Мастер, который создал тхэквондо

Моё имя – Хон Хи. Фамилия – Чой. Я родился в 1918 году в далёкой корейской деревне. Семья большая, восемь детей. Жизнь трудная: пятеро детей умерли. Выжили я, старший брат Бунг Хи и младшая сестра Вун Джил.

Брат был силач. В деревне самая тяжёлая работа – замешивание рисового теста. В одиннадцать лет Бунг Хи легко управлялся деревянной лопатой, больше похожей на весло лодки. В одиночку замешивал полный бак теста – не каждый взрослый с таким управится. Легко таскал на спине мешки с рисом – такой богатырь!

Я же рос хилым, без конца болел.

– Эх, – вздыхала мама. – Когда слишком густой лес вырубают, иногда оставляют согнутые и кривые деревья. И тогда они могут распрямиться…

Меня лечили прижиганиями, корнем дикого женьшеня с мёдом. Самое раннее воспоминание – первый день рождения. Я одет в рубашку, которую сшила моя бабушка. Стою в окружении родственников, они тянут руки, улыбаются, каждый зовёт к себе.

Когда подрос, семья переехала в большую приморскую деревню. Здесь кое-какие родственники, да и вообще жизнь побогаче. Помню, как добирались железной дорогой. Поблёскивающее отражение деревянного моста на морской воде. Мама вела нас с братом за руки, за спиной узелок с нехитрым скарбом.

До четырёх лет я постоянно ныл и плакал. Но когда однажды проснулся с криком, мама спросила меня, зачем я кричу без толку. И я задумался: «Действительно, зачем? Это же нелепо». И с этого момента никогда не плакал просто так. Зато если требовалось чего-то добиться, я стоял на своём до последнего. Упрямство – моё второе имя!

Отец мой был беден. В своей семье он не мог рассчитывать на чью-то помощь, поскольку самый младший. Зато много времени провёл в России и в Китае, где занимался изучением народной медицины, практиковал иглоукалывание – у него это здорово получалось. А заодно он практиковал и азартные игры – это сводило на нет все его усилия. Мама, наоборот, старшая дочь из богатой семьи. Но это не никак не сказалось на нашем достатке: даже в новой деревне мы перебивались с хлеба на квас.

Вдруг отцу повезло: на какие-то шиши он открыл винокурню, хотя у него сроду не было денег. Возможно, свалился какой-нибудь нежданный гонорар за иглоукалывание или выиграл в карты – кто знает. Спустя три года заведение превратилось в главную винокурню деревни. А отец, соответственно, приобрёл статус большого человека. В те времена считалось, что большой человек должен быть выпивохой, иметь на содержании любовницу и вообще всячески демонстрировать обеспеченность и быть притчей во языцех.

– Хон Хи! – говорил он мне. – Смотри, сколько у меня друзей! Смотри, как они меня ценят!

Приятели хихикали, подливая вина…

***

Ещё два года для отца прошли в пьяном угаре. Наверное, он мог бы куролесить годами, но, на свою беду, встретил женщину, которую звали Чой Ной Джу. Ох, она была красотка! Стройная точёная фигурка. Матовое лицо, как у фарфоровой куколки. Нежный голос. Как она великолепно пела! Но больше всего в жизни любила играть в карты, пить спиртное и курить опиум. В общем, они с отцом как два сапога пара. Чой Ной Джу совершенно околдовала его. И отец выгнал мою маму из дома, а беспутную подругу представил детям как мачеху.

– Вы должны… – икнул, – уважать Чой Ной Джу! И беспрекословно слушаться…

Дом превратился в бордель с толпой пьяных игроков, которые частенько засыпали тут же, на полу. День начинался с похмелья и продолжения безумного кутежа. Разумеется, отцовского достатка надолго не хватило. Следовало прекратить пьянствовать и гулять, но отец и мачеха не могли остановиться – винокурню продали, остался только дом. И тогда Чой Ной Джу нашла себе жестокое занятие: стала настраивать отца против моей родной матери. С одной стороны, крайне вежлива и обходительна с родственниками отца, с другой – то и дело пыталась рассказывать всякие гадости о моей матери.

К тому времени я вернулся от мачехи к маме. Старался помочь: кормил цыплят и свиней, ухаживал за садом, выращивал кукурузу и другие овощи, чтобы продать соседям. Вечером молотил соседский рис, чтобы получить немного муки. А ночью с помощью двух камней стирал одежду. С рассвета до ночи у меня не было свободной минуты. Чтобы выполнить все работы, мы расходовали много воды – мама то и дело таскала ведро за ведром. А поскольку каждый день готовили тофу, требовалось много дров. Осенью я собирал сухие ветки и листья в сосновой роще, чтобы покрыть потребности в топливе.

Когда началась школа, стало немного легче. И в школе, и за её пределами я ходил с одной и той же сумкой. И частенько притворялся, что иду на занятия, хотя на самом деле пропускал. В качестве наказания меня ставили на уборку класса и туалета, а потом заставляли сидеть в классе, чтобы выполнить все уроки, которые задал учитель. До сих пор удивляюсь, как мне удалось добраться до пятого класса с такими плохими отметками. Зато я мог семьсот раз подряд прыгать на скакалке, отлично лазил по деревьям. А однажды поднялся на вершину флагштока, чтобы закрепить наверху ролик для флага – деревенский сосед попросил выполнить эту работу. Как только отец узнал об этом, он меня сурово отчитал, ведь вершина флагштока тонкая и непрочная, упасть с неё легче лёгкого.

***

После трёх лет семейной нервотрёпки жизнь опять круто повернула. Мачеха отправилась к родственникам в другой город, где скоропостижно умерла в возрасте тридцати восьми лет. И теперь, согласно обычаям, мама вернулась к отцу. Атмосфера в доме стала ледяной. Отец поставил дело так, что мама должна была в любой ситуации обеспечить его лучшим рисом и другими продуктами на ужин, даже если остальные члены семьи оставались голодными. Я прекрасно помню моменты, как мы с братом заглядывали через приоткрытую дверь в комнату, где у отца был свой обеденный стол, чтобы посмотреть, не оставил ли он хоть горсточку риса.

Пока папа витал в облаках, мама работала как проклятая. Здоровье её было подорвано, ей сделали серьёзную операцию. После потери семейного бизнеса маме пришлось трудиться, чтобы добывать еду для свекрови и маленьких детей. Нет слов, чтобы описать тот ад, через который она прошла. Помню, как она ходила на ярмарку в деревню Хва-Деа в корейских шлёпанцах, которые представляли собой резиновую подошву с верёвками. Часто вообще не обедала – лишь бы накормить нас. Питались мы похлёбкой, где в солёной воде плавали кусочки теста…

В то время я помогал моему брату, который продавал фарфоровую посуду. Мы возили её на тележке на ярмарки в соседние деревни. Каждое такое путешествие занимало целый день, но мы могли заработать на миску дешёвой пшеницы. Дома теперь непросто: бабушка встала на сторону отца, а мама, в свою очередь, обиделась на неё. Я любил и бабушку, и маму, поэтому занял нейтральную позицию. Можете себе представить, как это расстраивало маму…

В восемь лет я влюбился. В школе меня посадили за первую парту, потому что был самым маленьким. И моё место оказалось рядом с девочкой по имени Ли Чэ Рюн. Она мне сразу понравилась, хотя я не осмеливался выразить своё чувство.

