкушал нечто особенное, способное выделить это заведение среди десятка подобных ему в городе. Но я знала, что попав один раз на вечеринку Макса, они вернутся снова, желая испытать те же ощущения. Это было не столько из-за самого клуба, сколько из-за его хозяина. Все, к чему он прикладывал свою руку, тут же привлекало всеобщее внимание, словно он обладал некой магией, способной превращать все в праздник. Он был одним из тех удивительных носителей ауры праздника, к кому хотелось приблизиться каждому. Макс и был тем самым беспрерывным праздником.
Заметив до боли знакомую светловолосую голову друга, прибавила шаг, направляясь к нему. Развалившись на диванчике, он сидел, раскинув руки по его спинке, в окружении каких-то длинноногих девушек и Женьки с Лексом, его близких друзей. Девицы всячески пытались привлечь мужское внимание, теснее прижимаясь к Максу. Одна гладила его по бедру, а другая кормила виноградом. Фу. Какая пошлость!
Словно почувствовав моё приближение, Макс повернул голову, встретившись со мной взглядом, проглатывая виноградину. На его лице расплылась та дурашливая улыбка, что-то среднее между ухмылкой и счастливым оскалом, которая предназначалась только для меня. Это было своего рода приветствием, вместо слов. Одна улыбка, и радость в глазах. Из раза в раз, из года в год, ничего не менялось между нами. Я почувствовала, как улыбнулась в ответ, копируя его мимику. Каждая эмоция рядом с ним казалась самой яркой, самой искренней. Макс единственный, с кем не получалось притворяться, да и не хотелось.
Кивком поздоровавшись с парнями, встала напротив моего Жёлтого, не в силах оторвать глаз от его сияющего счастьем лица. Макс сказал что-то девушке, прилипшей к его боку, и та, раздраженно зыркнув на меня, отодвинулась в сторону, освобождая место рядом с ним. Жёлтый похлопал по сидению, и, не медля ни секунды, я плюхнулась рядом с ним, обхватывая его шею руками.
— Ты сделал это! — прокричала ему в ухо, заключая в объятия и прижавшись губами к щеке. — Ты сделал ЭТО!
— Сделал, Пчёлка! — почувствовала его руки у себя на спине и горячее дыхание обдающее шею, а затем и губы на виске, задержавшиеся там на несколько сладких мгновений.
Слегка отстранившись, оставила руки у него на плечах, рассматривая дорогое лицо. В каждой его черте отражалось удовлетворение, а серые глаза светились спокойной уверенностью, которую приобретали каждый раз по достижению желаемой цели. Должно быть, я отражала его эмоции, потому как, обняв одной рукой меня за шею, он прижал меня к себе, расслабленно откидываясь на спинку дивана.
— Желтый! Не могу поверить, что пришло столько людей, и ведь еще даже не полночь! — окидывала взглядом с балкона танцпол, наблюдая за извивающимися в танце людьми.
— Да, Пчёлка. Иначе и быть не могло, — усмехнулся он, поглаживая большим пальцем моё обнаженное плечо. — Почему ты одна?
Внезапно начал оглядываться по сторонам. И я напряглась, не желая затрагивать тему, которую предстояло поднять.
— Где твой слизень?
— Макс, я же просила: не говори так о нём.
— Правда, где он? — выпрямился, осматривая балкон. — Он что, пустил тебя ночью одну?
Почувствовала, как его тело напряглось под моими руками. Повернулся, устремляя на меня острый взгляд, заставляющий ерзать на месте от дискомфорта и желания спрятаться.
— Где этот мерзавец? — вены на его шее натянулись, и я знала, к чему обычно приводит подобное состояние.
— Макс, прекрати, — раздраженно отвела глаза в сторону на девушек, кидающих на нас озадаченные взгляды.
— Что прекрати, Мая?! Он обещает заботиться о тебе и отпускает ночью одну, особенно зная всё…
— Прекрати! — перебила его, не давая возможности закончить фразу.
Одна мысль о тех событиях, вызывала во мне волну паники, и по коже струился холод, покрывая её мурашками. Сегодня не место и не время ворошить былое, тем более на глазах у стольких зрителей.
— Мы с ним расстались! Понятно?!
— Что? — нахмурился он, продолжая пристально смотреть на меня. — Ведь вы собирались прийти вместе.
— Так нужно. Ясно тебе? И точка на этом, — отодвинулась от него, понимая, если Макс спросит что-то еще, я не смогу себя контролировать и, вспылив, испорчу все впечатление от вечера.
Сегодня в мои планы не входило делиться с лучшим другом информацией о расставании со Стасом. На протяжении всех наших с ним отношений он ни разу не сказал доброго слова в его адрес, пытаясь вспугнуть того поначалу. Только вот Стас — первый из парней, кто не поддавался на его провокации, раз за разом демонстрируя свою решимость быть вместе со мной. Поначалу каждая их встреча превращалась в вечер взаимных попыток унизить другого как можно сильнее. Когда они оказывались в одном помещении, от тестостерона, витающего в воздухе, невозможно было спокойно дышать, опасаясь, что любой вдох или движение может спровоцировать взрыв. Так продолжалось ровно до тех пор, пока я не пригрозила перестать общаться с каждым из нихв случае продолжения этой нелепой войны. И пусть и Макс, и я знали, что ни при каких условиях мы не сможем находиться вдали друг от друга, тем более, совсем не общаться, он прислушался ко мне, научившись просто игнорировать моего парня иперестать перед ним метить территорию.
