Ирка Хортица и компания. Брачный сезон

Сейчас

– Мы справимся! Мы уже почти справились, папой клянусь!

Двое драконов сидели на скалах, и свесив длинные чешуйчатые шеи, наблюдали за долиной внизу. Долина горела: столбы чадного дыма поднимались там, где еще недавно красовались веселые деревеньки в окружении роскошных плодовых садов. Теперь вместо них зияли черные проплешины. Над долиной парили драконы – алые, багровые, оранжевые – они закладывали виражи, ныряя к земле, и поливали черные проплешины огнем снова и снова, прожаривая уже саму землю. Бредущие прочь люди – закопченные и оборванные – останавливались, провожая бесчинствующих драконов скорбными взглядами. Какой-то мужик яростно потрясал кулаками, посылая в небо бессильные проклятья. Выла оборванная простоволосая баба, все норовя кинуться обратно, на пепелище, а плачущие дочери цеплялись за нее, удерживая.

– Видите? – глядя на это душераздирающее зрелище, радостно возвестила громадная, белая с красным драконица. – Я же говорила, что все получится! – драконица уставилась на сплавленную огнем долину чуть ли не восторженно.

– Что по карантинным лагерям? – отрывисто бросил второй дракон, казавшийся вылитым из серебра и стали. Рядом с ним даже бело-красная его соседка казалась некрупной.

Жуткий, во всю пасть оскал бело-красной словно потух – она перестала улыбаться.

– Старики и малышня еще в зоне риска. Слабенькие они… – отрывисто бросила она. – Но мы выделили антитела… это современное человеческое оборудование – просто чудо что такое! – от полноты чувств она хлопнула крыльями – пламя, тлеющее среди деревьев на горных склонах, взвилось буйным пожаром, и яростно гудя, принялось пожирать лес. – Я очень надеюсь, что больше не потеряем ни одного человека! – и со вздохом, вновь подстегнувшим пожар, добавила. – И так уже потеряли достаточно. Но главное, мы уничтожили очаг, теперь эпидемия не сможет распространятся – новых заболевших нет со вчерашнего дня! – она подарила влюбленный взгляд вспыхивающим, как разноцветные летающие зажигалки, драконам. – Говорю же: мы их спасли!

– А что они сами говорят? – серебристо-стальной проводил взглядом печально тянущуюся прочь вереницу людей, выглядящих какими угодно, но только не спасенными.

– Ну что вы хотите, Великий Водный Айтварас Жалтис… Люди. – драконица выразительно пожала плечами – сложенные крылья поднялись чуть не до половины шеи и опустились, гоня воздушную волну – и снова раздувая пламя.

Морда серебристо-стального непередаваемо скривилась – чешуйчатая морда оказалась неожиданно выразительной.

– Где же ваше знаменитое – «человечки»? – насмешливо поинтересовалась драконица.

– Согласитесь, кирия Криза, в моем положении это было бы… несколько смешно. И очень, очень опрометчиво. – хмыкнул Великий Водный Дракон. – Придется мне, видно, стать защитником этих… млекопитающих. – и мощным взмахом крыльев он поднял себя в воздух. Расхохотавшаяся драконица взвилась следом, и оба они, равномерно работая крыльями, полетели на закат.

Под драконьими крыльями простиралась равнина, покрытая зеленью по-весеннему свежей и яркой. Сквозь буйство трав кое-где пробивались молоденькие деревца, едва-едва возвышающиеся над самой травой. Тем страшнее и безобразнее выглядели черные проплешины с курящимся над ними дымком. Иногда в них просматривались четкие квадраты, там, где некогда стояли человечьи хаты. От самих хат не осталось ничего, кроме кучек спекшейся золы. Но драконы продолжали лететь неторопливо, не отрывая внимательных глаз от земли.