– Я люблю Ли Чэ Рюн! – кричал посреди соснового леса.

Тем не менее Ли Чэ Рюн я так и не признался, даже когда она вышла замуж за другого человека. Это моё первое чувство, которое я испытал в школе, где девочки и мальчики сидели рядом…

К сожалению, учился я не только хорошему, но и плохому. Каждый день мы видели, как окружающие нас люди курили, пили и играли в карты. А семья моего друга Ким Ен Джуна вообще похожа на мою семью, и если мы играли вместе, то копировали то, что видели дома. С восьми лет мы пробовали пить, курить и играть в карты, естественно, скрывая это от родителей.

***

Корея в те годы находилась под властью японцев. Чтобы ассимилировать корейский народ, Япония использовала любые поводы, чтобы уничтожить наши собственные обычаи и культуру. Например, ставили своей целью избавиться от сах-ту (традиционная причёска женатых мужчин, когда длинные расчёсанные волосы аккуратно собираются в пучок на макушке, а поверх надевалась шляпа).

Когда у отца была винокурня, он старался поддерживать ровные отношения с колониальной японской администрацией. Но усилия оказались тщетны: по приказу японской полиции он всё-таки лишился своего сах-ту…

Наши предки всегда носили белую одежду. И мои родители, и вообще все корейцы носили белую одежду вплоть до 1930-х годов. Корейцы исторически назывались «бэке-эйи-мин-джок», или «люди в белой одежде». Но вот беда – у японцев белый цвет ассоциируется с белым похоронным костюмом, который принято надевать во время погребальной церемонии. Поэтому белый цвет нервировал японскую администрацию. Был случай, когда полицейские облили чернилами людей на поселковой ярмарке, лишь бы сделать одежду невозможной для ношения.

Было и кое-что пострашнее чернил. Например, убийства корейцев, которые боролись за освобождение страны. Когда мне было одиннадцать лет, я видел, как японская полиция застрелила двух активистов, когда повстанцы бежали к перевалу Джи-Доон-Джи. И мне пришлось караулить тела по приказу полиции. Я стоял там и плакал, пытаясь унять страх в моём сердце. Воистину, в те времена оккупанты убивали не задумываясь.

Однажды я отправился в школу, но попал в компанию старшеклассников, которые обсуждали ученическую забастовку. Без колебаний присоединился к ним, так как уже был против японцев. В тот вечер мы организовали команды, объединив старших и младших учеников в каждой группе, чтобы раздавать листовки. Наша команда прошла по нескольким деревням, агитируя народ. Вернулся я поздно ночью, тихонько прокрался на своё место и заснул.

Утром отец разбудил меня и спрятал в пустом варочном баке, сказав, что японская полиция охотится за бастующими школьниками. Я так и просидел в этом баке два дня… Потом ученики один за другим вернулись в школу. Правда, меня всё равно допросили в полицейском участке и временно отстранили от школы. Но я посчитал, что это был мой личный бой против японских оккупантов.

***

Записи на папирусе появились в Египте около четырёх тысяч лет назад. Примерно в это же время на Востоке люди начали овладевать письменностью. Считается, китайский губернатор Бок Хи изобрёл восемь основных каллиграфических принципов. А императорский историк Чанг Хил придумал собственно иероглифы, вдохновившись отпечатками птичьих следов на песке. С этого момента появилось уважение к каллиграфии как к искусству совершенствования ума. Каллиграфия – своего рода «рисунок ума», поскольку иероглиф – не просто символ, но отражение каллиграфа, передающее тонкие оттенки настроения.

Отец мой недолюбливал японскую школу, поэтому решил отдать меня в обучение китайскому специалисту. В нашей деревне жил мастер Ма До Сунг. Когда отец привёл меня, мастер взял кисть, чернила и написал в качестве образца четыре письма. Затем попросил скопировать образцы. Когда я закончил работу, мастер Ма заключил, что из меня будет толк.

– Почему вы так думаете? – спросил отец.

– Он не исправляет то, что написал, – ответил мастер.

Два года я изучал китайскую письменность и классическую литературу у мастера Ма. Отец решил, что это моя будущая профессия, способ зарабатывать на жизнь для такого слабака, как я. И начал подыскивать более квалифицированного учителя каллиграфии. В двадцати километрах от нашей деревни преподавал Хан Иль Донг, которого все называли мастер Ок-Нам, известный на Корейском полуострове каллиграф. Отец отправил меня в его дом, чтобы я учился и набирался ума-разума. Но через неделю я своим ходом вернулся домой… Я ожидал сурового наказания, но отец только посмотрел на меня и отправился по своим делам. Спустя неделю мастер сам появился у нас в доме. Оказывается, отец сумел договориться таким образом, чтобы он жил у нас и учил только меня. Но и получал за меня как за десятерых!

Мне назначили расписание, и я день за днём оттачивал мастерство владения кистью. Занимался так усердно, что натёр мозоли на пальцах, но удостоился похвалы со стороны учителя. Отец настаивал, чтобы меня обучали не только каллиграфии, но и классической китайской литературе. Кроме того, мой учитель был мастером традиционного корейского боевого искусства теккён, которое включало в себя в основном движения ног. Учитель глубоко понимал это искусство. Он не меньше моего отца волновался из-за моего слабого тела, часто рассказывал о самых знаменитых боях, чтобы поднять мой боевой дух. Он показал мне основные движения теккён, хотя, конечно, на самом элементарном уровне.

Спустя какое-то время мастер сказал, что ему пора возвращаться. Отец умолял остаться дольше, но тот принял твёрдое решение.

– Сейчас каллиграфия вашего сына искусна, а работа его кисти лучше, чем моя, – успокаивал он отца. – Без меня он не столкнётся с трудностями.

Услышав такое, отец умолял ещё больше: «Мастер, вы практикуете всю жизнь, а мой сын проучился только год. Если его мастерство достигло такого уровня, то я не понимаю, как можно остановиться. Если вам действительно нужно ехать, пожалуйста, возьмите моего сына с собой!»

После долгих уговоров мастер согласился взять меня. На тот момент мастеру было пятьдесят четыре, а мне пятнадцать. Через год в результате упорной работы под постоянным наблюдением мастера моё письмо стало совершенным. Я овладел печатным стилем – базой письма – и перешёл к вводным основам декоративного стиля, письменного стиля четырёх изящных растений: сливы, орхидеи, хризантемы и бамбука.

Во время учёбы произошёл незабываемый случай. Однажды я отправился на поиски хорошего материала для кисточек в бамбуковую рощу. На мне были деревянные японские сандалии. И ядовитая змея укусила меня прямо в пятку. Перепуганный мастер высосал из моей раны поражённую кровь, достал маленький пузырёк и сообщил: «Это масло с противоядием, которое твой отец приготовил в год змеи, в месяц змеи, в день змеи, в час змеи на тот случай, если тебя когда-нибудь укусит змея». Я втёр масло в рану. Каким образом мой отец мог предугадать, что со мной это случится? И почему у мастера в тот день оказался с собой этот пузырёк? Мистика…

Когда я вернулся домой, мастер Ма проэкзаменовал мои умения и остался чрезвычайно доволен.