Постепенно он убедился в серьезности намерений Стаса на мой счет и слегка смягчился к нему. Чего не происходило раньше. Каждый мужчина, посмевший заявить какие-то права на меня, проходил настоящую проверку на прочность, устроенную моим братом, коим Жёлтый был для меня в глазах общественности. Но не все парни смогли дойти до того уровня, когда им открывалась правда о нашей дружбе и полном отсутствии кровного родства. Все они пасовали перед его напором, язвительными замечаниями и неприкрытой агрессией. И лишь Стас выстоял, продемонстрировав характер и решимость. Единственным аспектом, по-прежнему не устраивающим Макса, оставаласьработа Стаса. Профессия гинеколога никак не сочеталась в сознании Жёлтого с построением отношений. Она вызывала у моего лучшего друга немало поводов для насмешек и раздражения. Казалось, будто он ревновал его к пациенткам больше, чем могла бы я. Макс вбил себе в голову домыслы об интрижках Стаса на работе, которые согласно его суждениям занимали весь день парня, превращая его из акушера-гинеколога в какого-то жигало, прикрывающегося дипломом врача.
Что касается Стаса, то он мне действительно нравился. И в отличие от тех других, с кем я пыталась построить отношения раньше, в нем было практически все, необходимое для настоящей крепкой связи. Надежность, терпимость, благородство и ум, удерживающий его от едких замечаний о нашей с Максом тесной дружбе. И я ценила его за это и уважала. Его чувства крепли, и он начал сначала издалека заговаривать о следующем более серьезном шаге, чем просто совместное проживание, а два дня назад приготовил ужин и, опустившись на одно колено, предложил выйти за него замуж.
И тогда всё встало на свои места. Я будто посмотрела на нас со стороны, впервые увидев все в истинном свете. Я не могла выйти замуж за этого прекрасного, доброго, мужественного человека. Смотрела в его карие, наполненные любовью и щенячьей преданностью глаза, и…не чувствовала ровным счетом ничего. Ничего, что позволило бы мне сделать этот прыжок и шагнуть в новую взрослую жизнь. Я не видела в его взгляде той живой искры, пробуждающей во мне все самые яркие эмоции. Я не чувствовала бешеного сердцебиения, думая о нем, у меня не захватывало дух от его красоты, и не порхали бабочки в животе от одного его взгляда.
И меня будто пронзило молнией, оставив гореть заживо посреди выжженного поля. Всё это уже существовало в моей жизни. Всё и даже больше. То, чего я никогда не найду ни в ком другом. Вот только никогда этому не суждено будет перерасти в нечто иное, чем платоническая близость двух родственных душ.
Вылив на Стаса ушат ледяной воды в виде болезненного отказа и отвратительной правды, я оттолкнула от себя действительно хорошего человека. Ему хватило достоинства не упрекать меня и не устраивать сцен, хватило мужества уйти с высоко поднятой головой, не выставляя на всеобщее обозрение разбитое сердце. За время сборов он не обронил ни слова, лишь покидая квартиру, кинул вроде даже как для самого себя, а не для моих ушей:
«Я знал…»
Что заставило меня почувствовать себя ничтожеством, разбрасывающимся людьми направо и налево.
Он знал. И я об этом тоже знала, долгие годы обманывая себя и всех окружающих. Я всегда любила только Макса и всегда буду любить лишь его. Но я не могла признаться ему в своих чувствах, прекрасно осведомленная о его истинном отношении ко мне. Я была для него лишь младшей сестрой, той, кому требовалась опека и забота, той, на кого он никогда не посмотрит как на женщину, отдавая время, эмоции и любовь, но совершенно иную. Ту, которой стало мало и от которой захотелось спрятаться. Именно тогда я приняла решение, способное оборвать эту болезненную привязанность раз и навсегда. Решение, перевернувшее с ног на голову не одну жизнь, направившее энергию на спасение других людей.
Кожа горела под пристальным взором глаз цвета штормового неба, медленно покрываясь румянцем. Сердце предательски грохотало о ребра, выдавая волнение. Он не сводил с меня взгляда, требуя ответов. Но я не могла оттолкнуть его, признавшись в глупых романтических чувствах к нему, разъедающих, словно черви, любую мою попытку завязать крепкие отношения и полюбить другого. Узнав об этом, Макс лишь потреплет меня по голове, сказав, что все это глупости и мне показалось. Ведь так легко перепутать нашу привязанность, пронесенную через целую жизнь, с чем-то большим, чем дружба и забота. У меня остался всего один вечер, и я не собиралась портить его Жёлтомуглупой драмой и неуместными признаниями. Время все лечит, и это пройдет, оставив рядом того, кем он был и будет всегда — братом и другом.
— Пчёлка, — сказал чуть мягче, почувствовав стену, начавшую выстраиваться между нами. — Ты знаешь, что я рядом, верно?
Тихо кивнув, попыталась проглотить образовавшийся в горле ком.
— Я никому не позволю обидеть тебя. И тем более, не обижу сам. Не бойся делиться со мной. Пусть я бываю кретином, игнорирующим чувства других, но ты — ты моя Пчёлка. Моё красное драже Эм’энд’Эмс.
Он положил руку поверх моей ладони, а внутри меня всё встрепенулось, желая приблизиться к нему и позволить на мгновение забыть обо всем, кричащем «против», и почувствовать так, как всегда стремилось. Вот только, подлетев достаточно близко к его солнцу, согревающему меня и всех вокруг него, я опалю крылья о безответность чувств и буду болезненно падать, оплакивая потерянную дружбу и потерянную любовь.
