Нечестивый

Спасибо тем, кто не мешал

Посвящается моей любимой и единственной

В. Смирнов

Александру Ржавому. Отпускай своих внутренних демонов

Л.Милеш

Глава 1

Праведник лежал на сырой земле и сквозь бинокль жадно всматривался в расплывчатые силуэты военных. Жутко клонило в сон. От холода начинало трясти. К концу очередного часа он заставлял себя цепляться уставшим взглядом хоть за что-то мало-мальски интересное, а чтобы совсем не умереть от скуки, начал считать интервалы, с которыми луч прожектора проходил по разбросанным арочным крышам.

Довольно скоро одно незатейливое развлечение сменилось другим: за сеткой шли двое. Патрульные, если судить по цвету камуфляжа. Глядя на них в безмолвной темноте, Праведник начал прикидывать свои возможности. «Нет, эти точно не фанатики, – справедливо думал он, – в тени отсиживаться не станут, но и на рожон, если начнется заварушка, не полезут – своя шкура дороже. Те, что проходили в прошлый раз, матерее будут».

Патрули проходили каждые четыре минуты. С интервалом в двадцать секунд толстая полоска желтого света вылавливала их из темноты, провожала ровно десять шагов от одного барака до другого и отпускала дальше, заходя на новый круг. За время, что Праведник провел здесь, он насчитал более полусотни таких проходов и каждый раз, раз за разом, ничего не менялось.

За сеткой с колючей проволокой можно было отчетливо наблюдать пять армейских палаток, столько же растяжных блоков и около дюжины контейнеров. Самых простых, синих с желтой витиеватой надписью по бокам. В таких же контейнерах развозили товары по продуктовым или доставляли гуманитарную помощь в глухие кварталы его родного города. Праведник и представить не мог, что подобные контейнеры окажутся на богом забытой военной базе в самой глуши. И почему его братьям понадобились именно эти?

Таких контейнеров по трассе ездят миллионы – бери не хочу, думал он. Останавливаешь фуру, размахивая красной тряпкой, и вот тебе уже и еда, и деньги, и домой есть что принести. Если водитель не дурак, так отделается парой сломанных пальцев и получит свой законный счет от страховой. Если нет… естественный отбор никто не отменял. И это намного проще, чем возиться с военными, даже если по базе шастает самый обычный патруль. Но приказ есть приказ. Хочешь дальше быть частью семьи, а не валяться в канаве с проломленным черепом – изволь выполнять. И Праведник честно продолжал сидеть в засаде, кляня застывшее время и откуда-то взявшуюся адскую тоску.

Куда ни глянь – одна пустошь. Ближайший город в часе езды от лагеря. Вокруг ни дерева, ни куста, ни камня. Только небольшой пролесок у дороги, куда он смог спрятать трайк, а впереди – сетка, уходящая из одной темноты в другую, и сторожевые вышки с прожекторами. Праведнику стало казаться, что вокруг вымерло все живое: ничто не ползло, не стрекотало, не пищало, даже ветер не гнул траву там, где прятался единственный наблюдатель.

Неприятное это было место. Дикое. Неживое. Воняло болотом, хотя болота здесь отродясь никто не видел. И чем дольше Праведник наблюдал за лагерем, тем неприятнее ему становилось. Хотелось как можно быстрее доползти до дороги, а потом бегом, прячась в темноте от прожекторов, спуститься по склону, добраться до своего трайка и рвануть в заполненный ослепляющими огнями, резкими запахами и шумными людьми город.

– Ну же. Не дрейфь, не дрейфь, парень, и не такое проходили, – сквозь зубы прошептал он, когда стало совсем зябко. – Тут до полуночи пять минут. Давайте уже, миленькие, двигайтесь, чтоб вас там черти всех перегрызли. Не будете же вы здесь до рассвета ходить взад-вперед. Ведь не будете же, правда?

Как назло, за сеткой ничего не менялось, а время изрядно поджимало.

Праведник сильнее вжался в холодную землю и с остервенением закусил руку, стараясь не заскулить от хлынувшей в самую душу безнадежности. Еще вчера перспектива полежать пару часов на земле и посмотреть в бинокль воодушевляла, а сегодня ужас начал пробирать до костей и вместе с ужасом прибивало чувство, что за ним неусыпно наблюдают. Дело было не в прожекторах, которые били по пустынному полю, и даже не в военных, бродивших по периметру. Он чувствовал силу своей семьи, стоящей за ним. И она казалась куда более могущественной, чем любой автомат.

Праведник был уверен, «Нечестивые» не потерпят трусости и мерзкого побега. Он боялся и не скрывал этого – его страх перед клубом был полон восхищения и благородства. Иногда Праведник думал, что он единственный, кто испытывает подобное чувство. И вера в это становилась только сильнее, когда колонна сверкающих мотоциклов проезжала по центральной улице города. В такие моменты он мог видеть десятки трясущихся цивилов и прочно засевший в их глазах ужас. Ничтожный и мелкий ужас насекомых, который они испытывают перед самой гибелью. Этот никчемный и презренный страх не чета его чувствам.

Одно название «Нечестивые» заставляло белых воротничков и их пуританских мамочек с визгом скупать самые крепкие замки и засовы. Поговаривали, что несколько лет назад Хмурый Лис смог весьма хорошо подняться, открыв подобную лавку на колесах в небольшом городе прямо во время одного из слетов. Он активно продавал амбарные замки и цепи, которые сам же потом с ловкостью срезал. Довольно быстро идею переняли пижоны в пиджаках и галстуках, но были биты и уехали ни с чем.

Праведник усмехнулся, вспоминая эти рассказы. Правдивые или нет, кто теперь разберет. Главное, что от таких воспоминаний страх немного отступал.

Умом он понимал, что президент «Нечестивых» понятия не имеет, скулит сейчас под вышками военных один из его кандидатов или бросается на амбразуру в логове противника. Но уверенность, что за все происходящее (известное и неизвестное) он обязательно заплатит, не покидала ни на секунду.

Праведник не столько боялся смерти, сколько уготованного ему перед этой смертью позора. Он ведь единственный, кому выпал великий шанс стать первым кандидатом до семнадцати. Со своих четырнадцати лет целых два года он спал и видел, как сможет нашить на спину яркий кольт (и сразу, как все члены клуба, сделает такую же татуировку на груди), снизу будет написано гордое Freedom, а верх жилета украсит огромная надпись UnHoly. Для этого всего-то и надо сообщить, когда будет выезжать колонна, узнать количество сопровождения и в какой из машин лежит какой-то очень важный старый ящик, о котором рассказывал ему лично Беркут. Плевое дело одной ночи. По крайней мере, так казалось.

– Бери что хочешь, – как мантру зашептал он девиз «Нечестивых», – бери что хочешь, и плевать на последствия.

Словно услышав его скромную молитву, гребень широкой дороги осветился. Сначала едва заметно. И Праведник не мог сказать точно, это машина едет в сторону лагеря или кто-то из местных решил ночью прокатиться в город. Но через минуту полный восторг прошелся по всему его телу, заставив кулаки сжаться. По насыпной дороге ехало сразу три тягача!

Он повернул голову туда, где под светом прожекторов забегали военные. Не меньше двух десятков человек рванули к ангарам. Еще столько же под лязганье автоматов – к контейнерам.

– Началось!

Из растяжных блоков один за другим выносили тяжелые ящики. Некоторые из них были покрыты копотью, другие – совсем новенькие – поблескивали современными замками.