– Там, Великий! – вдруг вскричала Криза, взмахом крыла указывая на пятно, вроде бы точно такое же, как и другие черные проплешины. Даже поменьше…

И на глазах оно уменьшилось еще. Точно поджалось. Дружно хлопнули громадные крылья, и драконы рванули туда со скоростью, невероятной для таких громадин. Точно два стремительных росчерка прорезали небо.

Разворачиваясь на кончике крыла, Великий Водный очертил круг над черным пятном. Пятно взбурлило. Черная жижа заметалась, как живая, вскинулась и стремительно заструилась прочь. Трава на ее пути тут же чернела, превращаясь в серые высохшие прутики и осыпалась пеплом. Жижа стремительно мчалась прямиком к крохотному, молоденькому деревцу – ее черные щупальцами забурялись под корни, тянулись к свежей молодой листве, норовили обвить ствол…

– Дзанг! – водяной плевок столкнулся с протянутым к деревцу щупальцем. Черное щупальце застыло, схваченное толстой ледяной коркой, лед полз дальше, мгновенно сковывая жижу прозрачным панцирем. В самое последнее мгновение та вскипела… и из нее, пронзительно жужжа, вырвался рой блестящих зеленых мух, и ринулся прочь.

– Ах вы твари! – Великий Водный дохнул им вслед. Широко развернувшийся веер брызг накрыл мушиную стаю. Казалось, мухи на краткий миг зависли в воздухе: раскрытые в полете крылья, растопыренные лапки с набухающими на них каплями той самой черной жижи… и прозрачные шарики льда вокруг каждой. Мгновение… и шарики стали стремительно наливаться молочной синевой, становясь непрозрачными, а потом градом посыпались вниз. Великий Водный дохнул снова – протянувшись вниз ледяной столб воткнулся в землю и замер, посверкивая на солнце. Водный взревел – рев его прокатился над равниной, заставляя травы приникать к земле.

– Огненные тут зачистят. – рыкнул он Кризе.

Драконы заложили еще круг, другой, вглядываясь в землю.

– Если бы наднепрянская ведьма не уничтожила Мертвый лес, одной эпидемией мы бы не отделались. – проходя над самой землей, так что кончик хвоста чуть не задевал верхушки молодых деревьев, прорычала Криза. – Но спросите ее, быть может, она все же выдаст Пса Симаргла из своего мира? Мы даже можем пообещать, что ничего ему не сделаем.

– Пообещать – можем. – с ухмылкой во всю клыкастую пасть согласился Великий Водный.

– Мы и правда ничего… такого… ему не сделаем! – искренне заверила Криза. – Просто заставим убрать все, что он натворил! Я лично прослежу!

– Подозреваю, поэтому он и рванул в мир своих злейших врагов. Особенно после твоей дуэли с Татом… С Татльзвум Ка Рийо.

– Я этого не хотела! – тоном пай-девочки отозвалась драконица и даже изобразила смущенные движения когтями.

А подумала…

«Вру. Хотела. Давно хотела».

Год назад

– Я требую, чтоб сюда явился Грэйл Глаурунг! – когти черно-красного дракона яростно впились в землю, прочерчивая глубокие борозды. – Пусть он придет! – пронзительно затрубил он.

– Грэйл Глаурунг, Великий Дракон Земли, затворился в своей Пещере. – Сайрус Хуракан, Великий Дракон Воздуха, отстраненно поглядел на буйствующего черно-красного. – Он более не участвует в делах Ирия.

– Но ведь это же он! Он все придумал, он во всем виноват! Почему его никто не вызывает на дуэль? – заорал черно-красный.

– Наш царственный брат, Повелитель Земли, избрал для себя заточение. – равнодушно обронил Великий Воздушный.

– В родной Пещере? Валяться брюхом на сокровищах, пока эта человечка… как ее там… Галька! Скачет перед ним с блюдами: «Ну зьиште хочь шматочок, покы ще на драконий скелет не перетворились?» – рявкнул черно-красный.

– Уж не трусишь ли ты, Татльзвум Ка Рийо? – вокруг дракона всех цветов пламени вспыхнуло настоящее пламя, а глаза его от гнева превратились в раскаленные жерла вулкана. – Хотя чего и ждать от предателя?