— Я знаю, Жёлтый, — посмотрела на него, улыбнувшись, замерев от того, насколько он прекрасен, задвигая в дальний чулан забытых желаний свои чувства.
Мне нужен всего один вечер, и тогда жизнь сама расставит все по своим местам.
Глава 2
— Серьезно? Он? — скрестив руки на груди, Максс раздражением смотрел через окно на парня, топчущегося на тротуаре.
— Да! Он, — улыбалась в ответ, наблюдая за выражением лица друга.
Мы стояли в кафе после традиционного обеда- знакомства Жёлтого с моим новым парнем — и вели уже ставший привычным разговор.
— Нет, Пчёлка! Серьёзно? Это он — Тот Самый? — повернулся ко мне нахмурившись.
— Да, Макс! Да! Это он — тот самый Стас, о котором я тебе рассказывала.
Каждое подобное знакомство заканчивалось одинаково. Мой новый приятель выходил на улицу подышать свежим воздухом, предоставляя нам несколько минут наедине. В ожидании вердикта Жёлтого о Стасе я уже знала, что он скажет, как и знала наизустьего мимику, не скрывающую эмоций, выражающих недовольство моим выбором. Но я любила эти моменты, понимая, что поведение Макса продиктовано лишь беспокойством обо мне, как понимала и то, что в результате он примет любого, кто сможет сделать меня счастливой.
— Мая, посмотри на него!
— Смотрела! И очень внимательно смотрела и не заметила ничего такого, что могло бы насторожить!
— Неужели тебя ничего в нём не смущает? — перевел глаза с меня на Стаса и снова на меня, еще сильнее сдвинув русые брови.
— Нет, Макс! Ничего! Что с ним не так? Говори?
— А то, что у него рожа бл***а, Мая! Как ты не видишь этого? — махнул рукой в окно, не отрывая взгляда от меня.
— Жёлтый! Это уже не смешно! Для тебя каждый парень, который пытается за мной ухаживать, — бл***н! Ты так говорил про всех, кто пытался попробовать построить что-то со мной! Про всех!
— И где они теперь?
— Ты их всех распугал!
— Чёрт, Пчёлка! Их нет, потому, что они оказались му***ми! Как можно так просто отказаться от ТЕБЯ из-за брата-кретина, проверяющего их на прочность? Ты достойна большего! Кого-то, кто будет тебя боготворить.
Обеспокоенный взгляд, наполненный грустью и нежностью, от которой у меня в ответ саднило сердце, сказал мне обо всех его чувствах без слов. Макс любил меня так же сильно, как и я его. И это делало нашу жизнь проще и одновременно с тем усложняло её, превращая в беспрерывный парный танец, где не находилось места третьему. Поддерживая друг друга во всех начинаниях и разделяя вместе тревоги, печали и самые счастливые моменты, мы слишком заботились о благополучии другого, часто забывая о собственном.
Порой мне казалось, что мои неудачи в любви доставляли Жёлтому гораздо больше боли, чем мне. И от того презирала себя, вместе со своей неспособностью построить стабильные отношения и сделать одним поводом для тревог Макса меньше. Именно поэтому с радостью принимала его, как говорили окружающие, чрезмерную опеку. И к тому же мне нравилась его забота, нравилось его участие. Даже раздражение, вспыхивающее у меня порой в спорах по поводу моего выбора, и то не могло взять верх над готовностью принимать его ворчание. Не обижали и едкие замечанию по поводу моих парней, и грубость, допускаемая им в общении с ними, всё воспринималось как что-то само собой разумеющееся. Макс не был злым человеком, просто осторожным. Ему не хотелось видеть меня с разбитым сердцем. Разве можно его винить в желании оградить близкого человека от разочарований? Я знала, он желал для меня лучшего и постоянно напоминал об этом не только словами, но и поступками. И я мечтала о том же для него.
А пока что не переставала волноваться за Макса. Время от времени ловила себя на мысли, что мы слишком сильно погружены друг в друга, и это мешает нам строить нормальную жизнь. В детстве это не казалось противоестественным или ненормальным. У нас были одни друзья, одни мечты на двоих, и наши жизни переплелись в одну, помогая справляться с большинством наших проблем и трудностей. Но когда мы достигли того возраста, когда пора бы становиться самостоятельными, то всё еще зависели друг от друга. Мне это не мешало. Совершенно. Я не представляла себя без Макса, но, тем не менее, пыталась построить отношения, рассчитывая однажды выйти замуж и нарожать детей.
Макс же растрачивал себя на кратковременные, не имеющие никакого значения связи, даже не пробуя дать шанс кому-то из девушек, меняя их чаще, чем салфетки за обедом. И сделал меня центральной женской фигурой своего мира. Вина за то, что не давала ему жить, червем прогрызала ходы в сердце, капля за каплей выпуская кровь и заставляя его рыдать багровыми слезами. Но все муки совести оказывались тщетными. Ему нравилась такая жизнь, и менять её он не планировал, наслаждаясь каждым мгновением. Иногда утром я заезжала к Жёлтому и находила в его кровати девушку или сразу нескольких, чьих имен он не знал. Встречались, конечно, и те, с кем он проводил больше одного раза, но и они со временем надоедали ему. Я не осуждала его образ жизни и не считала это чем-то мерзким. Просто переживала. Переживала за то, что будет, когда я смогу наконец-то встретить парня, рядом с которым не буду постоянно думать, где сейчас Макс и как он, парня, способного стать для меня первым и самым важным. Кто в этом случае позаботится о Жёлтом? Что будет с ним, как только центром моего мира станет кто-то другой?