К своему стыду, Праведник не мог точно определить груз, который нужен президенту. Даже больше: он весьма смутно понимал, что внутри. Были бы здесь Хромой или Центнер, они бы по одному только весу сказали, что там, в этом Праведник не сомневался. Ему же самому еще никогда в жизни не приходилось иметь дел с подобными контейнерами, да что говорить, самое отчаянное «дело» их дворовой банды – налет на продуктовый склад после завоза товара. Прошло все без особого успеха.

Часть склада, куда вел едва заметный лаз, была до потолка забита консервированными ананасами – настоящее проклятье, если вы не увидите никакой другой еды следующие несколько недель. На четвертый день Праведник смотреть на них не мог. Он спал на ананасах, стрелял в ананасы, бросался жестяными банками в прохожих и даже гадил, как ему казалось, со стойким амбре гавайских проституток. После этого в ананасах он разбирался как сомелье в сортах винограда, а вот с оружием не срослось.

Грохот подвески прозвучал за спиной, заставив оглянуться. На миг Праведнику показалось, что фары высветят его на длинном пустынном поле. Свет прошел совсем рядом, всего немного не достав до камуфляжа, но стал быстро удаляться, освещая ворота военной базы.

Как только последняя машина въехала на территорию, свет прожекторов остановил свое скольжение, а перед воротами встали двое молодых бойцов. Лет по двадцать, не больше. Праведник мог поклясться, что при желании расправится с ними за считаные минуты. Он усмехнулся, чувствуя, насколько ничтожно наивны все те, кого отделяет от настоящего мира тонкий забор и несколько пар сторожевых вышек. С этими мыслями открылось второе дыхание и, чувствуя минутное превосходство, он направил бинокль в сторону армейских палаток.

Не четко, но на базе слышались перекрикивания. Если потрудиться, даже можно было различить отдельные слова. Ничего важного: обычная ругань. Видимо, кричали на кого-то из молодых, кто крупно облажался. Тогда же появился один из главных. Праведнику он напомнил борова с трясущимся двойным подбородком.

Боров был недоволен и в спешке затягивался сигаретой. К нему подбежал маленького роста хлюпенький человечек в штатском. Он отчаянно размахивал руками, говорил, обходил борова то с одной стороны, то с другой, а потом озабоченно открыл черную папку и дважды ткнул туда пальцем. Третий раз не получилось – его опередил боров, потушив сигарету прямо о бумаги.

Увиденное Праведника позабавило, но смех смехом, а времени почти не оставалось. Совсем скоро начнет светать, и с рассветом он уже не сможет уйти незамеченным. Беда, что за это время военные удосужились подготовить только два тягача из трех и ни в одном из них не было чего-то даже отдаленно похожего на антикварный ящик.

Бросив недовольный взгляд в сторону третьего, Праведник посмотрел на стрелку циферблата. Нет, не успеет. Даже если останется всего на десять минут, все равно не успеет. Ноги немеют от ночного холода, руки вообще потеряли чувствительность, словно ему пересадили их от какого-то ненужного манекена.

Последний пустой контейнер так и продолжал стоять открытым возле одной из длинных палаток в центре. Той самой, которую всю ночь охраняли с особым остервенением не высвечивая. Зато теперь сквозь ее брезентовые окна было видно пять или семь фигур. Праведник подкрутил кольцо фокусировки и, исключительно на автомате, прищурился.

– Да что у вас там? Выносите уже, – с нетерпением зашипел он.

Внутри палатки началось движение, и оно показалось Праведнику еще большим издевательством. То ли под весом груза, то ли от ночной усталости, люди передвигались со скоростью сонной улитки, ползущей вверх по отвесному склону. Сразу за ними в тусклом свете отметились еще несколько силуэтов. Двое были в форме и не представляли особого интереса, а вот третий заставил Праведника присмотреться.

По тени мало что можно понять, лишь одно он отметил точно: в палатке была женщина совершенно непохожая ни на кого с этой базы. Она не носила форму, прическа ее напоминала шляпу или тюрбан, тело было пышным, женщина немного сутулилась и ковыляла, опираясь на изогнутую во все стороны палку. Праведник видел только тень, и в этой тени казалось, что женщина опирается на извивающуюся змею, которая вот-вот набросится на свою хозяйку.

То ли от температуры запотели стекла или от перенапряжения глаза начали подводить, но палатку заволокло дымом.

– Не спать, – подбодрил себя Праведник и всего на несколько секунд убрал бинокль.

Помогло. Дым в глазах исчез. Силуэт женщины остановился.

И в этот же момент, Праведник готов был поклясться, она повернула голову и сквозь толстый слой ткани посмотрела прямо на него. От неожиданности он откинул бинокль и тяжело задышал.

– Раз, два, три, четыре, из леса звери выходили, в каждого стреляли, но не все умирали, – сам не понимая для чего, начал нашептывать он, еле ворочая языком в пересохшем рту. Но сразу остановился, когда военные вынесли тяжелый ящик, перевязанный цепями. Ничего похожего и близко не было ни в одном из заполненных контейнеров.

Ящик с грохотом опустили на землю.

Праведник замер, опасаясь дышать.

Зазвенели цепи. Настолько сильно, что их звон был слышен далеко в поле. И звук этот походил на грохот ржавого ведра, которое, неустанно раскачивая, опускают в старый бездонный колодец.

Разум еще не осознал, зато древние животные инстинкты взяли верх. По спине пробежал легкий холодок, внутри все закричало «беги!». Он мог поклясться, что в ту самую секунду, когда лязгнули цепи, произошло что-то очень плохое. Оно витало в воздухе. Неумолимо надвигалось. Сначала непонятное. Мрачное. Тихое. Постепенно оно приобретало собственное звучание. В абсолютном безмолвии этой ночи оно походило на легкое потрескивание, едва заметно переходящее в монотонное нарастающее гудение воздуха вокруг.

Праведник вскочил и что было сил побежал в сторону дороги. Пусть видят. Пусть стреляют. Смерть в этот момент казалась детской игрой в сравнении с тем, что станет с любым, кто попадется на пути этой волны. Мотор взревел диким зверем. И, сорвавшись с цепи, трехколесный кастом рванул в сторону города.

Глава 2

19 лет спустя 

– Сюда налей! – охрипшим голосом прокричал Хромой и немного подвинул пивную кружку. – Сюда, я сказал!

Никто не ответил. В голове отбивали заунывную оду мигрени тысячи колоколов. По рукам прошел легкий тремор. Хромой мог все понять, но даже его поистине ангельского терпения не хватало, если в столь сложное для его организма время задерживали с выпивкой. Единственным его желанием в эту секунду было упасть в огромный бассейн с ледяной водой, опуститься на самое дно и больше никогда не касаться земли. Только отчаянным усилием воли он сел ровно, чтобы оглядеться по сторонам и найти нерасторопного бармена. Увиденное ему не понравилось.

– И какая тварь меня сюда притащила? – спросил он пустоту.

Едва слышная старая рок-н-ролльная мелодия растекалась по каморе. Судя по убранным столам, вокруг уже несколько часов не было ни души. И он искренне позавидовал тем, кто покинул это место целым и невредимым.