– Это ты предатель, Великий Огненный Вереселень Рориг! – черно-красный рванулся, и цепь, приковывающая его за лапу к каменным стенам Змеевых Пещер, глухо зазвенела. – Ты унижаешь меня, унижаешь всех огненных! Истинному Лун, сыну Матери нашей Владычицы, драться с какой-то… человечкой! Ты слышишь, Мать-Табити? Останови это!

– Я не вижу здесь человечки! – прогудела гигантская радужная драконица, поднимая увенчанную царственным гребнем голову.

На скальном пике, едва различимая в предрассветных сумерках, застыла тонкая женская фигура. Розовеющие блики рассвета играли на ее длинном светлом платье, на небрежно разметавшихся по плечам темных кудрях. Вот женщина подняла тонкую бледную руку… и первые лучи солнца легли ей в ладонь, подсвечивая ставшие на миг прозрачными пальцы. Фигура девушки поплыла, странно и причудливо меняя очертания, разрастаясь, становясь больше, еще больше… Край солнца вынырнул из-за горизонта… и огромная, белая с красным, драконица с грохотом камнепада ринулась вниз с карниза, пронеслась над самой землей, обдавая ветром со своих крыльев, и зависла в воздухе, яростно и дерзко трубя.

– Может… и правда, не стоит? – Великий Огненный наклонился к уху радужной. – Татльзвум Ка Рийо заслуживает не дуэли, а позорной казни. И… он все же – боевой дракон, а Иппокризия – лекарь… и не имеет стихии! Ни огня, ни воды…

– Иппокризия сказала, если мы не дадим ей лично порвать глотку этому летающему червяку, она уйдет обратно в человечий мир. – шепнула радужная.

Огненный с сомнение покачал гребнем:

– Даже если мы ее все равно потеряем, пусть хоть жива…

– Бой! – прерывая разговор, рявкнула радужная, и одним взмахом когтя перерубила сковывающую черно-красного цепь.

Татльзвум Ка Рийо, боевой дракон из личной тройки Великого Водного, взвился в воздух.

На краткий миг они зависли напротив – черно-красный и бело-красная, дракон и драконица, разные, как ночь и день. Татльзвум пренебрежительно дернул хвостом – и выпустил огонь. Иппокризия невольно шарахнулась назад – бурлящая струя пламени вскипела, пожирая воздух… и не дотянула до нее на полную длину драконьего хвоста.

– Бу! – фыркнул Татльзвум и расхохотался. Драконий хохот был похож на гул лавы в жерле вулкана. – Захотела поиграть в боевую драконицу, жалкая человечья лекарка? Сама напросилась! – и он ринулся вперед. По прямой, даже не утруждая себя маневрами.

– Фффрыххх! – плевок пламенем ударил в красно-белую. Иппокризия нырком ушла в сторону…

– А-р-р-р! – из пасти ее вырвался короткий рев, она яростно забила крыльями – новая струя пламени целила ей прямиком в брюхо, будто Татльзвум знал, в какую сторону она станет уворачиваться. Впрочем, почему – будто? Черно-красный снова расхохотался, когда она отчаянно метнулась назад – пламя прошло на расстоянии драконьего когтя от крыла Иппокризии. Расхохотался и…

– Фффрыххх! Фффрыххх! Фффрыххх! – яростно клубящиеся огненные столбы пронзили утреннее небо. Красно-белая заметалась. Нырок влево – и столб огня, бьющий ей навстречу. Кувырок назад – и тут же резкое падение вниз, когда новый кипящий плевок прошелся по ее чешуе, заставив пронзительно завопить на все небо. Горелая отметина была видна на белой чешуе, будто сажей мазнули. Новая струя пламени, точно в бок – от нее Иппокризия сумела увернуться, ловко крутанувшись на кончике крыла.