– Теперь ты будешь писать эпитафии вместо меня, – заключил он.

Таким образом я удостоился чести писать эпитафии именитым покойникам. А заодно занял место, которое раньше занимал сам мастер Хан Иль Донг, стал сам обучать молодых подмастерьев, которые прибывали отовсюду, чтобы учиться искусству письма. Мой отец был счастлив! Я уверен, что научился превосходно писать только благодаря такому замечательному учителю, как мастер Хан Иль Донг, хоть все и говорили, что у меня талант к письму. Есть поговорка: «Если двое мудрых учёных объединятся, чтобы помочь друг другу, им откроется великая истина вселенского пути». Вот почему, общаясь с инструкторами тхэквондо, я постоянно подчёркиваю: «Только у великого учителя может быть отличный ученик».

***

Я не верю в приметы и прочие предрассудки. Но знаю – какая-то высшая сила существует. Хочу описать несколько невероятных событий, которые произошли со мной и свидетелем которых я был.

В ту пору, когда винокуренный бизнес отца достиг высшей точки успеха, мой двоюродный брат Мун Хи умер от лихорадки. До сих пор помню, как он что-то выкрикнул перед тем, как отойти в мир иной. Мун Хи давно похоронили, но члены семьи утверждали, что каждую ночь слышат тяжёлый кашель на том месте, где лежал больной. Это сводило с ума… И прекратилось только после визита заклинателя мёртвых душ – мама упросила его отмолить душу усопшего.

Когда мне было десять лет, я отправился за печеньем в магазин. Путь пролегал мимо дома одного человека, который не так давно умер от венерической болезни – сначала он потерял часть носа, а потом и жизнь. А теперь представьте, что я увидел на пороге именно этого человека! В светлой одежде, широкополой шляпе, вместо носа повязана тряпочка. Он прошёл совсем рядом, свернул на большую дорогу и там исчез из виду. Клянусь, я видел каждое движение этого человека! Конечно, когда я рассказал друзьям о том, что видел, мне никто не поверил…

Ещё одна история случилась много позже, в 1936 году. Жена моего брата вернулась в родной город из Китая – и, увы, заболела тифом. Её лечили, но она всё-таки умерла. А перед смертью она бормотала в своей постели:

– А, это ты пришёл забрать меня… Пойдём, я не буду против.

Вскоре мы с братом слегли: тиф добрался и до нас. Родители сбились с ног, пытаясь найти средство, которое сможет исцелить нас. Однажды, вернувшись от знахаря, мать рассказала, что собирается принести в жертву курицу на священной горе Ха-Дэ, чтобы духи помогли нам выздороветь.

– Да, теперь я спасён! – вдруг выкрикнул брат.

Услышав такое, мать немедленно помчалась на гору. И уже оказавшись на месте, обнаружила, что для жертвенного ритуала не хватает такой малости, как вода. Представьте, едва она взмолилась о ниспослании воды, как хлынул ливень. Таким образом, она смогла приготовить курицу и рис, чтобы задобрить духов. Ещё до того как мать добралась до дома, болезнь моего брата стала отступать. Когда брат полностью оправился от болезни, ему рассказали историю с жертвой. В ответ он лишь улыбался и разводил руками – ничего не помнил…

Я был свидетелем тех событий и до сих пор нахожу их довольно странными, хоть и несуеверен. Как вы помните, я родился маленьким и хилым. Но много позже выяснилось: это оказалось идеальным условием, чтобы достичь успехов в тхэквондо. Для большого человека сила является чем-то само собой разумеющимся, а вот маленькому и хилому приходится обретать свою силу самостоятельно. И, как правило, маленький способен получить гораздо больше, чем то, что досталось большому человеку по наследству.

***

Мне всегда нравилось петь, но я не научился играть ни на одном музыкальном инструменте. Не могу сказать, что у меня не было желания учиться, но обстановка, в которой я рос, не давала такой возможности. Когда был маленьким, я никогда не видел западного музыкального инструмента. Для извлечения звуков мне служили ивовый прут и дудочка, сделанная из обыкновенной соломинки; моими ударными стали ракушки или барабаны из глубоких чаш, а иногда и простые тарелки, покрытые высушенными водорослями. А что касается пения – я слышал много песен от соседей. В начальной школе тоже учили петь.

Мне было восемь. Но я хорошо помню тот день, когда наш сосед Ли Джунг Гу собрал у себя жителей деревни и включил граммофон. Подмигнув, он объяснил нам, что внутри этой коробки живёт некто и поёт песни. И поставил две песни – «Руины старого императорского дворца» и песню странника, первый куплет которой начинался так: «Эта песня о юноше, который потерял свою страсть». Неудивительно, что именно эти две песни стали для меня любимыми на всю жизнь.

Конечно, я мечтал стать певцом. Всякий раз, когда у меня появлялись карманные деньги, я покупал пластинки. Заучивал песни наизусть, затем давал послушать пластинки друзьям. Я верил, если кто-то хочет научиться петь, ему просто надо чаще практиковаться, и поэтому орал что есть мочи… Так я любил пение!

Когда я удостоился чести писать эпитафии, отец с гордостью позволил мне присоединиться к церемонии, посвящённой предкам. Затем взял меня с собой в местную школу, которой руководил наш старейшина Чой Сэнг Мин. Там он попросил учителей проэкзаменовать меня и сам наблюдал за процессом с довольной улыбкой на лице.

Мой брат шёл другим путём. Современный человек, возможно, улыбнётся, но в тридцатые годы двадцатого века профессия водителя считалась невероятно престижной. Когда мой брат закончил автошколу в Сеуле, вся деревня смотрела на него как на полубога. Брат купил грузовик и принялся обслуживать строительные площадки на Корейском полуострове и в Маньчжурии. Благодаря его доходам я смог позволить себе короткие путешествия.

Осенью 1934 года я сел на катер, чтобы навестить своего брата, который трудился в На-Джине, в северной провинции Хам-Кьёнг. Море в тот день было невероятно бурным, меня постоянно рвало, и в конце концов я в полном изнеможении распростёрся на полу уборной. Но как только сошёл на берег, ужасное недомогание отступило.

На обратном пути я на несколько дней остановился в городке Бонг-Ганг у дяди, который управлял швейной мастерской. Я заметил, что там нет вывески, и написал её, взобравшись на лестницу. Изделие произвело фурор: меня тут же нагрузили заказами. И следующие два дня я в поте лица трудился над множеством вывесок, больших и маленьких, по всему Бонг-Гангу. Это была отличная работа!

***

Летом 1935 года мы с мамой отправились в Маньчжурию. Мы хотели навестить моего брата – он трудился на строительстве военной дороги. Люди мы простые, деревенские и никогда не слышали, что для пересечения границы нужна виза. Остановились в гостинице, которая ближе всего к границе, расспросили хозяина, как добраться до места назначения. Он рассказал про полицейский участок и специальное разрешение для пересечения границы. Чуть отдохнув, отправились в полицию, нашли там корейца-полицейского и показали письмо брата.

– Езжайте домой, – буркнул он. – Ждите, когда вам пришлют разрешение.

– А сколько времени нужно ждать?