Хромой и сам бы пожелал резко исчезнуть. Даже больше, он совершенно точно помнил, как вчера вечером зарекался и на два квартала не приближаться к бару «На перекрестке». Но судьба, порой, разыгрывает хреновые карты. И он опять здесь, в самой зловонной дыре, которую только способно нарисовать больное воображение, сидит за изученной до крохотного пятнышка барной стойкой на деревянном стуле, где за много лет образовалась выемка от задниц, держит в руке грязную кружку и снова умирает от похмелья. Порочный круг.

«Ад пуст. Все демоны здесь», – злобной иронией красовалась цитата на стене напротив.

Уже много лет бар «На перекрестке» считался Меккой для мотоциклистов от пятого до девятого округа. Нейтральная территория, где бармены, охрана и танцовщицы одинаково лояльно относились ко всем клубам. Здесь было всего три правила: платить сразу (никаких долгов, никаких друзей, хочешь веселиться – оплачивай свое удовольствие); никакого оружия (забирали все, даже чертовы кассеты для бритья) и никаких «дел» – нейтральная территория могла оставаться нейтральной только до тех пор, пока гости не вспоминали свои прошлые подвиги. Последнее для Хромого было особенно сложно. После распада «Нечестивых» многие отчаянно пытались перетащить его на свою сторону и, как всегда, выбирали самое неподходящее для этого место.

Два предупреждения в баре Хромой уже получил. То, что их оказалось два – считалось наградой за долгожительство. После третьего обещали не церемониться. В это Хромой верил, поэтому оказаться «На перекрестке» прямиком после своего дня рождения для него было равносильно собственноручно подписанному годовому абонементу на больничную койку. И еще больше смущало то, что о вчерашнем вечере не сохранилось ни одного воспоминания. Как он здесь оказался? С кем был? Что делал?

– Яшма, – с накатывающей тревогой крикнул он бармену. Единственному, кого помнил.

Никто не отозвался. Зато за стойкой на дне одной из бутылок, как по волшебству, блеснул янтарный напиток.

Искушение было слишком велико. Минуты две Хромой держался, помня о третьем предупреждении, но треск в голове заставил мысли повернуть в другую сторону.

– Да здесь всего на глоток-другой, не больше, – прошептал он сквозь зубы и потянулся за бутылкой. – И вообще, в честь круглой даты могут и угостить. Так, дружище, кто у нас здесь? Старина Джек… Знакомиться не будем, я быстро кончу. Мне всего-то мысли в порядок привести.

Полста капель не хватило – мысли его оказались на редкость мерзопакостными. Прожитые пятьдесят лет уже можно было считать большей частью жизни, а для кого-то и всей жизнью. Многие из его знакомых так и не смогли дотянуть до цифры в пятьдесят один, да что там говорить, большая часть и до пятидесяти не добралась. Кто-то остался на трассе. Кого-то убили в войне клубов. Двое, он помнил точно, умерли от болезни. Одного убила жена. Одного – любовница. Но большая часть просто пропала. После тридцати пяти он перестал их считать, так что сухая статистика была не в его пользу.

А прошлым утром случилось еще одно неприятное открытие. Проснувшись в кои-то веки на собственном диване, он вдруг отчетливо почувствовал запах отчаяния. Оно воняло бензином и свернувшейся кровью, смешанной с виски, блевотиной и амбре дешевых шлюх. Лет тридцать назад он бы сказал, что это запах свободы. Лет двадцать – завел бы старую песню о настоящем мужчине. Лет десять – пожал бы плечами и безразлично выдал что-то вроде: «да, брат, такой душок имеет моя жизнь». Но ему стукнуло пятьдесят, и в этот момент он неожиданно понял: все это время так разило от летящей в него крышки гроба. Он отвернулся от бара и, вторя своим мыслям, едва слышно произнес:

– Рано меня еще в утиль, родимые. Слишком рано.

В этот же момент по стене промелькнула тень.

Хромой не сразу понял, что в баре кроме него ее некому отбрасывать. И все-таки тень была чертовски похожа на человека. Огромного, неестественно вытянутого, но все равно человека. Она двигалась вперед, плавно добираясь до барной стойки, аккуратно проскальзывая по всем неровностям старой стены.

Хромой застыл. Тень тоже. Хромой зажмурился. Всего на секунду. А когда открыл глаза, увидел, как пальцы Тени удлинились.

– Э-э-э-э нет, тварюга чертова, – он отодвинул бутылку от лица и замер. – Хочешь так просто до меня дотянуться? Так хер тебе, а не моя тушка.

Тень выжидающе остановилась. Были бы у нее различимые глаза, Хромой бы поклялся, что они смотрят прямо в его душу. Но сделать Тень ничего не успела. Грохот открывающейся двери спугнул ее и в свете солнца Тень вмиг растворилась. От сердца в ту же секунду отлегло. На пороге вместе со свежим воздухом и утром появился незнакомец.

– Мне нужен Хромой, – важно сообщил он.

Глава 3

– Я ищу Хромого, – повторил незнакомец, минуя дверной проем.

После игр теней в солнечном свете он походил на посланника потустороннего мира. Высокий, довольно молодой, с рыжими как лисий хвост волосами, которые ярко горели под полуденным солнцем. Хромой бы точно принял его за свою смерть, если бы не самодовольная, абсолютно человеческая ухмылка на совершенно бледном лице.

Он приподнялся, пытаясь лучше рассмотреть паренька, и в глазах сразу потемнело.

– Сиди-сиди, – произнес рыжий. – Мне надо только поговорить.

– Говори, – неуверенно ответил Хромой. – Я ему все передам. Слово в слово. Так что советую тебе хорошенечко их подбирать. Усек? Чего тебе от него надо?

– Дело есть, – ответил незнакомец и сел рядом.

Минутное замешательство позволило лучше рассмотреть парня.

«Человек. Самый обычный человек», – первым делом подумал Хромой и удивился собственным мыслям. В этот же момент его внимание привлекла мелкая, но, как ему показалось, очень важная деталь. В правом ухе незнакомца был небольшой аккуратный крест с образом Девы Марии внутри. Странно, но этот образ отчего-то довольно сильно смахивал на портрет Мэрилин Монро и был Хромому хорошо знаком. Он точно знал, что уже видел подобный крест и даже спорил о чем-то с его владельцем, но абсолютно не мог вспомнить ни имени, ни внешности того.

«Может, с пареньком и спорил? – подумал он. – Нет, не мог. Точно не мог. Мальчишка не из местных, да еще и такого возраста… слишком мал, слишком».

Незнакомцу на вид было лет двадцать – двадцать пять, не больше. Ростом под два метра, немного худощавый. Хотя что-то подсказывало Хромому, что парень вполне способен влезть в любую драку и даже выйти из нее победителем.

– Так какое у тебя дело? Может, я на что смогу сгодиться?

– Ты? Да, ты сможешь, – с уверенностью ответил незнакомец. – Если я не ошибаюсь, вчера тебе стукнуло пятьдесят. Хорошая дата, Хромой. Самое время, чтобы получить долгожданный подарок.

В баре повисло неприятное молчание, только заунывная мелодия своим потрескиванием немного разряжала обстановку, но даже она грозилась в любую минуту замолчать, полностью предоставив собеседников друг другу. Не дожидаясь, пока это произойдет, Хромой нарушил тишину. Он бросил короткий взгляд на бутылку и демонстративно вздохнул.

– Слушай, недоумок малолетний, если ты не готов поставить передо мной холодное пиво и поделиться охуенной историей, то проваливай ко всем чертям и больше не появляйся. Это тебе не местный фастфуд, чтобы жрать и трепаться. Здесь правила есть. Смекаешь?