– Не поможет! – проревел вынырнувший у нее прямо из-под брюха Татльзвум. Его распахнутая пасть оказалась точно напротив морды Иппокризии, так что она видела, как огненный шар наполняет его глотку нестерпимым сиянием…

– Банг!

– И-и-и-и! – вдруг пронзительно заверещал Татльзвум, яростно тряся головой и бесполезно разбрызгивая во все стороны языки пламени – крыло Иппокризии хлестнуло его по глазам. Черная драконья кровь, почти невидимая на чешуе, потекла на морду. – А-р-р! – полуослепший Татльзвум крутанулся на месте, непрерывно изрыгая огонь и словно заворачиваясь в неприступный кокон пламени.

Ринувшаяся было к нему Иппокризия заложила вираж, шарахаясь от бьющего во все стороны смертоносного жара. Окутавшая Татльзвума огненная завеса распалась, открыв разъяренного дракона. Чернота залила мгновенно набрякшие глаза, но видеть он мог. И смотрел он теперь только на Иппокризию – мрачно, страшно, ненавидяще:

– Человечка, тебе конец!

Иппокризия невольно попятилась в воздухе – и завопив от ужаса, метнулась прочь. Татльзвум с ревом ринулся за ней. Пламя, пламя, пламя! Огненная струя полоснула Иппокризию по хвосту, заставив качнуться в воздухе. Она тут же выпрямилась, но этой крохотной заминки хватило, чтоб Татльзвум рывком сократил расстояния. Второй – узкий и длинный – удар пламенем вонзился ей под крыло, заставив драконицу завертеться на месте. Мгновение… И тень широко распахнутых крыльев накрыла ее, заслоняя солнце…

– Он же ее убьет! – внизу, в скалах, заорал Великий Воздушный, бледнея чуть не до прозрачности, и ударил крыльями, бросая себя в воздух…

– Стоять! – лапа радужной драконицы враз стала огромной и легко придавила его к камню, не давая взлететь. – Если сейчас вмешаться, уважение она потеряет, даже если излечит потом тысячу драконов.

– Да плевать золой! – рявкнул Великий Огненный, взлетая к дуэлянтам.

– Стоять, я сказала! – надсаживая глотку, ревела Мать-Табити.

Наверху выпущенный Татльзвумом огненный хлыст захлестнул хвост Иппокризии… и рванул ее к себе. Кувыркающаяся, как семечко одуванчика в жерле урагана, бело-красная влетела прямо в его когти.

– Я тебе даже благодарен, маленькая человечшшшка! – притягивая Иппокризию к себе, прошипел он в искаженную ужасом морду. – На скалы я опущусь уже не предателем, а победителем! Посмотрим, как меня посмеют осудить! А теперь – пора гореть! – он издевательски ухмыльнулся и… распахнул пасть.

– Ну посмотрим, как ты меня сожжешь! – выдохнула в ответ Иппокризия, и Татльзвум почувствовал, как по чешуе словно холод прошелся.

Коготь бело-красной торчал точно в стыке меж чешуйками, войдя глубоко, на всю длину. Черно-красный дернулся, но Иппокризия лишь крепче вцепилась в него всеми когтями… И тут пришла боль! Острая и ледяная, она пронзила Татльзвума насквозь, перехватила дыхание, заставляя подавиться собственным пламенем. Из пасти, вместо столба огня, вырвался рой мелких искр. Иппокризия зажмурилась… и звонко чихнула прямо в морду врагу.

– А-р-р-р! – заорал тот, дергаясь уже изо всех сил…

От рывка коготь бело-красной тоже дернулся вбок… вспарывая броню. Поток черной крови хлынул вниз, поливая скалы. Едва не нагнавший их Вереселень Рориг нырнул в воздухе, уворачиваясь от брызг…

– Куда ты, милый Тат, мы же только что были так близки! – рявкнула Иппокризия, бросаясь за ним. Они ударились грудь в грудь, Иппокризия всадила когти противнику в брюхо и принялась полосовать, сдирая чешую. – Сожжешь, говоришь? Это я тебя как рыбу очищу!