А пока что никому не удалось потеснить его с пьедестала, предназначенного для единственного мужчины в моей жизни. Но рано или поздно это должно произойти. И мы готовились к этому моменту.
— Боже, Макс! — усмехнулась. — Мне не нужно преклонения, понимаешь? Я хочу обыкновенных отношений. Ни больше, ни меньше.
— Всегда нужно хотеть большего, Мая. И на самом деле ты, как и все девчонки хочешь этого, просто лукавишь. Пройдет время, и снова будешь рыдать, что это всё не то.
— Пусть будет по-твоему! — выставила ладони перед собой, показывая, что сдаюсь. — Возможно, хочу. Но почему ты не допускаешь мысли, что Стас способен стать именно тем, кого я всегда искала?
— Кто? Он? — перевел взгляд за окно, фыркнув, и снова посмотрел на меня. — Мая, ты сама-то в это веришь?
— Да! Есть в нём то, чего не было у других.
— Лицензированное право заглядывать бабам в трусы? — сверкнул глазами, а на губах злая усмешка.
— Макс! — нахмурилась, призывая прекратить. — То, как он смотрит на меня!
— Да, уж, смотрит на тебя так, что невольно хочется ему кинуть объедки со стола.
— Идиот! — слегка улыбнулась. — Нет же! Порой он смотрит на меня, как смотришь только ты, понимаешь?
Ухмылка исчезла с капризных губ Макса, а взгляд впился в мой, словно пытаясь прочесть в нем то, что скрыто за словами. Он хотел сказать что-то еще, но по какой-то причине сдерживался, пытаясь передать все глазами. Я боялась недосказанности. Между нами ее никогда не было. Всё, что мучило одного из нас, тут же всплывало на поверхность. Но в этот момент, чувствуя, как сердце застучало быстрее в груди, струсила, выбрав не ту педаль и нажав на тормоз, оставляя всё как есть.
— Именно поэтому я знаю, он меня не обидит. Ведь человек с твоим взглядом просто не может оказаться не тем, кем кажется, — продолжила я, игнорируя странное ощущение.
— Но он — не я, Пчёлка, — с грустью проговорил Жёлтый, вытягивая руку и заключая меня в объятия. — И никогда мной не будет.
Спрятала лицо у него на груди, чувствуя, как глаза начало печь. Глубоко втянула древесно-мускусный с нотками цитруса аромат парфюма, смешанный с еще более головокружительным запахом тела Макса, успокаиваясь.
— Не ты, — обняла его в ответ, ощутив, как жилистые руки сильнее сжимаются вокруг меня.
— Береги сердце, Пчёлка. Или я сделаю это за тебя, — проговорил мне в волосы, зарываясь в них носом.
Множество раз после того разговора я невольно задумывалась о не произнесенном вслух, снова и снова прокручивая в голове ту фразу Макса о сердце. Имел ли он в виду лишь то, что будет рядом и всегда укажет на слепую зону, незамеченную мной из-за взгляда не под тем углом. Или всё же он вложил в неё значение, заставляющее моё сердце замирать в груди? Я никогда не поднимала эту тему. Не зная, чего именно боюсь больше. Узнать, что всё время мы чувствовали одно и то же, или потерять эту иллюзию.
Я смотрела на него в окружении людейв привычной среде обитания Жёлтого и сама не могла отвести глаз, плененная его непринужденной уверенностью. Макс не прикладывал усилий, чтобы завоевывать внимание. Просто был собой. С самого детства к нему тянулись окружающие. Его любили за легкий нрав, дружелюбность, готовность к авантюрам и абсолютное пренебрежение общественным мнением. Он делал то, что хотел, и так, как считал нужным, не оборачиваясь на других и не следуя общему течению. Ребята хотели дружить с ним, а девчонки — обратить на себя его внимание. И с возрастом всё лишь усилилось.
Стоило ему появиться где-то, и сразу же люди замечали его, слетаясь на свет Макса, как мотыльки. Жёлтый не умел грустить и не позволял никому чувствовать себя плохо. Он дарил праздник, умея заставить каждого ощутить себя особенным рядом с ним, неважно, мужчина это или женщина. В эту категорию не попадали лишь мои бывшие парни, чувствующие постоянную угрозу с его стороны. Остальные же находились под действием его магнетизма. И у меня не получалось осуждать кого-то за желание быть с Максом. Он излучал спокойствие, какую-то гипнотическую силу и секс. Каждый поворот головы, кривоватая ухмылка, стройное, подтянутое, жилистое тело и расслабленная походка давали четкое ощущение, что весь мир у его ног, готовый ждать Макса, а не вынуждающий подстраиваться его под темп жизни. Я не знала больше ни одного человека, обладающего такой силой.
Любуясь с дивана его небрежной элегантностью, тем, как он стоял, опершись одним локтем на перила и удерживая в руке бокал с колой, другой провел по светлым волосам, зачесывая назад спадающие волнами почти до плеч пряди, улыбался людям, вереницей подходящимдля того, чтобы поговорить с ним, вновь вспомнила его фразу про сердце, почувствовав, как защемило у меня под рёбрами.
Плавно виляя бедрами, к Максу подошли несколько девушек. Я знала брюнетку, дожидающуюся момента, когда подруги поздороваются с Жёлтым и позволят ей добраться до него. Кристина. Одна из немногих, кого Макс называл секс-подругами. В отличие от других девушек, проводивших с ним ночь или две, секс-подружки делали это чуть чаще. Макс мог позвонить ей, если ему становилось скучно или требовалась разрядка. И та всегда оказывалась свободной.