– Пива нет, – ледяным тоном отрезал незнакомец. – А вот история найдется. Интересная, обещаю. Но начнем с подарка, – он ухмыльнулся. – Я тут слышал, что ты как старый увалень с оравой ребятишек уже давно завез свой агрегат на стоянку? Так держи вот, на долгую память от Призрака. Если забыл, что значит летать, то ковыляй.

Черная трость ручной работы с металлической рукоятью отскочила от столешницы и подкатилась к ладоням Хромого. Приди парень на несколько дней раньше с таким подарком, его ждала бы хорошая взбучка, но сегодня с самого утра все пошло не по плану, и жажда крови «легионера» сменилась самым банальным человеческим интересом. Он повертел трость, оценил добротную работу и совершенно спокойно спросил:

– Это, получается, тебя Призраком величают?

– Получается, что так.

– Ну, допустим. Смысла пока в этом всем как кот нассал, но хоть конкретика какая-то вырисовывается. И на том спасибо. Давай дальше. Откуда такой рыжий и наглый взялся?

– Если ты про округ, – ответил Призрак, – то я на границе родился, можно считать, никому не принадлежу. А моя семья… – его лицо сделалось серьезным, в глазах заблестели огоньки. – Скажи, старик, ты еще помнишь «Нечестивых»? Вот они и есть моя семья. Единственная, настоящая и навечно.

Хромой почувствовал, как внутри его борются разочарование, облегчение и злость, копившаяся много лет. В один момент они разом обдали его горячей волной, но сильнее всего накатило отвращение. Каждый год, почти два десятка лет, к нему в паломничество ходят вот такие малолетние уроды, умоляющие, угрожающие, обещающие, только бы он восстановил «Нечестивых». Очередной мальчишка, возомнивший себя ярым фанатом, спит и видит, как рассекал бы на своем байке по девяти округам и мочил бы школьных врагов налево и направо, прикрываемый громким словом UNHOLY. По мнению Хромого, это уже давно смахивало на особо извращенное издевательство лично над ним.

– Пошел вон, щенок, – процедил он сквозь зубы.

– Не кипятись, старик. Конечно, не все нас любят…

– Пошел вон! – прикрикнул Хромой и сразу вспомнил, где находится. – Рыжий, или ты уходишь по-хорошему, или твои мозги растекутся по вот этой вот стойке, и ты узнаешь, что такое «Нечестивые». Я не шучу. Говоришь, знаешь меня, значит, прекрасно знаешь, что я делаю с каждым, кто пытается меня поиметь. Выбиваю из этих уродов все их дерьмо. Понял?

– Да ладно. Я тебя быстрее, сильнее и моложе. К тому же ты с дикого перепоя.

– На одного сопляка мне пороха хватит. Проваливай и больше не смей трепать про «Нечестивых». Смотри на меня. Все. Нет их больше. Усек? Девятнадцать лет уже нет. Это умерло. После той чертовой ночи мы сожгли все мосты, забрали свои манатки и разъехались кто куда. Поэтому заткнись и вали ко всем чертям, пока еще жив.

– Сомневаюсь, что кольт можно выжечь.

– Нет больше кольта. Нет больше «Нечестивых». И никто, ни один человек живой или мертвый не смеет говорить мне обратного. А вы… вы все… кучка уродов, пляшущих на костях и пытающихся поднять этот замшелый труп – чертовы падальщики!

Хромой ударил кулаком по деревянной перекладине. Он тяжело дышал, лоб покрыла испарина, пальцы слегка подрагивали, сейчас он мало напоминал человека, который способен навредить кому-либо кроме себя. Но замолчать у него никак не получалось.

– Видел я таких, знаю. Сосунки, возомнившие себя невесть кем. Налепили на спины сраную надпись и считают, что могут говорить со мной на равных. Да намекни вам, что произошло тогда, вы бы забились под мамкины юбки и не вылезали оттуда, отчаянно требуя теплую молочную сиську. Современные байкеры, вашу мать.

– Подостынь, старик, – деловито остановил его Призрак. – Не было меня там. Не было. Я и не настаиваю. Но я знаю про нападение на колонну.

– Об этом писали в каждой вшивой газетенке, еще бы ты не знал.

– Пусть так. А про антикварный ящик, перевязанный цепями, который среди прочего там затесался? Про него писали?

– Не понимаю, о чем ты, – Хромой недоверчиво посмотрел на Призрака.

Желание убить парня постепенно отступало, теперь хотелось просто разгромить бар и несколько ближайших заведений вдобавок, чтобы точно ни с кем не пересекаться.

Рыжий улыбнулся.

– Так-то лучше. Ящик ведь далеко не простой был, правильно? Единственный такой в вашей добыче. И я подозреваю, что весьма эксклюзивный за всю твою долгую, никчемную жизнь.

– Кто тебе рассказал?

– Птица на хвосте принесла.

– Что за птица?

– Беркут. Помнишь такого? Если нет, могу напомнить, это президент «Нечестивых». Единственный и несменяемый за все наше существование. Он мне много чего рассказал, да и показать успел. Так вот, дружище, – Призрак выделил последнее слово, – пока вы все по разным углам почти двадцать лет отсиживались, впустую спуская оставшееся, мы вдвоем сделали достаточно, стараясь вернуть наше по праву.

Странное чувство захлестнуло Хромого, словно в давно пересохший бак залили бензин. Он бы хотел рвануть к старинному другу, наплевав на тревогу, страх, старость и неминуемые последствия. А еще лучше – начать все заново, пусть на обломках и костях, но это будет по-настоящему свое, родное, не то что «Легион». Он облизнул пересохшие губы.

– Вы его нашли? Ящик у вас?

– Нет, – обухом ударили слова мальчишки, и воздушный замок рухнул. – Пока нет. И у меня для тебя печальные новости. Скажу, как есть, шло бы все по плану, я бы к тебе в жизни не приехал. Уверен, у нас бы и собственных сил хватило все решить. Вот только… – за весь разговор это был первый раз, когда Призрак замялся. – Убили Беркута.

– Что ты несешь? Кто?

Призрак спокойно встал, аккуратно отодвинул свой стул, еще раз поправил трость на столе и также деловито, как в самом, начале произнес:

– Мне пора.

– Подожди! Стой! Кто?! Я тебя спрашиваю. Кто?!

– Не думаю, что это подходящее место для подобного разговора. Завтра на рассвете я приеду к тебе, там и продолжим.

Глава 4

Тогда…

Л. Т., он же Беркут, он же единственный и несменяемый президент «Нечестивых», когда-то был подающим надежды проповедником. В лучшие годы его воскресные речи приходило слушать больше сотни человек, что невероятно много для городка на самой окраине третьего округа. И Л. Т. проповедовал. Он читал отчаянно, самоотверженно, выворачивая всю душу наизнанку. Говорил о любви к ближнему, о великом терпении, о самоотдаче и смиренности, обо всем, чего так не хватает нашему миру.

А через пять лет месс, литургий и хоровых песнопений, в субботний летний вечер, примечательный только тем, что кошка из третьего дома отказалась спускаться с дерева, Л. Т. искренне пожал руку последнему прихожанину, снял римский воротничок, потер потускневшую татуировку цепи, впивающейся в его шею, запер двери и больше никогда не возвращался. Что послужило причиной такой радикальной перемены, знали немногие. Все они унесли это знание в могилы.