– Откуда я знаю? – ответил полицейский, развернувшись спиной.

Конечно, мы не могли ждать непонятно чего. Да и денег на оплату комнаты и еду – не более чем на два дня. А ещё надо добираться обратно… Мы вернулись в гостиницу в подавленном настроении. Что делать? Как быть? На что жить? Неизвестно…

Выручил случай. После ужина в гостинице собрались несколько постояльцев, чтобы поиграть в го. Я встал за спиной у одного из игроков, время от времени озвучивая самые удачные, на мой взгляд, варианты ходов. Играющие отнеслись к моим советам с большим сомнением. Что может знать какая-то деревенщина? Но когда один игрок попробовал реализовать мой совет на практике, ситуация изменилась – он выиграл. А потом отвёл меня в сторонку, расспросил, откуда я, что привело в эти края. Я рассказал всё в деталях.

– Вот, – написал он имя на клочке бумаги. – Найди меня завтра в участке. Именно я выдаю разрешения для проезда за границу.

Мама была поражена, когда следующим утром я принёс нужные бумаги. Воистину, небеса порой способны удивлять!

Похожий случай произошёл на самой границе в момент проверки нашего багажа. Досматривали два мордатых таможенника. И первое, что увидели – свёрток с бумагами, на которых я упражнялся в каллиграфии.

– Красота какая! – восхитился один. – Может, подаришь?

Конечно, я сделал это. И досмотр немедленно прекратился. На обратном пути мы проходили через ту же таможенную будку. В этот раз у меня были небольшие неприятности, поскольку я имел при себе несколько колод карт из резины – в то время весьма дефицитный товар. Но выручил тот же знакомый таможенный инспектор. Поздоровался, сказал: «Это же тот парень, который подарил нам листы с иероглифами!» Шепнул что-то офицерам, те извинились и вежливо проводили нас к выходу.

***

Как вы помните, ребёнком я питал чувства к Ли Чэ Рюн, которая жила в нашей деревне. Моя платоническая любовь не иссякала, но наши семьи были совершенно разного уровня и плохо относились друг к другу. Одобрение нашей дружбы со стороны родителей было исключено, и я даже не мог признаться, что она мне нравится – такие вот времена… Отец девочки был мясником: эта профессия считалась самой презираемой в тогдашнем обществе. К тому же ещё в молодости её мать и тётка развелись с мужьями и завели себе любовников среди женатых мужчин нашей деревни. Поэтому считалось, что их семья потеряла всякое уважение, и все в деревне плохо отзывались о них.

По иронии судьбы между семьями моей и её матери была жесточайшая вражда. Поэтому я даже намекнуть не мог родителям, что мне нравится эта девочка. Лишь однажды сказал отцу: «Я знаю, что мы не можем приносить в жертву предкам мясо от пятнистой коровы. Но если корова родит рыжего быка, то мы можем отдать его мясо как жертвоприношение. А если дочь из порочной семьи станет уважаемой, могу я жениться на ней?» В ответ отец жестоко обругал меня, и вопрос был закрыт. Но я уже тогда знал, что время способно решать любые проблемы. Нужно только подождать – и выход появится, верил я.

Однажды в нашей деревне появилась очень состоятельная пара. Они приехали из Маньчжурии, чтобы навестить своих родственников. Эти люди повстречали Ли Чэ Рюн на улице и, очарованные её красотой, предложили стать их невесткой. Ли Чэ Рюн согласилась на помолвку с их сыном и переезд в далёкую Маньчжурию.

В 1936 году красавица Ли Чэ Рюн уехала далеко-далеко, чтобы выйти замуж за человека, которого никогда не видела. Это разбило мне сердце… Я не находил себе места, понимая, что она покинула меня навсегда и мы больше никогда не увидимся. Годы спустя я спросил у своего брата, как у неё дела. И с грустью узнал, что Ли Чэ Рюн умерла. Иногда я вижу её во сне. Вот почему говорят, что первая любовь никогда не забывается…

***

Когда меня исключили из школы, я только и делал, что сидел дома и практиковался в каллиграфии. Мои друзья твердили: «Езжай учиться в Японию». Но в моём посёлке сложно получить разрешение на выезд, поэтому я отправился в соседнюю деревню Джил-Гу. Проделал путь в двадцать километров, отыскал местный полицейский участок. Требовалось зайти, что-то спросить, но я робел…

На моё счастье, попался офицер Джанга – он когда-то работал в нашем посёлке. Он узнал меня, тепло поприветствовал.

– Хон Хи, что ты тут делаешь?

Я объяснил, что нуждаюсь в документах на выезд.

– Это сложно… Но попробуй показать своё мастерство письма шефу нашей полиции.

Следующий час я сидел на пороге полицейского участка и писал иероглифы листок за листком. Шеф меня заметил, поинтересовался у Джанга, кто лучше – местный каллиграф или «вон тот парень». Офицер Джанга отрекомендовал меня наилучшим образом и объяснил, чтó именно мне нужно. Шеф благосклонно покивал, и вскоре мне выдали разрешение на выезд в Японию для учёбы.

Вот так случайная встреча перевернула мою жизнь.

***

На момент моей поездки в Японию единственное, что я знал на «отлично», – это каллиграфия, которой я отдал восемь лет своей жизни. А ещё, пожалуй, игра в карты. За два дня до отъезда я ввязался в одну такую игру. Играли всю ночь напролёт, но удача на этот раз отвернулась от меня. Рискнул всеми сбережениями, но увы – до рассвета всё проиграл…

Когда опомнился, схватился за голову. Что я наделал?! Всё, что приготовила мать в дорогу, я пустил по ветру – в буквальном смысле. Тем не менее продолжал надеяться на чудо и уговаривал партнёров играть в долг, уверяя, что достану деньги утром. Конечно, это было не так… В компании был огромный парень, все звали его Мистер Ха. На десять лет меня старше, выше на две головы, известный борец. Драться с ним было равносильно схватке собачки с тигром.

– Цель нашей игры, – заявил он, – получить деньги. А не ждать пустых обещаний от мелкого типа.

И сплюнул мне под ноги.

В глазах у меня потемнело, ярость заполнила до краёв. Я схватил стеклянную чернильницу со стола, метнул в лоб Мистеру Ха. Силач закатил глаза, рухнул на пол. Голова у него была залита чернилами и кровью. Остальные игроки притихли. Я же наклонился, вытащил деньги из кармана Мистера Ха, отсчитал ту сумму, которую проиграл, остальное положил обратно.

Когда я ушёл, никто не смел меня задерживать. Но дома до меня дошло, что наделал… Выждав пару часов, справился в больнице о самочувствии поверженного врага. Каким же было облегчением узнать, что поверженный Мистер Ха жив! Рана, как мне сказали, глубокая, но здоровью не угрожает. Я постарался покинуть дом пораньше, чтобы избежать лишних вопросов.

Прибыв в Японию, я направился в Киото. Там меня встретил друг нашей семьи Ким. Он помог найти мне репетиторов по английскому языку и математике, чтобы я мог достойно сдать экзамен в японскую школу.

– Твоё будущее полностью в твоих руках, – сказал он. – Занимайся прилежно.

И я действительно налёг на учёбу. И за три месяца достиг отличных успехов на этом поприще. Ким навещал меня раз в неделю, проверял, как идут дела.