– Сожгуууу! – пронзительно заревел Татльзвум, выдыхая ей в морду раз, другой, третий…

Вместо пламени из пасти вылетали только клубы черного дыма и слабых искр.

– А-р-р-р! – когти Иппокризии кроили его шкуру в лапшу.

– Что ты… сделала? – отчаянно прохрипел черно-красный.

– Ну я же жалкая лекарка! Сделала, что смогла! И еще сделаю! – рявкнула в ответ Иппокризия, обвивая его шею своей.

Татльзвум замер в этом драконьем объятии. Краткий миг дуэлянты летели, точно в брачном танце: распластанные в воздухе крылья сомкнулись, шеи переплелись и только когти яростно терзали друг друга – обезумевший от боли Татльзвум всадил свои Иппокризии в бока. Она пронзительно и страшно закричала, рванулась, спуская слои белой чешуи, выгнула шею еще больше – и с размаху вонзила зубы точно ему в затылок, насквозь прокусывая гребень.

– А-р-р-рр! – новый вопль Татльзвума был настолько жутким, что летящий за ними Вереселень Рориг едва не сверзился с небес. Уже не думая о сопротивлении, Татльзвум забился в зубах противницы, но она вгрызалась все глубже и глубже, словно намереваясь прогрызть ему череп и добраться до мозга. Чудовищно переплетенный клубок из двух драконов кувырком несся через все небо.

– Нет! Не… Пусти! – заревел Татльзвум, пытаясь вырваться.

– Пущу! – вдруг согласилась Иппокризия, разжимая когти.

Пронзительно ревущий от боли Татльзвум оттолкнулся от нее лапами – и отлетел прочь, беспорядочно махая крыльями, и кувыркаясь через голову.

Шея-хвост-шея-хвост, черное-красное-черное, брызги темной крови во все стороны… Его вертело гигантским волчком, шумно бьющие крылья отчаянно ловили ветер и наконец он завис, раскинув крылья по воздушным потокам… И в этот момент Иппокризия спикировала на него сверху.

– Лекарка, значит? Жалкая? Ну, что ж, проведем операцию! – и она длинно, с оттяжкой, полоснула когтями. Прямиком по распростертым по ветру крыльям.

Перепонки черно-красных крыльев разошлись с тихим шелестом, как распадается туго натянутая ткань под острыми ножницами. Ветер со свистом ворвался в раскрытые прорехи и… заломил иссеченные в лохмотья крылья назад.

– А-а-а! – не рев – вопль вырвался из глотки Татльзвума и он полетел вниз, вниз, вниз… Искалеченные крылья трепыхались в напрасных попытках поймать высоту. Тяжелое драконье тело ударилось о скальный склон, на миг зацепилось за карниз… видно было как Татльзвум отчаянно скребет когтями, пытаясь удержаться на гладком камне. Когти соскользнули, и он снова полетел вниз, то и дело ударяясь о камни… еще ударяясь… еще… Пока не рухнул в сверкающие воды Молочной. Река полыхнула искрами, вверх ударил столб пара… и только круги побежали по сияющей звездным серебром воде.

– Шешу меня за хвост да об стенку! – неистово ругающийся Вереселень Рориг кинулся следом. Со скал уже взмывали Великий Воздушный и Мать-Табити, со всех крыльев спеша на помощь.

Бело-красная драконица медленными, тяжелыми кругами поднималась все выше и выше, пока не легла крыльями на ветер и зависла, наблюдая как далеко внизу трое драконов ныряют в воду, выныривают, ныряют опять… Все реже. Все безнадежней. И наконец медленно летят над рекой, пристально всматриваясь в воду, точно надеясь рассмотреть унесенное течением громадное тело.

– Даже немножко жаль. – хмыкнула бело-красная драконица. Подумала… – Совсем-совсем немного! Как же он мне надоел, этот мерзкий ящеренок! Вот папой клянусь!