Ровно через год на девять округов прогремело одно слово «нечестивые». И мир узнал новое имя: Беркут. Его люди жгли, насиловали, убивали, нажирались как свиньи и в полный прах уничтожали все на своем пути. В редкие моменты отдыха на своих рычащих железных конях они приезжали к клабхаусу – в царствие бывшего проповедника – где его устав стал библией, а чопперный крест заменил нательный.

Именно сюда этим утром на всех парах летел шестнадцатилетний Праведник.

Одноэтажный дом когда-то давно был бараком и стоял возле самого леса. Он не привлекал внимания и в это же время спокойно вмещал всех, кто изъявил желание появиться на территории клуба. Говорили, что под домом есть большой бункер, который Беркут лично обустроил для себя, но Праведник просто не мог представить лидера «Нечестивых», отсиживающегося где-то в подземелье, а не ведущего своих людей за собой.

Чувство страха отпустило парня еще на подъезде в город, но стоило его трайку оказаться возле клабхауса, как появилось новое неприятнейшее ощущение полной несправедливости.

Отдраенного до блеска классического мотоцикла Триумф не было ни на подъездной дорожке, ни на стоянке, ни на специально закрепленном месте. Значит, не было и Беркута. Зато еще издалека возле дома он заметил легкое поблескивание длинной кастомной вилки Сузуки Бандит. Эту вилку Праведник узнал бы и в кромешной тьме, все потому, что обладатель стоящего у дерева мотоцикла был ему крайне неприятен. Не то чтобы он не доверял сержанту (в конце концов, если сам президент выбрал Хельмута отвечать за безопасность, тому следует доверять), просто сержант отличался непонятным, порой раздражающим желанием следовать правилам. При этом правила он определял исключительно сам и частенько срывался на любом, кто опрометчиво попал под горячую руку. Праведнику лично перепало четыре раза, еще одного он не хотел.

Помявшись у порога пару минут, он открыл тяжелую дверь и прошел по темному коридору.

Бывая здесь раньше, каждый раз он с интересом рассматривал стены, покрытые старыми газетными вырезками, угрожающими или пошлыми надписями, афишами и потускневшими граффити. Каждый, кто входил в клуб, притаскивал в дом свои интересы, и всего за десяток лет это место стало складом множества культур.

Но в этот раз стены не занимали его вовсе. Он прошел уверенно, не оглядываясь по сторонам, пылая энтузиазмом и желанием поделиться увиденным, и только в самом конце коридора замялся, в нерешительности остановившись прямо у входа.

«Лучше просто войти, я выполнил свое задание и имею полное право войти», – он мысленно себя успокоил и толкнул дверь.

– Здесь все утро воняет тухлой рыбой, – раздался из темноты голос Хельмута.

Праведник прошел к столу возле стены, стараясь не наступить на разбросанные спальники.

– Вторую неделю живем на мешках, – продолжал сержант. – А теперь еще воняет тухлой рыбой. Чувствуешь? – он оторвал взгляд от газеты и повертел головой, словно пытался увидеть, откуда идет неприятный запах. – Омерзительная вонь.

– Никак нет, – ответил Праведник.

– Тебе нравится? – Хельмут брезгливо скривился, явно издеваясь. – Да ты извращенец.

– Нет, не нравится, конечно, – быстро исправился Праведник. – Я это… просто ничего не чувствую.

– Повезло, – Хельмут встал с кресла и принялся с остервенением переворачивать походные мешки. – Сядь пока, Беркут еще не приехал.

Праведник безропотно сел.

– Новости читаешь?

– Я? Редко. Не читаю, если честно.

– Не умеешь?

– Вы уж совсем за дурака не держите. Умею, конечно, просто… не люблю и все. По телеку все покажут, а что не покажут, то дойдет сплетнями.

– Ясно.

Хельмут сказал это абсолютно обычным тоном, но Праведнику показалось, что одним словом сержант поставил на нем жирный крест. Поэтому он быстро попытался исправиться:

– Но вообще новости знать надо. Вы правы.

– Надо. Вот тебе последняя: «Диких псов» остановили на границе.

– Да ладно?! – от восторга Праведник вскочил с места. – Так этим сукам и надо!

Сержант откинул старый мешок в сторону и будто заново посмотрел на парня. В этом взгляде не было ничего хорошего.

– Говоришь, за дурака не держать? Это будет сложно, когда ты лепишь все, что придет в голову.

– А что не так? Мы же всегда с ними на ножах?

– Я бы не стал бросаться такими сильными заявлениями. «Псы» – это мелочь. Единственное, что эти твари всегда путаются под ногами. Такой расклад мешает, но не более.

– Зато теперь эти уроды точно будут знать, что это наш округ и ни одна тварь не смеет сюда соваться.

Хельмут откровенно заржал.

– Говоришь так, будто это мы их задержали. Нет, я бы не был против, подстрели кто-нибудь этих гадов возле их дома. А задержанием псы опять доставили всем крупных неприятностей. Уверен, что сегодня из-за них начнут усиленно патрулировать границы и, руку даю на отсечение, в ближайшие дни очень много наших окажется за решеткой.

– Понял… – выдавил из себя Праведник и потупил взгляд.

Говорить больше не хотелось. Конечно, он мог рассказать о своей вылазке, но вдруг отчетливо понял, что боится сержанта до одури. Он еще никого и никогда так не боялся. Хотел было сбежать или сказать еще хоть что-то, но ноги отказывались слушаться, а язык онемел. Поэтому, когда в коридоре раздался знакомый звук тяжелых шагов, а дверь в зал открылась, Праведник с огромным усилием заставил себя не броситься навстречу появившемуся спасителю.

– Утро, бойцы! – громко сказал Беркут, широко улыбнувшись.

Президенту было порядком за сорок и к Праведнику он относился по-отечески, за что парень был безмерно благодарен. Ему даже показалось, что вместе с Беркутом зал наполнился свежим воздухом, словно весь разговор с Хельмутом он задыхался, а теперь смог впервые вдохнуть полной грудью.

– Значит так, слушайте, дети мои. Парень в глуши ломает свой байк. Стоит пнем, смотрит, ничего не понимает. Тут позади голос: «это свеча зажигания». Он оглядывается. Что за хрень, только две лошади на обочине. Одна смотрит на него и шевелит губами. «Это свеча зажигания, братан», – говорит она. Да не может быть, думает парень и продолжает мучиться с байком. Через час оказывается, реально, все так: свеча зажигания. Естественно, он все быстро чинит и отправляется за пивком в ближайший бар. Там он в полнейшем шоке всё выкладывает бармену. Тот на него глядит и в задумчивости спрашивает. «Мужик, то есть там были две лошади на обочине?», «Да, – отвечает парень. – Одна коричневая, другая белая». «И коричневая была у забора?» – спрашивает бармен. «Да, – отвечает парень. – А что». «Тогда тебе крупно повезло, – говорит бармен. – Белая ни хера не понимает в байках».

Праведник засмеялся во все горло. Хельмут только безразлично посмотрел на дверь.

– Дружище, да ладно тебе! Смешно же. Ведь реально смешно. Мне вчера «На перекрестке» рассказали.

– Троих из псов взяли, за перевозку оружия, – оборвал его восторг Хельмут и Беркут сразу помрачнел.

– Вот дерьмо. В девятом?

– В девятом.

Беркут посмотрел на Праведника.

– А у тебя что?