Однажды он явился довольно хмурый.

– Дома ты вляпался в неприятности, – сообщил Ким. – Мистер Ха невероятно зол и считает дни до твоего возвращения, чтобы отомстить.

После такой новости я крепко задумался. А через неделю, в следующий визит моего опекуна, задал ему вопрос:

– Что если я начну учиться боксу?

– Это всё ерунда! – ответил он. – Тебе нужно каратэ!

Я был согласен на всё, лишь бы найти способ победить Мистера Ха… Вскоре мы отправились в Университет Дошиша. Ким показал мне один из классов. Там рядами стояли люди, делали какие-то странные упражнения, молотили воздух руками и ногами.

– Что это? – спросил я Кима.

– Каратэ, – объяснил он. – Японское боевое искусство.

Мой опекун договорился, чтобы меня взяли в такой класс, и начались тренировки.

В Киото я прожил полтора года. Усердно готовился к экзамену, одновременно занимаясь каратэ. Сложно было прожить эти полтора года, если бы не Ким и хозяйка пансиона, где я жил. Старушка знала о моих трудностях, знала и о моём владении каллиграфией. Каждое воскресенье она продавала мои иероглифы на рынке, а деньги отдавала мне. Мне так повезло встретить такую сердечную женщину! Увы, как напряжённо я ни готовился, но экзамен провалил… В тот же вечер собрал сумку с вещами и отправился в Токио, где жил друг моего детства.

***

Ли Джонг Рьюн не просто друг детства. Мой отец был его крёстным, поэтому я относился к нему как к младшему брату – несмотря на то, что он всего на год младше меня. Второй сын из очень обеспеченной семьи. Как только окончил начальную школу в городе Санк-Джин, он сразу переехал в Токио, чтобы поступить в среднюю школу довольно высокого уровня. Он арендовал крошечную комнатку в японском доме, где спал на полу, на циновке. Мы поговорили о детстве, я рассказал все новости нашей деревни, и вернулись к нашим делам.

– Ты сдавал вступительные экзамены в Киото? – спросил Джонг Рьюн.

– Да, я пытался… Но экзамен завалил.

– Вот как! А в какой класс?

– В десятый.

И тогда Джонг Рьюн расхохотался.

– Господи! – смеялся он. – Даже я не сдал экзамены в десятый класс! А ты готовился лишь год и собирался поступить? Какая глупость!

Он показал мне экзаменационные тесты. Я попробовал выполнить упражнения по английскому и математике. И неожиданно решил весь объём процентов на семьдесят.

– Ого! – мой друг перестал смеяться. – Ты, похоже, гений!

Конечно, я не гений. Усердно занимался – вот и результат. Разумеется, у меня не было врождённого таланта к учению, как считал мой друг. Я просто пытался прилагать как можно больше усердия к учёбе. И знаете, такое случается частенько. Я могу привести тысячи примеров из моей практики тхэквондо, когда результат интенсивных тренировок за полгода под руководством отличного мастера превосходит результат десятилетних тренировок любителя.

Так же история и с академическими знаниями. Если у человека есть целеустремлённость, под руководством талантливого учителя он за год может пройти то, что обычные студенты одолевают за десять лет. Откровенно говоря, я понятия не имел, на каком я уровне, когда сдавал экзамены в Киото. После тестов, которые показал мой друг, я понял: если буду прилагать больше усилий, то смогу сдать вступительные экзамены в десятый класс.

Джонг Рьюн разрешил остаться у него, и мы делили крохотную комнатку почти год. Я посвящал всё время учёбе. Моё расписание было таким: с 10 утра до 3 дня – уроки английского и математики в частном университете; с 4 до 5 – занятия каратэ; с 7 до 9 вечера – подготовительная вечерняя школа.

В таком режиме я не успевал толком поесть и выспаться. Во время школьного перерыва я бежал в магазин и покупал немного хлеба, чтобы перекусить во время вечерних занятий. И даже в магазине повторял английские слова. Зато весной 1941 года сдал все экзамены и был принят на вечернее отделение в десятый класс средней школы для торговцев!

Ли Джонг Рьюн тоже готовился вместе со мной. Но учился спустя рукава… Отсутствие мотивации объяснялось просто: он предпочитал зарабатывать, а не учиться. В нашей деревне у его семьи был большой магазин промтоваров. По вечерам он торговал дешёвыми товарами на рынке – твёрдо решил сделать на этом быструю прибыль. Раньше, когда мы жили в деревне, ему легко давались деньги, и он легко их тратил. А у меня таких возможностей не было: я жил очень скромно и довольствовался 50 иенами, которые мне присылали из дома. До сих пор удивляюсь, как я справлялся. Мой брат Бунг Хи часто спрашивал, как я умудряюсь прожить на 50 иен, когда мой друг пишет родителям, что 100 иен – очень мало.

Много позже Джонг Рьюн стал настоящим японцем. Каким-то образом он ухитрился получить гражданство, демонстративно разорвав отношения с семьёй и братьями. Мне был очень неприятен такой поступок. Один китайский философ говорил: «И врач, и гробовщик должны одинаково ценить жизнь. Тем не менее первый желает, чтобы все пациенты поправились и жили долго, а второй мечтает продать побольше гробов. Поэтому, когда ты молод, стоит хорошенько обдумывать будущее, а не идти самой лёгкой дорогой». Я полностью согласен с философом.

***

Приближались летние каникулы. Мама и брат звали меня к себе. Они гордились моим поступлением в школу и хотели устроить праздник на всю деревню. Отмечу, что среди всех членов клана Чой я был единственным учеником. В то время каждый учащийся средней школы носил форму и квадратной формы фуражку – очень почётно.

Я долго прожил вдали от дома и очень скучал по своей деревне. Сказать по правде, я боялся предстоящей схватки с Мистером Ха. Но я не только боялся, но и постоянно тренировал навыки в каратэ. Кулаки становились сильнее – это замечали даже мои одноклассники. В то время я снимал квартиру со своим одноклассником Ким Йун Суком в Мусашино, недалеко от школы.

Однажды я решил, что больше не буду выдумывать причины, чтобы отменить поездку в Корею. У меня есть отчий дом, и я туда приеду. И будь что будет! Вместе с Джонг Рьюном мы отправились на родную землю. Семья встретила меня с большой радостью, я навестил всех-всех родственников. И разумеется, ожидал появления того, ради которого так готовился, – Мистера Ха. Шли дни, но тот всё не появлялся. И однажды я встретил на улице своего друга Джонг Рьюна – он-то и рассказал, в чём дело. Оказалось, Мистер Ха наблюдал, как я каждое утро тренируюсь в сосновой роще, разбиваю руками черепицу, бью деревья ногами. Мой враг подумал, что я сошёл с ума в большом городе и что теперь у меня такие припадки.

Мой друг уверил Мистера Ха, что я абсолютно здоров, объяснил, что я занимаюсь таким боевым искусством и достиг в его изучении немалых высот. Джонг Рьюн, зная, что произошло между мной и Мистером Ха, специально преувеличивал, говоря о моих способностях в каратэ: он не хотел, чтобы этот бой состоялся. Силач Мистер Ха сделал выводы из наблюдений и решил отказаться от поединка. Больше я его никогда не видел.