Кровь прилила к лицу, а сердце перестало биться, пока я наблюдала за тем, как она закинула руки ему на шею, прильнув грудью четвертого размера к его и перекинув за спину длинные черные локоны, прижалась губами к Максу. Я не видела ничего вокруг кроме их соприкоснувшихся ртов и его рук, по-хозяйски блуждающих по её телу. Под ложечкой засосало, и все вокруг исчезло кроме парочки передо мной. Захотелось тут же оттащить эту девку от моего Жёлтого, вырвав её идеальные волосы и расцарапав лицо в кровь. По телу расползался яд ревности, отравляя организм и вместе с ним душу.
Макс распахнул глаза, встретившись со мной взглядом, продолжая целовать Кристину. Огонь, вспыхнувший в его глазах, жаром пронесся по моему телу, обнажая каждый нерв. Глядя ему в глаза, я представляла мягкие губы на мне, а не на той девице. Чувствовала его руки, жадно исследующие мою плоть. Я хотела прикоснуться к нему и не так, как это происходило тысячу и тысячу раз. Желание переплестись с ним телами, как делают только любовники, внезапно стало невыносимо. Запретное желание затмило все остальные. Я не могла дышать, изнывая и боясь вспугнуть этот мираж. Желтый оторвался от девушки, всё еще смотря на меня, а я смотрела на него, не в силах пошевелиться. Уголки капризных губ поползли вверх и, подмигнув мне, он отпил из бокала колу.
Словно очнувшись ото сна, отвела взгляд в сторону. Да что со мной не так, черт возьми? Никогда я еще не реагировала настолько нездорово на подобную картину, свидетелем которой становилась сотни раз. Теперь еще больше убедилась в верностипринятого решения. Пришла пора освободиться от болезненной зависимости, пока я не разрушила все, оставив вместо Желтого и Красного Эм’энд’Эмс растаявший шоколад.
Залпом выпив коктейль, поднялась на ноги, собираясь уйти куда-нибудь, чтобы отвлечься.
— Ты вниз? — услышала голос Лекса, обращенный ко мне.
— Да! Хочу танцевать! Ты со мной? — не дожидаясь ответа, схватила его за руку, потащив следом за собой.
— Конечно, — запоздало ответил он, не сопротивляясь, следуя сзади.
Лекс — лучший друг Макса со школы. Они учились в одной параллели, а в седьмом классе создали брейк данс команду CrankyB-BoyzCrew, быстро став местными звездами. Присутствуя почти на всех тренировках и выступлениях ребят и просто находясь практически все свободное время с Максом, я не смогла устоять и не влюбиться в Лекса. Весь шестой и седьмой класс я тайком вздыхала по нему, ревнуя к остальным девчонкам и мечтая, что однажды он посмотрит на меня, как на тех, с кем целовался по подъездам и приглашал на медляки во время школьных дискотек. Когда он выступал, не могла отвести от него глаз, не переставая любоваться им и вне танцпола. Но для Лекса, как и для остальных друзей Жёлтого, я была лишь сестрой Макса и его бесплатным приложением, преследующим их всегда и везде. Со временем, конечно, все изменилось, но и я больше не воспринимала этих ребят в качестве возможных кандидатов на отношения. Я слишком хорошо их знала, чтобы игнорировать все те мерзости, о которых положено быть осведомленными друзьям, но никак не потенциальным девушкам.
Спустившись по лестнице, я также решительно начала прокладывать дорогу к бару, испытывая острую необходимость забыться. Стереть из памяти последние пять минут и, отмотав время вспять, вернуть все на прежние места. Но как раньше, больше не будет. Всё решено, и ничто не способно изменить этого.
Путь до бара показался бесконечным лабиринтом. То и дело встречая знакомых, мы останавливались, поздороваться и перекинуться парой слов. Стараясь сократить пустые разговоры до минимума, проклинала Лекса и Макса за то, что по их вине я должна общаться с таким количеством людей. И эти мысли тоже принадлежали будто не мне. Обычно милая и достаточно общительная для поддержания любой беседы, сегодня находилась вне себя, мысленно прогоняя каждого с дороги, откладывающего мой побег из реальности. Достигнув намеченного пункта, я всё еще пребывала на взводе и желала расслабиться, сделав, чёрт возьми, что-нибудь безумное.
— Текила? — крикнула через плечо Лексу, пробуя протиснуться сквозь людей к бармену.
— Да! Я возьму! — ответил он, взяв на себя миссию по добыванию алкоголя.
Опрокинув по два шота текилы, ощутила, как алкоголь тут же растекся по телу, посылая сначала слабость в ноги, а затем прилив энергии, требующей немедленного выплеска. После сцены на балконе, во мне пробудилось неконтролируемое желание отпустить тормоза, перестать быть слишком положительной и попробовать хотя бы раз пойти на поводу у импульсов. Вспоминая всех тех девушек, что окружали Макса: сексуальных, раскованных и уверенных в себе — поняла, насколько далека от них, консервируя собственные эмоции под понятиями «хорошо» и «плохо», также принимая факт причастности к этому Желтого. Он никогда не позволял мне глупить, как и делать что-то, о чем впоследствии я могла пожалеть. Словно ястреб, он следил за мной, ограждая не только от грозящей опасности, но и от меня самой. И я мирилась с этим, зная, что он прав и так будет лучше. Лишь в работе я могла прыгать без страховки в любое дело, восполняя нехватку адреналина.
А теперь, вспоров нити, удерживающие мои чувства, надежно спрятанные в сердце, захотелось сделать всё, в чем всегда себя ограничивала в обычной жизни. Вкусить свободы, наделать глупостей, ошибок — всего того, из чего складываются воспоминания молодости.