Парень только и ждал, пока его заметят. В эту же секунду он протянул наспех изрисованные и исписанные листы.

– Там три машины было. Вот, в последней явно что-то ценное, они там целый контейнер под один ящик зарядили. Уверен, это и есть наш. Ты говорил, что он старый, как из музея. Вот точно такой ящик в этот контейнер и засунули. Его как будто не из музея достали, а только что из земли вырыли.

– На машине есть какие-то отличительные знаки?

– Нет, но она последней поехала, это точно. Не думаю, что они будут меняться.

– Это ты прав, не будут, – задумчиво протянул Беркут, перелистывая записи. – А что с охраной?

– Человек двадцать, не больше, – сейчас выправке Праведника позавидовал бы иной вояка. – Я дорогу посмотрел. Поедут через девятый, потом в объезд к пятому. Там другой дороги, где они могут проехать, нет. Точно знаю. Я, прежде чем к базе поехать, все вокруг исколесил.

– На кой черт? – не понял Беркут.

Праведник замялся. Если по дороге к клабхаусу он всем сердцем хотел рассказать о волне, которая едва не настигла его у военной базы, то сейчас начал сомневаться. Там он готов был поклясться, что нечто ужасное способно нарушить все планы. Но чем ближе был город, тем нереальнее становилось произошедшее. Может, и не было никакой волны и гудения, а это просто воображение сыграло с ним злую шутку из-за холода?

– Так я это… Думал, карта нужна.

– Не нужна, – отрезал Хельмут. – Наши еще с ночи стоят у въезда в город, недалеко от поворота к лесу. Там есть несколько необозначенных дорог, вот по ним мы и сможем пройти на старушках.

«Старушками» Хельмут называл два старых военных трака, которые каждый раз изменялись и перекрашивались до неузнаваемости. Их тихо привозили к месту, где должно было происходить основное действие, пока в городах все силы полиции были брошены на тушение «пожаров», распаленных членами клуба.

«Нечестивые» выезжали колонной, называя это мотопробегом в честь… (в честь чего решалось каждый раз отдельно, это мог быть день независимости, день памяти, день сопротивления и еще много других дней, которые по всем параметрам подходили для сбора нескольких сотен человек в одном месте). Сначала мирно, в сопровождении пары машин полицейских, они колесили по городу, иногда посещая памятники или заезжая в детский приют. Потом заворачивали в один из излюбленных баров, откуда выползали на четвереньках, скаля свои острые зубы.

«Ну что, твари?! У вас есть дубинки? Так у нас тоже!» – как-то прокричал Патриот, расстегивая ширинку и стягивая штаны для пущей убедительности.

С этой фразы началась кровопролитная неделя третьего округа (так окрестили ее в прессе). Все были настолько заняты вопросом выживания, а СМИ так поглощены возможностью каждый час выдавать ужасающие заголовки, что мало кто заметил увеличение наркоты в округе. Только одна мелкая газетенка сообщила о невероятном множестве передозировок в студенческой деревне, но денег у редакции не было, а тираж не превышал тысячу экземпляров, поэтому никто не обратил внимания на скромную заметку.

Иногда даже фраза была не нужна. Было достаточно одного косого взгляда, чтобы вспыхнул лютый пожар. Власти тщетно пытались контролировать происходящее, договариваться, обеспечивать охрану и загонять отверженных туда, где они смогут напиваться и сжирать друг друга, не трогая мирных жителей. Никто не забывал, что имеет дело с убийцами и наркоторговцами, пусть во многих случаях и бездоказательно.

Иногда удавалось уладить все без особых происшествий: члены UnHoly частенько сами не желали вступать в ненужные конфликты, а хотели лишь хорошенько отдохнуть в кругу своих. Особенно если пробег устраивался в день памяти погибших мотоциклистов.

Однако в этот раз все должно было происходить иначе.

С самой ночи они катили в сторону девятого округа со всех сторон. Задача перед капитанами стояла одна: организовать путь таким образом, чтобы все, кто носит «цвета», смогли изрядно повеселиться и привлечь к себе как можно больше внимания властей и полиции, а лучше оттянуть сразу все силы на себя. От младших в этой иерархии не требовалось ничего особенного. Они, как всегда, с воодушевлением включились в пробег, но в этот раз имели полное право вдоволь насладиться выпивкой, женщинами и добротным мордобоем, сколько им заблагорассудится. А в это время сержант и несколько доверенных людей должны были остановить колонну и на траках вывезти весь или максимально возможную часть груза.

Так что, когда с восходом солнца в городе послышался до боли знакомый рев моторов и вой полицейских сирен, а в утренних новостях по радио жителям предложили воздержаться от посещения нескольких районов в темное время суток, Беркут почувствовал истинное воодушевление, которое не посещало его уже очень давно.

– Ну что, парень. Зайди к Хромому, расскажи ему, как точно выглядит наша добыча, и вперед, веселись. Сегодня твой день, – торжественно сообщил он Праведнику. – Сегодня ты можешь позволить себе все. Я лично разрешаю. Ты это заслужил. А если принесешь мне срезанные шевроны кого-нибудь из псов или легионеров, я собственноручно вручу тебе лучшую награду в твоей жизни. Ты же понял, о чем я?

Довольный Праведник сорвался с места.

– Хочешь сделать его частью семьи? – спросил Хельмут, когда за Праведником захлопнулась дверь.

Беркут пожал плечами.

– Если он сможет вернуться, то почему нет?

– Сколько ему? Пятнадцать? Шестнадцать? Мы не просто так решили, что не берем детей.

– Да брось, дружище, – Беркут положил руки на его за плечи. – Он сирота, его от рождения бросили, он взрослее многих, кто к нам приходит.

– Твою мать, да он совсем ребенок. Я не собираюсь брать на себя такую…

– Что?

– Вину.

– А ты и не берешь. Да и перед кем? Перед его родителями? Ха, так нет их. Или перед богом? Тогда не бойся ты так, я тебя отмолю. Если захочешь, конечно. Ты же в курсе, что мы с Ним, – он указал пальцем вверх, – когда-то были в довольно близких отношениях, может, послушает по старой дружбе, а если нет, так вали все на меня, когда начнется страшный суд. Или, подожди, мне вернуть малого? Хочешь, чтобы он с нами поехал? Настолько ему доверяешь?

– Да пошел ты. Отправлю за ним кого-нибудь присмотреть.

– Во-о-от! Это правильное решение, заодно пусть и расскажут, как он себя проявил. Считай это инициацией. На наших глазах он станет либо героем, либо мучеником, он обретет семью, возродится из пепла и… Что за вонь?

– Тухлая рыба. Все утро не могу понять откуда.

– Рыба? Дерьмовый знак.

Очень медленно Беркут подошел к походному мешку в углу и расстегнул замок. Вонь сразу же заполнила весь зал.

– Чье это? – спросил он и сам заметил надпись на обороте. – Мадонна, сука. Ты когда ее видел в последний раз?

– Дня два назад. Но мы ездили постоянно…

Лицо президента покраснело от злости.

– Нет, Хель, не было ее здесь… Послушай, эта баба – твоя проблема. Каждый раз, когда она исчезает, у нас появляются неприятности. И если сейчас она все испортит, я убью ее и тебя.

– Не испортит.

– Здесь рыба, твою мать! Гнилая, вонючая рыба, потому что эта сука куда-то исчезла на два дня, и никто понятия не имеет, где, а главное, с кем она шляется все это время. И догадайся, что меня волнует больше всего? Догадываешься? Кому она успела растрепать про наши планы?