***

В родной деревне я не был долгих четыре года. Односельчане рады меня видеть, но я чувствовал напряжённость. Объяснилось всё просто – в то время поставки еды жёстко контролировались японским правительством, а моё появление обозначало добавление ещё одного едока, которого надо кормить. Чтобы поставить меня на довольствие, требовалось пройти не один круг бюрократического ада. Руководство деревни долго совещалось и решило не выделять на меня рис.

Это был унизительный удар! И как выяснилось, не последний. Брат отправился на поклон к руководству, просил, чтобы они пересмотрели решение, но увы – они всё-таки отказались выделять на меня рис.

– Что за ужасные люди? – возмущался брат. – У нас не осталось надежды! Я больше ничего не могу сделать!

И тогда я сам отправился решать свой вопрос. В конце концов, зачем я так долго учился, да ещё и за границей, если не могу и слова за себя сказать? Мой брат пытался меня остановить, но я уже не мог сдержать ярость. Сначала говорил вежливо, но начальство не обращало на мои слова никакого внимания. И тогда изо всех сил ударил кулаком по стене – так сильно, что пробил дыру.

– До сегодняшнего дня я уважал ваш возраст и авторитет, – сказал им. – Но вы ущемляете мои права как жителя деревни. Я силой заставлю вас считаться со мной!

Те, кто считал меня бессловесным ребёнком, посмотрели на дыру в стене, и лица их сделались бледными. И ровно через пять минут я был поставлен на довольствие, получил право на свой рис.

С гордостью могу заключить, что мой кулак спас меня от голода!

***

В то время все корейцы ненавидели японцев. Тот, кто не был против, считался предателем. Японцы платили нам той же монетой, считая нас низшей расой. Поскольку мы лишились собственного правительства, они считали нас неполноценными, воротили носы, считая, что корейцы едят только тухлятину, примитивные и грязные людишки. На пароме Пусан – Симоносеки японские полицейские могли устроить обыск любому корейцу: будили пинками, вытряхивали на палубу вещи, избивали при любом знаке неповиновения. Корейцам сложно было арендовать комнату и даже просто уживаться в одном городе с японцами.

Тайцы, которых тоже хватало на островах, почему-то относились к нам точно так же. В моём классе училась парочка тайских хулиганов. Ко мне не лезли, но допекали моего одноклассника Йун Сака. Он тихий, скромный парень, поэтому они к нему и привязались. Однажды я предупредил этих гадов, что намерен прекратить издевательства. Тайцы восприняли мои слова как вызов.

– Поговорим после уроков! – сказали мне. – И смотри не сбеги!

Я не боялся. В Японии всё свободное время посвящал каратэ, готовясь к предстоящему бою с Мистером Ха. Обычно тренировался на крыше школы. Если бы у электрических столбов была память, они смогли бы многое поведать о моих ударах. В городе сплошь деревянные столбы, и пока шёл из школы, колотил ногами по каждому. Ким просил оставить столбы в покое, но я бил по ним ещё сильнее…

Они подстерегли меня после уроков. Один подходил с левой стороны, другой с правой. Уже было ясно, что меня хотят избить, и я ударил ногой в лицо самому наглому тайцу слева. Он так кувыркнулся в воздухе, что деревянные шлёпанцы отлетели далеко в сторону. Ступнёй придавил его шею к земле и обернулся ко второму тайцу. Увидев силу моего удара, он передумал нападать, быстро-быстро попятился и пропал за углом. Йун Сак был очень доволен!

Вообще, каратэ как вид боевых искусств появилось на острове Окинава. Местный житель по имени Сакугава побывал в Китае, где изучал шаолиньский стиль единоборств. Несколько переработав систему, он представил её на японском острове, назвав «каратэ» – «пустая рука». В 1904 году каратэ включили в список обязательных предметов Педагогического колледжа Окинавы, а затем и в остальных школах острова. А в 1922 году окинавский мастер Гитин Фунакоси продемонстрировал данный вид единоборства на токийской спортивной выставке. Он так вдохновенно подал историю каратэ, так эффектно провёл демонстрацию, что новое боевое искусство незамедлительно пошло в массы.

В школе нам организовали экскурсию в дом Фунакоси. Увы, сам сэнсей отсутствовал, и мы осматривали додзё без него. Поскольку многие из моего класса практиковали каратэ, для нас провели тренировку под руководством мастеров Гитина. Во время тренировки один из японцев захотел порисоваться, показать своё мастерство перед учащимися. И сделал неожиданный удар ногой в живот, надеясь застать меня врасплох. Атака действительно была очень внезапной, но я успел поставить блок рукой – результат моих постоянных тренировок. Это привело к перелому пальца на ноге нападавшего – крохотная, но победа Кореи над Японией…

***

Мой отец настойчиво предлагал изучать медицину. А я не мог разорваться между медициной и юриспруденцией: то ли подавать документы в Медицинский колледж Университета Ниппон, то ли в Юридический институт Чуо. К слову, оба учебных заведения славились огромным конкурсом.

Однажды я принёс в школу иероглифы, которые написал в свободное время. В них я выражал благодарность школе и учителям. Многие учителя оценили мои способности к каллиграфии. Учитель китайского языка и китайской литературы, который преподавал в Университете Ниппон, и вовсе сказал, что мои иероглифы лучше, чем его.

– Ты собираешься поступать в Университет Ниппон? – поинтересовался он.

Я ответил, что ещё не решил. И тогда другой учитель, английского и английской литературы, который преподавал в Университете Чуо, посоветовал:

– Поступай в наш университет. Образование в Чуо считается престижным!

Немного поясню. На Востоке медицина называлась «милосердным искусством врачевания», или «искусством врачевания Инь». Инь – ключевой термин конфуцианства. Для Конфуция это любовь к человеческому созданию, преодоление своего эго и уважительное отношение к другим, наивысший моральный принцип. В те времена доктор всегда должен был «быть на связи» и в случае необходимости бросить всё и помчаться к больному. Я много раз был свидетелем того, что мой отец поступал именно так. Но, признаюсь, для меня это не самый лучший способ реализовать Инь. Для меня более убедительным примером был корейский адвокат Джанг Ха, который защищал лидеров первого революционного движения в японском суде. Я тоже страстно хотел противостоять существующим правилам и защищать наши права. Именно этот адвокат стал для меня своеобразным олицетворением Инь, добродетели, столь нужной тогдашнему обществу. Вот, собственно, причина, по которой я предпочёл юриспруденцию медицине.

***

Милитаристская Япония выдохлась к 1942 году. Армия несла огромные потери, на службу стали призывать из всех университетов и колледжей. Это случилось в начале 1943 года, когда я стал первокурсником юридического отделения Университета Чуо. Я искренне надеялся увидеть поражение Японии, но понимал, что корейским студентам тоже не избежать призыва…

В то время сельскохозяйственные работы были обязательной частью учёбы в университете. И я помогал японскому фермеру управляться с коровами. Однажды завтракал с семьёй фермера, уютно расположившись возле традиционного японского очага ирори. Хозяин вышел за ворота, чтобы забрать утреннюю почту, и через мгновение возвратился с газетой. Он показал мне статью в газете, даже поздравил, не догадываясь о моих чувствах.