— Танцевать? — спросил Лекс, окидывая меня сверху вниз взглядом, под которым щёки вспыхнули, и пульс участился.
— Да! — ответила, перекрикивая музыку, пошла за ним в глубину зала.
Лекс проложил нам дорогу через извивающиеся тела к центру танцпола, к самой большой клетке с несколькими девушками внутри. Встав спиной к металлическим прутьям, за которыми соблазнительно двигались танцовщицы в кожаном белье и портупеях, я начала медленно двигать бедрами, смотря прямо в карие — почти черные — глаза парня, бывшего когда-то моей первой влюбленностью.
Мне нравилось смотреть на него. На его идеальную смуглую кожу, правильные черты лица, тёмные волосы, отросшие сверху и коротко подстриженные по бокам. Он был классическим красавцем. Таким, каких показывают в иностранных сериалах, чтобы привлекать больше женской аудитории. И пользовался своей неотразимостью на полную катушку, разбивая одно сердце за другим. В отличие от Макса, не обещающего никому ничего, кроме приятного времени вместе, Лекс имел привычку говорить то, что от него ждали, очень часто жалея об этом своём недостатке.
В этот момент меня всё устраивало. Лекс — идеальный парень для безрассудств. И не более того.
Он положил ладони мне на талию, двигаясь в такт моим движениям. Я извивалась, поднимая руками волосы вверх и обнажая шею. Повернулась спиной к нему, прижимаясь к твердому телу, продолжая крутить бедрами прямо напротив его паха. Медленно спускаясь вниз, присела, приподнимая попку, и, прогнувшись, поднялась обратно. Ладони Лекса блуждали по моему телу, без стеснения исследуя его. Я чувствовала его эрекцию, упирающуюся мне в ягодицы, и прижималась к нему еще плотнее. Закинув руки ему на шею, медленно повернулась, все еще обнимая. Он пожирал меня глазами, совершенно не скрывая своих намерений. А мне нравилось, что он хотел меня. Образ Макса, целующего Кристину, возник перед глазами и, приподнявшись на носочки, я потянулась вверх. Лекс наклонил голову, встречаясь с моими губами. Целуя его, я представляла, что ко мне прикасаются другие губы, царапая шею и затылок с короткими волосами, представляла другие, длинные и шелковые пряди в руках. Текила помогала создать иллюзию ровно до того момента, когда поцелуй разорвался, и меня кто-то дернул за локоть.
Распахнув глаза, увидела широкую спину Жёлтого, утягивающего меня с танцпола, второй рукой утаскивая Лекса за шкирку. Сердце сделало в груди кувырок от близости Макса, тут же срываясь в пропасть. Какого черта? Он никогда не дает мне делать то, что хочется, тогда как сам может развлекаться, как хочет и с кем хочет. Злость опасно нарастала в груди, вытесняя все, кроме чистого гнева.
Я наблюдала, как он оттолкнул Лекса в сторону, тут же схватив за рубашку и что-то прокричав ему. Из-за музыки я не услышала ни слова. Лекс ответил ему, подняв ладони перед собой, встретившись со мной взглядом. Макс ладонью повернул его лицо к себе и, ткнув в грудь, приблизил лицо к его, после чего Лекс снова посмотрел на меня. Макс толкнул друга к балкону, схватив меня под локоть и потащив в сторону кухни. Я еле поспевала за ним, быстро перебирая ногами. Совершенно не замечая ничего вокруг, кроме его взъерошенных светлых волос и натянувшихся на шее жгутов вен. Макс злился, только он не знал, что сегодня я не собиралась слушать его лекцию о неподобающем поведении, пребывая на грани взрыва от обиды прямо здесь.
Пройдя через кухню, Макс вывел нас через черный вход на парковку для персонала. Я выдернула локоть из его руки, не собираясь делать больше ни шага. Желтый притормозил, не смотря на меня и не останавливаясь ни на мгновение, прохаживаясь из стороны в сторону. Его грудь тяжело вздымалась, а вены на руках натягивались от постоянно сжимаемых и разжимаемых кулаков. Он пытался справиться с гневом, распирающим его изнутри. Окажись Лекс здесь, а не наверху, ему не удалось бы избежать драки. Хотя то, что сейчас его здесь нет, не исключает возможности, что Макс «поговорит» с ним позже.
— Что за херня, Мая? — наконец заговорил он, посмотрев на меня горящим взглядом, продолжая ходить мимо из стороны в сторону, как маятник.
— Что это, черт возьми, такое было?! — остановился напротив меня, впиваясь глазами.
Плотно сжал челюсть. Желваки ходуном ходят, и взгляд … от которого мурашки по коже.
— Не твоё дело! — рявкнула в ответ, чувствуя, как кровь бурлит в венах и кричать хочется, и даже поколотить его. — Возвращайся к гостям, а я вернусь к своим занятиям, ясно?
Повернулась спиной, собираясь пойти к двери, как вновь длинные пальцы обхватили меня за предплечье, удерживая на месте.
— Ты никуда не пойдешь, пока не объяснишь мне то, что я там увидел, — прорычал, приковывая потемневшим взглядом к месту.
Встав к нему лицом к лицу, скинула с себя его руку.
— Хочешь ответов, Жёлтый? Хочешь знать, что происходило на танцполе?
Молчит. Ноздри раздуваются, но ждет, сволочь, когда я отвечу.
— Ты видел, как я соблазняла Лекса, планируя трахнуть его в одном из твоих новеньких туалетов. Только вот не решила, в мужском или женском! Это ты хотел услышать?! — крикнула так, что мой голос эхом пронесся по ночной улице.