Иппокризия, прóклятая дочь Гиппократа, драконица днем и человек ночью, устало летела к Змееевым Пещерам. Обожжённые и изодранные когтями бока нестерпимо болели, кончик хвоста отчаянно пекло, от враз навалившейся усталости ломило крылья, но на душе было спокойное довольство, как от отлично сделанной работы.

Сейчас

– Правда, поговорите с ней, Великий! Пес Симаргл у нее на поводке, пусть вытащит его обратно в Ирий…

– Мы и так многим обязаны хортицкой ведьме-хозяйке. – сухо обронил Айтварас Жалтис. –Если даже остатки Мертвого Леса принесли столько бед…

Драконы снова посмотрели вниз. Чем ближе к Змееевым Пещерам, тем меньше выжженных проплешин оставалось на земле, но и те, что были, смотрелись жутко в багровых отсветах закатного солнца. Словно гнойные раны. Очередная вереница людей печально тянулась внизу, и даже обычного скарба у них не было – только младенцы на руках у матерей, да дети постарше на закорках у отцов.

– Тогда пусть хоть новое оборудование поможет закупить! – проносясь над этим горестным шествием, рыкнула Иппокризия. – Теперь есть такие штуки для анализа крови, там и лейкоциты, и…

– Стоп, стоп! – взмахом крыла Айтварас остановил ее. – У меня сейчас от ваших терминов крылья заплетаться начнут! И я не уверен, что Мать-Табити одобрит такие траты.

– Но сейчас же ее тут нет? – вкрадчиво рыкнула Иппокризия. – Великий Земляной затворился в Пещерах, Воздушному и Огненному дела нет. Вы тут главный.

– На что вы меня толкаете, кирия Криза! – хмыкнул Айтварас. – Только выбирать свое оборудование отправитесь сами.

– Я? – Иппокризия от изумления аж провалилась в воздухе. – Думаете, поставщики согласятся встретиться со мной ночью?

– Придумаем что-нибудь… например, что вы больны… какой-нибудь непереносимостью солнечного света.

– Аурр, я от него чешуей обрастаю. И крыльями. И хвостом. – согласилась Иппокризия. – Предварительные переговоры все равно вам вести. Свяжитесь с вашей ведьмой…

– Она не моя. Она своя собственная. – еще суще отрезал Айтварас. Оглянулся на приотставшую Иппокризию… и вдруг сам качнулся в воздухе. – Уж не сводничаете ли вы, кирия лекарь?

– Я? Как можно! – Криза взревела с таким искренним возмущением, что ясно было – врет. – Вы такая красивая пара. – пробормотала она. – Жалко будет, если…

– Вы увлеклись, кирия! – сквозь зубы процедил Айтварас и вдруг его пасть растянулась в коварной усмешке. – Так увлеклись моей личной жизнью, что ничего не замечаете! – и он ткнул кончиком крыла в горизонт.

Багрово-красное закатное солнце словно качнулась на краешке мира… и ухнуло за скалы, погружая долину в сумрак.

– А-а-а! – пронзительно завопила Криза… и громадная бело-красная драконица камнем рухнула вниз, на лету теряя крылья, гребень, хвост, таяла, точно растворяясь, чешуя… Вниз летела отчаянно вопящая женщина в облаке раздувшегося белого платья и неистово полощущих на ветру волос. – А-а-а! Ляп…

Почти у самой земли она звучно ляпнулась на серебристо-стальную чешуйчатую спину.

– Благодарю, Айтварас Жалтис! – отстукивая зубами нервную дробь, она принялась устраиваться между зубцами гребня.

Великий Водный начал снова набирать высоту:

– Когда-нибудь вот так увлечетесь… разбиться, может, и не разобьетесь, но пешком ковылять до Пещер точно придется.

Серебристо-стальной змей со всадницей на спине пронесся над Молочной и скользнул к жерлу Пещер.