– Да не станет она этого делать. Она, конечно, дура, но не настолько.

– Тогда где она?! Знать ничего не хочу, найди эту тварь, пока мы не начали, и вытряси из нее все.

Глава 5

Сейчас…

Хромой отмахал на своем ржавом Форде весь день, накрутив за двенадцать часов несколько восьмерок по двум округам. Шоссе, к его удивлению, было пустым, повороты – слишком плавными, а дорога – уж больно ровной, настолько, что даже скрипучая подвеска измученной машины не давала о себе знать. Часов в десять вечера он подъехал к своему гаражу и понял, что бодр также, как перед выездом.

После прихода Призрака в бар «На перекрестке» прошлое волнами накатывало одно за другим и больше не отпускало. Последние из четких воспоминаний: по дороге домой его поймал кто-то из «легионеров». Тогда Хромой шел по улице мимо магазина с банальной надписью у входа In Vino, сверху название светилось неприятным зеленым цветом, призывая прохожих к покупке. Обычно Хромой с отвращением проходил это место, но в этот раз свет напомнил ему о далеком прошлом.

Лет двадцать назад их с Хельмутом встречала такая же надпись в магазине возле заправки. Внутри, по идиотскому желанию владельца лавки, все стены были выкрашены в отвратительный зеленый цвет. Хромой вспомнил, что Хельмут тогда еще ходил в длинном плаще и строго настаивал, чтобы никто в этот день не знал об их принадлежности к «Нечестивым».

«Двадцать пять лет назад, – осенило Хромого. – Целых двадцать пять лет прошло». Неожиданно для себя он ясно и во всех красках вспомнил тот день.

Вторник. Точно, тогда был вторник. Неприятно моросило с самого утра, как часто бывает ранней осенью. Беркут развлекался с мамочкой на клабхаусе, Мадонна вторые сутки лежала пластом в приходе и при этом умудрилась изрядно поскандалить с Хельмутом.

– Убью когда-нибудь эту тварь, клянусь тебе, – в запале выпалил тот, схватил ключи от машины и рванул в магазин. Хромой еле успел его догнать. Тогда же, выезжая за пределы города, он впервые услышал, как Хельмут готов уйти.

– Ты никогда не думал, как все это закончится? – спросил он.

– Думаю, нас убьют, – самодовольно ответил Хромой. – И я совершенно не против. Вообще, я точно хочу умереть молодым. Лет в тридцать пять – самое оно.

– Через пять лет.

– Пять – рано, тогда уж лучше десять. Верти как хочешь, но валяться стариком на больничной койке и смотреть на задницы хорошеньких медсестер, понимая, что тебе ничего не обломится – это, дружище, не про меня.

– А если и не захочется?

– Так это самое обидное, – засмеялся Хромой. – Нет, вот это вот все, – он махнул назад на пролетающие в окне поля. – Это про меня. А мозговыносящая баба от заката до рассвета, работа за гроши от рассвета до заката и все ради орущих спиногрызов? Вся вот эта херня, она мне нужна? Я похож на идиота?

Хельмут задумался.

– Что останется после меня? Миг воспоминания? Пепел…

– Пепел в городах, проломленные черепа и вечная память моих врагов. Тебе этого мало? Да ладно, – он толкнул Хельмута в плечо. – Наши имена и фото во всех газетах. Мы, мать твою, творим историю. Вот этими, собственными изломанными и изрезанными руками! А не сраные галстуки, годами страдающие от недотраха. Их бабы пищат и ссут кипятком, так хотят нас; их дома… о-о-о, я понял, ты особняк себе хочешь, – осенило Хромого. – Так выбирай. Говори. Ткни пальцем. Что хочешь? Я скажу парням, все будет, все привезут, все сделают, кого надо выселят. Хочешь, будет тебе даже с бумажками. Брат, ты только посмотри, мы способны на все. Мы, твою мать, боги на этой вот самой говенной земле.

– Да ничего я не хочу.

– Тогда какого хрена начинал? Не нравится ему что-то. Его облизывают со всех сторон, Мадонну терпят. Тебе красная дорожка нужна от дома до сортира? Так я сделаю, ты только скажи.

Хромой замолчал. Он смотрел на извилистые повороты дороги, не думая ни о чем конкретно. Хватило его ненадолго, минут через пятнадцать он все-таки повернулся и уже спокойно спросил:

– А серьезно, ты о чем хотел поговорить?

Ответ последовал не сразу. Не отрывая взгляда от дороги, Хельмут безо всяких эмоций произнес: «не бери в голову, накатило что-то», – и больше к разговору не возвращался. Вообще единственное, что сержант смог из себя выдавить за все время пути, так это просьбу не показывать кто они и откуда.

В лавке было всего несколько человек. Четверо работяг в тяжелых грязных ботинках, оставляющих следы по всему полу; старая семейная пара, спорящая о сроке годности молока; и девушка, которая слишком долго выбирала между двумя плитками шоколада. Работяги и семейная пара не обратили на них никакого внимания, а девушка, напротив, оторвалась от своего выбора и застенчиво улыбнулась, провожая Хельмута взглядом, а все то время, что они выбирали выпивку, крутилась неподалеку.

– Смотри, она тебя хочет, – прошептал Хромой.

– Заткнись, – недовольно ответил Хельмут и взял еще пару банок пива в дорогу, но проходя мимо, все-таки замедлил шаг.

Точно Хромой знать не мог, но готов был поклясться, что его друг и эта баба все-таки обменялись парой слов. Тогда же, подойдя к кассе, Хромой еще ехидно отметил: «Мадонна тебя убьет». И в этот же момент произошло неожиданное.

Хельмут развернулся, собираясь что-то сказать. Пола его длинного плаща дернулась и с грохотом и блеском из-под нее вывалился отполированный Desert Eagle. Сержант редко им пользовался, но постоянно носил с собой скорее для удовольствия – тяжесть оружия обрамляла его внутреннее спокойствие кольцом, давала плюс пять к уверенности, но минус сотню карме. В этот раз крепление кобуры подвело. Оружие вывалилось прямо под ноги Хельмута. Но даже не этот момент начал панику. Первый крик раздался, когда Хельмут с совершенно непонимающим взглядом поднял ствол и уставился на него так, словно впервые видит.

Работяги бросили пакеты и толпой ломанулись к выходу, старушка завопила неистовым голосом, ее муж схватился за сердце. Девушка застыла как вкопанная и не произнесла ни звука. Кажется, она даже посмотрела на Хельмута с плохо скрываемым разочарованием. Хромой только успел повернуть голову, как взгляд его сразу наткнулся на дуло дробовика.

– Убирайтесь на хрен отсюда! – завопил продавец, качая оружие вверх-вниз.

– Эй, эй, – поднял руки Хромой. – Слушай дружище, вся эта херня – одно сплошное недоразумение. Вот, вот, смотри, – он кивнул на ленту, – мы пришли за выпивкой. Вот бутылки. Вот деньги. Все при своих. Решили?

– Пошли к черту! – истерил тот, отчего дробовик зашатало еще сильнее. С одинаковой вероятностью в клочья могли разлететься как и бутыли с дешевой газировкой, так и голова Хромого.