«Запишись добровольцем! – гласил заголовок. – Корейским студентам позволено вступить в ряды японской армии!».

Я встревожился. Но надеялся, что, возможно, призыв касается именно добровольцев. Однако вскоре пришло уведомление о необходимости связаться с деканатом. Студентов собрали в комнате деревенского дома. Пришёл офицер, стал уговаривать поставить подпись под согласием записаться в армию – в то время мы «расписывались», обмакнув большой палец в чернила и оставляя отпечаток на бумаге. Когда очередь дошла до меня, я выразил твёрдый отказ, ибо не собирался становиться солдатом. Меня тотчас взяли на заметку как неблагонадёжного и предписали немедленно вернуться в Токио.

В городе всё дышало войной. Перед дверью я обнаружил несколько телеграмм от отца – он уговаривал меня вступить в армию. В университете для нас организовали лекцию. Выступали два известных корейца: публицист Чой Нам Сан и писатель Ли Кванг Су. Мы рассчитывали получить от них поддержку и ответы на тревожащие нас вопросы. Увы, эти корейцы к тому времени уже превратились в японцев – на лекции убеждали, что корейцам необходимо воевать в японской армии, чтобы улучшить статус в обществе.

– Чой Нам Сан для нас умер! – выкрикивали из зала. – Продажная шкура!

Перед нами выступил лейтенант японской армии корейского происхождения Йу Дже Хьонг.

– Как приёмные сыновья Его Императорского Величества все корейские студенты должны пожертвовать собой во имя Великой Японской империи! – поучал он. – Для нас это единственный способ обрести честь!

– Предатель! – кричали из зала.

Забегая далеко впёред, этот же человек стал генералом в Корее после освобождения от Японии. Более того, дослужился до министра обороны Кореи, командовал войсками национальной армии во время правления Джунг Хи. А ведь я наблюдал его предательство в начале карьеры…

Обстановка с каждым днём накалялась. Я съехал со своей квартиры и жил то в одной гостинице, то в другой со своими друзьями из университета. Но полиции удалось нас выследить и задержать в одной из гостиниц 20 октября 1943 года. Вот так в последний день призыва нас заставили написать заявление о зачислении в армию. Правда, нам позволили пройти военную подготовку в родном городе. Мне пришлось долго стоять в очереди, чтобы купить билет на паром, зато в конце октября я перешагнул порог родного дома. Родные обнимали меня с таким плачем, словно я уже покойник. А мама всё сетовала, как я исхудал.

– Если ты будешь плохо питаться, то вряд ли сдашь экзамен по строевой подготовке! – повторяла она.

«О, – подумал я, – а ведь это идея!» В то время многие корейцы пытались любыми способами увернуться от службы в японской армии – это считалось почётным. Уловки самые разнообразные: от подделки документов до отрубания самому себе пальцев. До экзамена я жил впроголодь и довёл себя до крайнего истощения. Остальные даже завидовали моему виду живого мертвеца.

– Точно не пройдёшь медкомиссию! – говорили все.

Конечно, я никому не рассказывал, каким способом добился столь «выдающихся» результатов. И когда проходил медкомиссию, усиленно кашлял. Врачи долго обсуждали моё здоровье, качали головами, без конца слушали мои лёгкие. А потом вдруг объявили, что я годен к воинской службе. Я был крайне подавлен. Столько усилий – и всё зря! Мама сначала поплакала, а потом принялась меня кормить.

– Теперь-то уже можно…

Через несколько дней меня вместе с другими четырьмя тысячами студентов пригнали в армейский лагерь возле Сеула. Месяц без передышки нас гоняли по строевой подготовке. Зачем на войне умение ходить строем – никто не знал. Возможно, японцы хотели нас измотать физически и психологически. Но эффект получился обратный: подобные «тренировки» зажгли в нас ещё больший огонь сопротивления. В итоге на церемонии, посвящённой окончанию военной подготовки, во время речи японского наместника мы демонстративно сорвали с себя японские талисманы омамори. На землю полетел японский флаг, в толпе свистели и улюлюкали. Японцы настолько были ошарашены такой выходкой, что не решились наказать всех сразу. Все четыре тысячи корейских студентов праздновали это как победу.

После сеульского лагеря мне удалось попасть домой – до начала службы оставалось десять дней. И однажды вечером мы с Кимом отправились в китайский ресторанчик выпить и поболтать. И совершенно мирно сидели за столиком, когда появились полицейские и потребовали пройти с ними в участок. Когда я брёл позади патруля, меня осенила мысль. А что если я нападу на полицейских? Меня осудят, отправят в тюрьму. Но зато не придётся идти в армию…

Я оглянулся по сторонам. Вокруг было темно и тихо. В окнах домов там и сям желтели огни, но людей не видно. Я коротко свистнул. И когда они обернулись, ударил одного ногой в живот, а второго кулаком в голову. На мою беду, у одного из них оказался свисток. На свист прибежал другой патруль, с винтовками наперевес. Велели встать на колени, а потом избили всей толпой… Меня чудом не искалечили. Но и это не помогло. Вместо тюряги я получил только предупреждение за «дерзкое поведение».

Вот так, после изнурительного голодания, весь избитый, я всё-таки вступил в ряды японской армии. Как я могу относиться к Японии после того, что пришлось пережить? Я ненавижу её каждой клеточкой моего тела.

***

Для Японии мы всегда были низкооплачиваемым трудовым ресурсом. И поэтому корейцам редко позволяли поступать в университеты – только корейской элите, которая помогала Японии управлять полуостровом. Тем не менее Вторая мировая война неумолимо приближала крах японского владычества. Я всерьёз обдумывал, как перейти на сторону Советского Союза, чтобы участвовать в войне на правильной стороне.

16 января 1944 года – памятный для меня день, проводы в армию. Собрались все члены семьи, родственники, представители всего нашего клана. Администрация посёлка великодушно прислала поздравление моим родственникам. Ещё бы! Мне делают одолжение, отправляют на фронт. Однако настроение у всех далеко не праздничное. На футбольном поле организовали публичные проводы, где присутствовали все члены администрации – как полагается, с помпезными речами.

– Этот парень всего лишь приёмный сын Его Величества Императора Японии, но удостоился чести пожертвовать собой для Его Величества! – говорил кто-то из администрации. – Мы поздравляем его! Он в начале большого пути!

Мне не особенно хотелось жертвовать собой во имя императора, но понимал, что не время лезть в бутылку. И даже вышел на трибуну с ответным словом:

– Друзья! – сказал я. – У меня нет выбора. Чтобы выжить, придётся взять оружие. Но обещаю, что буду лучшим в бою. Что бы ни случилось, я выживу и вернусь домой. Ждите моего возвращения!

Вечером чиновники организовали для меня прощальную вечеринку. Это была первая и, возможно, последняя вечеринка, которую в нашей деревне организовали специально для меня. Я решил в полной мере насладиться праздником, пил и говорил наравне со старшими. Чем больше мы пили, тем резче становилась моя критика в адрес Японии. Мой брат тревожился, пытался увести меня домой, говорил, что за мной уже начали наблюдать. Но чего мне бояться? Меня и так отправляли на верную гибель.