– Я подумаю насчет оборудования. – обронил он, когда Иппокризия скатилась по чешуйчатому боку на землю. Кивнул увенчанной царственным гребнем головой и втянулся внутрь пещеры.

– Кто б сомневался. – почтительно кланяясь вслед, совсем непочтительно пробурчала она. И быстрым шагом направилась в другую сторону.

Госпитальные пещеры встретили ее острым запахом антисептика. Накинув белую хламиду, похожую и на пеплос, что она носила пока отец был жив, и одновременно на монашескую рясу, быстрым шагом пошла меж выставленных в пещере коек. На койках лежали люди: мужчины, женщины, дети… Кто-то бредил, судорожно мечась в жару и бормоча невнятно, кто-то трясся в ознобе под горой одеял, кто-то тихо жалобно стонал. Вскрики, бред, запах болезни… и зеленокожая ящерица сэв, стремительно шагающая навстречу. На обычно неподвижной ящериной морде полыхала клыками довольная улыбка:

– Мы справились, кирия Криза! – размахивая стопкой бумаг, вскричала она. – Шешу мне свидетель, справились! Тяжелых еще много, но даже у них температура падает и вот… – сэв сунула свои бумаги Иппокризии под нос. – Чесотка, раздражение, язвы… все сходит на нет! У некоторых больных увеличилось потооделение и… мы справились!

Кризу подергали за край хламиды. Она только раздраженно мотнула головой, шелестя бумагами, но подергали еще раз, настойчивей.

Она обернулась. Лежащая на койке средних лет тетка умоляюще заглянула в глаза.

– Пани змеица, а колы можно до хаты вернуться?

– Никогда. –продолжая шуршать бумагами, рассеяно обронила Иппокризия. – Сожгли твою хату.

– А… як же… – растерянно пробормотала тетка и тут же налилась дурной кровью и заорала, надсаживая горло. – Так я же ж так можно? А жить де, да с дитями? Шо ж вы, змеюки, за тварюки такие… – крик захлебнулся, она судорожно закашлялась.

Привычно, не глядя, Иппокризия сунула ей кружку с отваром.

– Все пострадавшие от эпидемии получат место для постройки и деньги на обзаведение. – устало обронила она и двинулась дальше, не переставая листать бумаги.

Тетка мгновение ошарашенно молчала, а потом завопила вслед:

– А золото? Золото теж вернут? У меня в хате под стрехою пять… десять золотых червонцев спрятано было, ще с людского мира!

– А золото – нет. – бросила Иппокризия.

– Чому?

– А потому, что тогда у твоей соседки в подполе алмазы из сокровищницы Грэйл Глаурунга окажутся. – ласково сообщила Криза.

Приподнявшаяся было на койке соседка шумно выдохнула… и недовольно улеглась обратно.

– Люди. – хмыкнула Иппокризия. – Человечки…

– Среди них и вполне приличные есть. – неожиданно возразила сэв. – Выздоравливающие нам уже помогать начинают… – и вдруг резко и властно скомандовала. – Так что идите спать, кирия!

– Спать? Но я же только превратилась и могу…

– Спать! – непреклонно скомандовала сэв. – Сейчас вы можете только спать! Мы уже прекрасно обойдемся без вас.

Криза гневно мотнула головой… ее резко повело в сторону и… она покорно кивнула и побрела прочь, на ходу стаскивая с себя хламиду. Обычно она отсыпалась в драконьем облике – что может быть приятнее, чем свернуться на верхушке скалы, подставляя чешую солнышку. Но расплодившихся на остатках Мертвого Леса зеленых мух сперва не заметили, а потом не придали значения – ведь ни драконам, ни ящерам-сэв те навредить не могли. Да и после битвы с Великим Псом нашлось немало других, более срочных проблем и бед. А потому накрывшая человеческое население Ирия эпидемия оказалась нежданным сюрпризом. Наполненные непрерывной работой бессонные ночи превратились в бессонные дни, и так уже… сколько? Иппокризия попыталась подсчитать и сбилась. И вправду, спать!