– Мужик, как хочешь, но лучше возьми деньги, и мы мирно разойдемся. Начнем стрелять и, даже если ты сейчас в нас попадешь, то через пару часов к тебе сюда заявится целая толпа «Нечестивых», обольют весь твой сарай бензином, а тебя посадят на самый верх. Гореть ты будешь быстро, но больно. А потом, я смотрю, ты женат, так вот потом мои парни придут в гости к тебе домой и по кругу начнут утешать несчастную вдову, пока она не сдохнет от радости. Так что давай, – он медленно потянулся к дулу и плавно опустил его вниз. – Вот так. А теперь бери эти чертовы деньги, мы забираем наше бухло и мирно расходимся. Решили? Идем.

Мужика бил мандраж. Пока тот не успел опомниться, Хельмут схватил ящик, Хромой взялся за другой и они рванули к выходу. Только раз Хромой обернулся.

Продавец трясся на месте. Одно упоминание «Нечестивых» могло заставить такой народ валяться на коленях и рыдать, умоляя простить, но этот еще держался молодцом. Пересрал, конечно, но не сломался. Посетители обделались в разы сильнее: работяги дали деру так далеко, что их и на горизонте не было видно, старушка осела у холодильников, старик пытался привести ее в чувства. Только девушка не сдвинулась с места, а провожала их неожиданно разочарованным взглядом. Тогда еще Хромой подумал, что это очень странно – у ее как минимум должна случиться истерика. Но сразу забыл, а сев в машину от всей души расхохотался.

– Твою мать, Хель! Твою ж мать! Ты видел, как этот сукин сын наставил на меня свой дробовик? Ха-ха-ха! Мои мозги могли остаться на его ебучем полу! Все, я тебе точно говорю, все, это последний раз, когда я вышел куда-то не в «цветах».

– Хромой! – выдернул его из воспоминаний голос.

Зеленый свет померк. Возле обочины стоял новенький Харлей, а рядом с ним «проспект» из «Легиона». Перспективный кандидат. Хромой точно знал, что не пройдет и года, как новичок полноправно вступит в ряды «легионеров». Правда, он совершенно не помнил, как зовут этого молодого пижона.

«Проспект» перебежал улицу и протянул руку в приветствии. Жест остался без ответа.

– Сегодня собрание, – сообщил он, нелепо ворочая ладонью. – До вас никак не могут дозвониться.

– И тебя решили послать меня притащить?

– В целом… да. Хромой, слушай, там реально очень серьезные проблемы, больше ждать никак нельзя. Фестиваль уже через неделю, с той группой, которую ты рекомендовал, вышел какой-то косяк, они приедут на час позже. И два спонсора слетели, они должны были нам покрыть треть стоимости сцены. Еще непонятно, куда теперь вешать оставшийся баннер с грилем – с той стороны сейчас зона с веганской едой. Надо решать эту проблему.

– Какой едой? – не понял Хромой.

– Веганской.

– Это травоядные, что ли? Еще скажи, что они к нам на самокатах прикатят.

– У нас выделено место…

– Так, стоп. Послушай, парень, – остановил его Хромой, стараясь вложить в слова всю оставшуюся доброту. – Я сразу понял, что ты охуенный организатор. Вот в первый раз тебя увидел и меня тут же осенило: да этот пацан сто процентов сможет все сделать идеально!

– Серьезно?

– Точно тебе говорю. А мне плохо чего-то, понимаешь, мутит. Сожрал что-то не то, боюсь, не смогу сегодня. Но я точно знаю, что ты разберешься со всем этим дерьмом. Я в тебя верю.

– А завтра?

– И завтра не могу. Когда смогу, сам сообщу. Давай, иди, иди. Горжусь тобой, боец, – он поднял кулак для пущей убедительности.

Парень недоверчиво посмотрел по сторонам, потом спокойно перешел дорогу, сел на Харлей и быстро укатил к трассе.

Как только звук мотора стих, Хромой ощутил полное бессилие. Уже лет пять, может, и все десять, он занимается только тем, что присматривает за поколением вот таких вот пижонов на купленных за родительские деньги последних Харлеях, с сервисным ТО, кредитами и гарантийными талонами. Он – имени которого боялись все цивилы – именно он теперь советует молодым, где быстрее оформят их новенький байк, какую страховку лучше брать и куда вешать этот чертов баннер с грилем, чтобы не оскорбить чувства сраных веганов.

Тогда он добрался до дома, вывел из гаража свой ржавый Форд и поехал. Куда угодно, только бы не стоять на одном месте. Подальше от болота, куда сам себя незаметно погрузил. Главное было – двигаться, видеть дорогу и не вышибить себе мозги до приезда Призрака. Всего какой-то день прожить. Всего один день. Он сильно на это надеялся.

Половина одиннадцатого вечера. Хромой еще раз посмотрел на часы и поежился от подступающего ночного холода. Три часа спустя начал накрапывать мелкий дождь. Еще через пятнадцать минут все небо заволокло черными тучами, и небывалый ливень обрушился на город. Казалось, что природа решила за один раз вылить всю воду на неугодные ей колеи дорог.

Призрак так и не появился.

«К черту все, – подумал тогда Хромой. – Надо было стрелять себе в голову».

Глава 6

Хромой дремал в ванной, когда в дверь гаража постучали.

Небольшая разваливающаяся хибара возле леса давно использовалась как склад ненужных вещей, а домом стал гараж, запрятанный среди деревьев. Отыскать его, не зная точно, что ищешь, было нереально. Это полностью устраивало Хромого, особенно когда в полупустой дом приходили приставы или гости из прошлой жизни.

В этот раз все было иначе. Он ждал дома, тщетно пытаясь хоть немного вздремнуть, но вместо этого выкурил две пачки сигарет, попинал разбросанные вещи, изолировал провода и попытался заделать несколько дыр в потолке, сквозь которые на пол начинали падать грязные вонючие капли то ли дождевой воды, то ли болотной тины. Но, чем больше усиливался дождь, тем понятнее становилось, Призрак так и не появится. Просидев так до первых раскатов грома, Хромой послал все к чертовой матери и отправился в гараж, желая теперь только двух вещей: немного выпить и отлежаться в ванне.

Вода холодными объятиями медленно тянула голое тело вниз. В одной руке Хромой держал давно потухший окурок, вторая рука, свисающая за бортом, покоилась на пустой бутылке. Храп Хромого отражался от выкрашенных в черный стен и сразу растворялся, а его расслабленное тело, поддаваясь легким движениям воды, соскальзывало все ниже.

Вода достала до подбородка. Поднялась до рта. Залезла в пазухи носа. Чтобы забраться внутрь, ей не хватало только одного вдоха.

Стук в дверь раздался с новой силой.

Хромой вскочил и сразу погрузился под воду с громким всплеском. Бутылка с грохотом покатилась по полу. Его единственная нога пыталась найти опору, но несколько раз соскользнула. Правое запястье больно ударилось о край, брызги полетели во все стороны, когда тело ушло на самое дно. Под новый стук он вынырнул, откашливаясь, со всей силой упершись ногой в борт.

– Как… какого…

Стук стал сильнее и звучал все время, пока Хромой матерился и пытался выползти из ванной.

Двигаться на костылях было неудобно. Он не помнил точно, как снял протез, а теперь ненавидел себя за то, что так и не поставил резиновые накладки на старые металлические палки. Те самые палки, что сейчас предательски скользили по мокрому полу.

В дверь продолжали стучать.

– Да иду я, блядь, иду! – заорал он во все горло, подбираясь к роллету и нащупывая про