В последнюю ночь мать и брат плакали – понимали, что, возможно, видят меня в последний раз. Сквозь сон я слышал, как брат пытался успокоить маму: «Не переживай! Он давно не мальчик… Этот мужчина сможет постоять за себя!»

На следующий день я стал солдатом. Мы шагали по мосту через реку Тэдонган. Шла самая холодная неделя зимы. Река покрылась льдом, северный ветер продувал насквозь. Я представлял себе корову, которую гонят на убой: она упирается, но знает – гибель неминуема. И чувствовал себя как та корова…

***

Когда я прибыл в 42-ю часть 30-й пехотной дивизии, нас отправили переодеваться. Военная форма напоминала одежду заключённых, зато я встретил своего старого товарища Кима. Мы обнялись. Как здорово встретить его здесь!

Дивизия располагалась в четырёх километрах от Пхеньяна. В состав входили пехотные части, артиллерийская часть, продовольственная часть, военно-инженерная часть. Я стал солдатом пулемётного расчёта. Всего в дивизии полторы сотни пулемётчиков. Из них только тридцать призвались из японского района Сикоку, остальные – юго-восточные азиаты.

В японской армии того времени процветала дедовщина. Солдат, которого призвали даже на день раньше, уже считал себя выше новобранца. А новобранец, соответственно, должен подчиняться и отвечать «так точно». Я сразу решил, что не буду следовать дурацким традициям. Старослужащие вознамерились меня проучить, но моё каратэ оказалось сильнее их самомнения. Ким Йан Йунг, который служил в артиллерийском батальоне, помог мне противостоять дедовщине. Он намеренно распространял слухи, что у меня чёрный пояс по каратэ, и советовал держаться от меня подальше. Когда от меня отстали, даже появились свободное время и немножечко больше возможностей, чем у других. Даже позволялось ходить в маленький ресторанчик, расположенный в нашей части.

Пулемёты в то время перевозились с помощью лошадей. А поскольку я входил в состав пулемётного расчёта, работа с лошадьми была неизбежной. Отмечу, что в японской армии лошадь всегда важнее солдата. К лошадям относились как к надёжному и ценному военному оборудованию. Военных животных мыли, чистили, следили за шерстью, телом, копытами. То ещё зрелище, когда люди, которых никто не ценил, делали всё, чтобы лошадям было хорошо: таскали на плечах рюкзаки с разными приспособлениями для ухода, средства гигиены, корыта для воды и тому подобное. Даже кормили лошадей лучше, чем людей…

Однажды Худжида – лошадь, за которую я раньше отвечал, – убежала из конюшни. Меня попросили помочь поймать беглянку. Я вышел в поле, где дюжина солдат бегали вокруг неё и ничего не могли поделать. Я подошёл с морковкой, протянул ей. Худжида съела морковь, и я повёл её в конюшню. И вдруг она из всех сил лягнула меня в рёбра – так, что меня унесли в госпиталь на носилках. Такого поворота я никак не ожидал… На самом деле Худжида элементарно отомстила за мои тычки и пинки. Дурачила меня, притворяясь послушной и покладистой, а когда я расслабился, хорошенько мне поддала!

В госпитале меня осмотрел врач, сказал, что рёбра целы. Но рекомендовал поберечься. У меня тем временем началась лихорадка. Два или три дня меня мучили боли в боку, лихорадка не проходила. Тем не менее я сказал доктору, что всё в порядке, чтобы он отпустил меня из госпиталя. Как только добрался до своей части, меня немедленно отправили работать в конюшню. Я готовил корм, убирал, чистил и поил сразу нескольких лошадей. Однако все мои боли как рукой сняло, а лихорадка прекратилась полностью. И такие чудеса случаются!

***

Как вы помните, я не вступал в японскую армию добровольцем, меня заставили это сделать. В армейских условиях нелегко понять, кто настоящий кореец, у кого такие же чувства к Японии, как и у меня. Но один счастливый случай помог разобраться.

В конце года нам организовали концерт. В коллективе артистов ожидалась известная исполнительница народных корейских танцев Кисэн – мы особенно ждали её выступления. Толпа солдат собралась, ожидая артистов. К нам подошёл офицер, сказал, что представление задерживается, предложил устроить конкурс талантов. Солдатам понравилась эта идея, и один за другим они стали подниматься на сцену: петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах.

Ким Йан Йунг вспомнил, как в детстве он занимался музыкой, а я – свои упражнения в пении. Вдвоём мы вышли на сцену и затянули одну японскую песню. Кажется, получилось неплохо, нам аплодировали. А затем мы исполнили уже корейскую песню – слушателям это особенно понравилось, нас даже попросили спеть на бис. Казалось, мы были самыми популярными артистами-солдатами в тот вечер…

И тем не менее первый приз всё равно получил японец за свою национальную японскую песню. Ким Йан Йунг и я удостоились только второго места. Нам подарили пончики со сладкой бобовой начинкой: для вечно голодных солдат это был нешуточный приз. Я крикнул по-корейски: «Ребята, налетай!», – и тут же вокруг нас собралось три десятка солдат-корейцев. Мы разделили пирожки между собой и, наверное, именно в этот вечер стали настоящими товарищами. Угостив всех, я предложил встречаться на этом месте раз в месяц, чтобы поддерживать друг друга. Все дружно согласились.

Именно так родилась наша подпольная организация.

На самом деле мы встречались гораздо чаще: слишком много всего накопилось на душе у каждого. Нас объединял общий враг – Япония. Некоторые считали, что нужно немедленно поднимать восстание, уничтожать военные ресурсы японской армии. Другие полагали, что нужно ждать, когда окажемся на границе Маньчжурии и Кореи, чтобы именно там поднять бунт. В итоге пришли к соглашению, что эффективней всего уничтожить 42-ю военную часть, а затем поднять народное восстание. На тайных собраниях мы выработали основные принципы и цели нашей группы:

– сражаться за независимость своего народа с полной самоотдачей и рискуя жизнью;

– держаться вместе, даже если будем расходиться во взглядах;

– беспрекословно выполнять приказы нашей организации;

– укреплять товарищество, уметь понимать и прощать друг друга.

Главой нашей организации избрали Ким Ван Йонга (впоследствии он стал генералом). Пак Сунн Ква отвечал за привлечение новых людей – на момент призыва он был курсантом военного училища и умел устанавливать контакты с полезными людьми. Ли Доу Су занимался сбором информации, а Чанг Сан Ху возглавлял оперативную работу. На мне – материальное обеспечение нашей группы. Нас поддерживали многие штатские, медсёстры госпиталя, выпускники высших учебных заведений и женских школ, солдаты корейского происхождения. Нашими сторонниками становились не только военные нашей дивизии, но и служащие в Северной Корее и Сеуле.

Между тем японская армия отчаянно нуждалась в пополнении. Призывали уже тех, с кем раньше побрезговали бы просто поздороваться на улице. Именно так в нашу часть поступили двое новобранцев из японской преступной группировки якудза. Заметные ребята – всё тело в татуировках, дерзкие, заносчивые. Они частенько устраивали показательные схватки по дзюдо, чтобы продемонстрировать свою крутизну. Кто-то из старших солдат рассказал про мой чёрный пояс по каратэ, и стало ясно, что рукопашной схватки между Кореей и Японией не избежать.

И такой день