— Ты не можешь говорить серьезно, — прошипел, не отрывая глаз от моих. — И тебе, Пчёлка, лучше всего не шутить сейчас со мной.
— А кто шутит, Макс?! Кто? Покажи мне этого клоуна! Я абсолютно серьезна! Ты мне весь кайф обломал!
— Кайф обломал? Ты что, идиотка? Захотела стать одной из тех бл***й, что бегают за ним, раздвигая ноги, лишь бы обратил внимание? Чтобы потом он обсуждал, в какой позе имел тебя и какие стоны ты издавала?
— Да, Максим! Да! Именно этого я и хотела! Мне надоело быть коллекционной куклой! Захотелось хоть раз почувствовать, каково это, быть измаранной в грязи! Вдохнуть полной грудью! Отпустить тормоза и жить! Мне самой от себя тошно, насколько я чистенькая! Но ты же не позволишь, чтобы твою идеальную маленькую Пчёлку кто-то запачкал!
— Почему тогда Лекса выбрала? Подцепила бы первого встречного или двух, да и позволила бы драть тебя до потери сознания, а еще лучше сняли бы все на видео, которым они потом могли хвастаться и в сети бабки на тебе поднимать.
Увидев отвращение у него на лице, еще больше вспыхнула. Этот мерзавец не только контролировал мою жизнь, но еще захватил моё сердце. И захотелось хоть немного избавиться от его власти.
— И найду! Поверь мне! Если не закончу начатое с Лексом, то обязательно последую твоему совету. Ты у нас самый большой спец в случайных связях.
— Что это значит? — выпрямился, сдвинув брови. — Что это, мать твою, значит? — крикнул.
Рассмеялась, услышав вопрос. Всё походило на сон. Дурной, кошмарный сон.
— Разве не ты трахаешь все, что приходит к тебе на двух ногах? А? И что? Приелось со временем? Нет? Только во вкус вошел. Сегодня одна, завтра вторая. Две сразу? Пожалуйста. Три? Почему бы и нет! — махала руками в его сторону, не в силах остановиться.
— Мая, что с тобой? — ошарашено смотрел на меня. — Сначала рассталась со Стасом, не упомянув даже об этом, потом это все? — кивнул на здание клуба позади меня.
В его голосе послышалась боль. Он смотрел на меня так, будто впервые видит. В груди защемило, но, кажется, я больше не контролировала свои эмоции, позволяя им с криком выливаться наружу.
— Я так больше не могу, Макс! Просто не могу! — ком встал в горле, а глаза заволокло пеленой.
— Что такое, Пчёлка? — подошел ко мне, пытаясь взять за плечи, но я не хотела его прикосновений.
Точнее хотела, но совершенно не таких. И в эту секунду осознала, как устала притворяться, прятать все внутри, позволять превозносить себя и, в то же время, быть в стороне. Внезапно страх потерять его навсегда исчез, оставив лишь невыносимую боль разбитого сердца и неразделенных чувств. Теперь эти эмоции и мысли, разрывающие меня на части, ни за что не получится спрятать обратно в бутылку и закупорить её на последующие двадцать лет, которых возможно у нас не будет. Я должна ему признаться. Здесь и сейчас. И будь, что будет.
— Я не могу больше видеть, как ты целуешь других, Жёлтый. Не могу. Не могу представлять вас в кровати, не обливаясь в душе слезами. Для меня это всё слишком! — указала пальцем на него, а затем на себя. — Наша дружба для меня — это слишком!
- Что? — будто по щелчку, блеск в глазах потух, а кожа побледнела.
Макс не мигая смотрел на меня совершенно остекленевшими глазами.
— Я…не понимаю. Если я давлю на тебя, то я перестану, — затараторил, всё еще не понимая посыл услышанного.
— Ты не давишь, Жёлтый, — устало проговорила, зная, что обратной дороги нет. — Я люблю тебя, понимаешь?
— Я тоже тебя люблю, Пчёлка, — попытался сделать шаг ко мне, но я уперлась руками ему в грудь, не подпуская ближе.
— Ты не понимаешь, — усмехнулась, посмотрела вниз, заметив, наверное, самое большое расстояние между носками его коричневых ботинок и моих бежевых лодочек, что когда-либо было между ними. — Стас сделал мне предложение.
Макс шумно втянул воздух.
— А я не смогла принять его, потому что поняла: он- это не ты! Ты все правильно тогда сказал, Жёлтый. Ни он, ни кто-то другой никогда не будут тобой. А я никогда не смогу полюбить никого, потому что вся, от кончиков волос до кончиков пальцев, твоя. Потому что люблю тебя, идиот! — проговорила на выдохе, почувствовав, как по щеке покатилась слеза. — И только тебя.
Глава 3
Ничто не пугает сильнее тишины. И ничто не бывает громче полного отсутствия звуков. Никакой шум не способен погрузить тебя в состояние абсолютного отчаяния, заставляя мысленно умереть и потерять всякую надежду на воскрешение, кроме оглушающей тишины, услышанной в ответ на признание, обнажившее душу.
Я стояла перед Максом, оголив кровоточащее сердце, выкрикнув всё, о чем годами боялась признаться даже себе. Но для всего рано или поздно наступает конец: для терпения, самообмана, боли и даже дружбы. Мой сосуд со всем вышеперечисленным оказался переполнен, и я не смогла двигаться дальше, не расплескав все содержимое и не забрызгав того, кто находился ко мне ближе всего. Пусть я не собиралась признаваться ему этой ночью, не желая портить такое важное для Жёлтого событие, как и не собиралась раскрывать рот в будущем, выпаливая всё то, что оглушило стоянку несколько мгновений назад, оставив чувства в тайне и стараясь пережить их, погрузившись в нечто гораздо более важное, чем собственные страдания. Но порой мы переоцениваем свои возможности, наделяя себя способностями, которые в реальности нам неподвластны. Так и я оказалась гораздо слабее, чем считала на протяжении всей жизни. Он сделал меня слабой и уязвимой, и этого я не могла себе простить. В очередной раз упрекала себя за чувства, а не его за слепоту и чрезмерную привязанность.
Эта близость не позволяла желать чего-то большего, порождала опасность потерять то, что мы имели. Ведь наша дружба была прекрасной. Я не видела больше ни одного примера, кто дорожил бы так сильно друг другом, как мы с Максом. Поэтому, сняв с себя груз, тянущий меня на дно бездны, и перевесив его теперь на шею Жёлтого, ощущала себя преступницей, совершив самое жуткое из злодеяний. Мне не позволено любить его, как женщина способна любить мужчину, как и не позволено отпихивать от себя, пытаясь избежать необратимого. Но я сделала это. Отдав предпочтение собственному спокойствию, предав самого близкого человека. Как можно рассчитывать после такого удара в спину хоть на какие-то слова? Подобное вероломство достойно лишь презрения. И я готовилась принять его с достоинством. Оставив Максу возможность перешагнуть через наше прошлое и вступить в новую, более счастливую, жизнь без меня. Но вряд ли после этого он сможет сблизиться с другим человеком. Ведь если нельзя рассчитывать на того, кому доверяешь все самые потаенные мысли и желания, как можно тогда верить остальным людям. Желтый не нуждался в том, чего у него было с избытком. Единственное, что отличало меня от других, таких же влюбленных в него идиоток — желание сделать его счастливым любыми средствами. Даже если это означало навсегда оставатьсяот него вдали, оставив за собой лишь светлые воспоминания о нашем детстве и счастливом времени вдвоем, когда Желтый и Красный не нуждались в остальном мире, создав свой собственный и найдя в нем все необходимое для счастья.
Макс смотрел на меня широко раскрытыми глазами, даже не пытаясь спрятать ужас, отпечатавшийся в каждой черте его лица. Он не шевелился, переваривая услышанное. А я понимала, что если останусь рядом с ним еще хотя бы на мгновение, то окончательно перестану уважать себя. Никогда не видела на его лице подобного выражения, тем более по отношению к кому-то из женщин, даже самой назойливой.
Я понимала, как выгляжу в его глазах. Как жалкая дворняжка, обласканная кем-то однажды и после этого не дающая проходу этому несчастному. Так и ягодами готова была принимать любую подачку от Желтого, лишь бы не прогонял и дал возможность просто быть рядом. Именно такой я предстала в его глазах.
Не в силах больше стоять и смотреть, как падаю в глазах Макса все ниже и ниже, превращаясь в грязь, которую он не в силах отмыть с ботинок, я развернулась, резко дернув за дверную ручку, и забежала внутрь, чувствуя, как горячие ручьи слез стекают по скулам и, капая с подбородка, оставляют темные разводы на платье.
— Мая! — услышала за спиной голос Желтого, но не обернулась, продолжив бежать вверх по лестнице.
— Мая! — внизу хлопнула дверь, и раздался топот бегущих ног. — Постой! — его голос смешивался с волнами музыки, становившейся громче с каждой ступенькой.
Макс приближался, и я знала, что еще несколько мгновений, и он обязательно настигнет меня. Только вот я не собиралась слушать ничего из того, что он хотел мне сказать. Его наполненные ужасом глаза, успели рассказать всё, о чем следовало знать. И теперь неважно, какие слова польются из его рта, ни одно не окажется правдой, а лишь отвратительной попыткой успокоить меня и свою совесть, основанной на выработанной годами привычке не позволять другим упасть духом. Но этот случай не мог сравниться ни с чем из пережитого нами. Я бежала изо всех сил, пытаясь как можно быстрее добраться до кухни и, смешавшись с людьми, ускользнуть в зал, в результате сбежав из этого места.
— Мая! — стремительно приближался его голос.
Бежать! Скрыться! Исчезнуть на такое расстояние, которое он будет не способен преодолеть, избавиться от перспективы вновь почувствовать себя униженной. Сердце колотилось от страха так громко, что я перестала слышать что-то, помимо его стука и своего шумного дыхания. Достигнув последнего пролета и увидев дверь кухни, все же почувствовала его ладонь, дергающую меня за руку на себя, прижимая к груди. Я попыталась вырваться, понимая, как близко находится желанное освобождение.
— Стой! — крикнул он, обхватывая меня двумя руками за предплечья и не позволяя ударить его. — Стой же! — чувствовала, как дышит мне в волосы, опустив лоб на мой затылок.
Из-за выброса адреналина в кровь не могла восстановить дыхание, всё еще боясь услышать от него даже слово, зная, что всё, сказанное им, превратится в декларацию жалости. А я могла принять все что угодно от Макса, только не жалость. Лучше презрение, ненависть, но не жалость. Нет ничего грустнее, когда тебя терпят лишь из сочувствия, и тем более, когда не прогоняют по той же причине.
- Отпусти! — закричала, дергая плечами. — Отпусти сейчас же!
— Давай поговорим! Остынь немного!
— Отпусти! Я не хочу тебя слушать, — ощущала спиной его твердое тело, к которому т