Дверь ее личной пещеры распахнулась, и она побрела через непривычно для здешних обитателей отделанные деревом покои, на ходу стаскивая с себя одежду. Платье упало на пол, чулки зацепились на спинку стула, белье она обронила на письменный стол, и пошатываясь, ввалилась в купальню. С шумным облегченным вздохом почти свалилась в теплый бассейн. Враз замельтешившие змеи-прислужницы разложили у бортика полотенца, стопку домашней одежды и мгновенно исчезли. Все знали, что вымотанной лекарке нужна тишина и полное одиночество.

Иппокризия опустила голову на бортик, бездумно глядя как мокрые пряди колышутся в воде, а над водой клубится легкий парок. Не такой уж легкий. И не только над водой. Казалось, плотная струйка белого, но почему-то с цветными искрами, тумана выползла из спальной пещеры. Или и правда – показалось?

В соседней комнате скрипнул стул. Будто на него уселся кто-то массивный… тяжелый…

– Кто там? – настороженно окликнула Криза. Не любила она такие шорохи, еще с человечьих времен не любила. Обычно они означали, что где-то рядом затаился очередной… гхм, да, рыцарь… жаждущий снять с нее проклятья, а заодно уж – и все накопления, включая имущество движимое и недвижимое. Могли б, и чешую ее алхимикам продали… р-р-рыцари!

Ей не ответили. В спальной пещере стояла полнейшая тишина. Она еще прислушалась и покачала головой: она больше не в человеческом мире, она в Ирии, и может при желании целоваться с местными драконами хоть до распухших губ, не боясь ни потерять второй облик… ни умереть ровно через год, как сулит ее проклятье. Другое дело, что желание у нее сейчас только одно – зарыться в меха и спать-спать-спать…

Она выбралась из воды, натянула домашнюю тунику – к штанам, которые с такой охотой носили змеицы, она до сих пор испытывала смутное недоверие. Промакивая волосы полотенцем, вернулась в спальню.

– Ну здравствуй, Криза. Давно не виделись. – раздавшийся из-за спины негромкий голос заставил ее резко обернуться.

– Ты! – выдохнула она, роняя полотенце…

Взметнулся туманный плащ… Короткий резкий удар опрокинул ее во тьму.

Год назад

Темнота отступала медленно. Нехотя. Отползала, шипя, как набежавшая на берег волна. Ненавижу волны. Ненавижу воду. Он согнулся пополам, задыхаясь от боли в груди и забился в кашле, выплескивая из легких воду с мерцающими в ней искрами. Чьи-то грубые, беспардонные руки тут же схватили его – он попытался ударить, но только бессмысленно взмахнул крыльями… нет, руками. Его попыток даже не заметили: перевернули, хлопнули по спине, острая, как шило, коленка надавила на живот, и он опять зашелся приступом кашля, извергая воду, кажется, разом с легкими. А потом тьма снова накрыла его с головой, и он рухнул в черную воронку, погружаясь все глубже и глубже.

Когда очнулся снова, то ощутил мягкое покачивание, как в лодке. Лежал, чувствуя себя под черным куполом неба мухой, которую накрыли чашкой. Разозлился, попытался поднять голову. Серебристо-фиолетовый свет луны заливал высокую фигуру на черном фоне небес – будто силуэт, прорезанный в черной ткани. Фигура орудовала шестом – приподнять, оттолкнуться, снова приподнять… Покачивание, плеск… Он хотел окликнуть гребца, но из пересохшего горла вырвался только невнятный хрип, усилие оказалось непомерным – боль вспыхнула сразу в шее, в спине, в груди и он уронил голову, гулко стукнувшись затылком. Вокруг клубился туман – сквозь белую пелену то и дело сверкали цветные искры. Казалось, туман клубился и у него в голове, погружая в тошнотворное забытье. Когда он очнулся в третий раз, вокруг царила тьма.

Пахло прогорклым жиром, затхлой водой и… немытым телом. Немытым телом – сильнее всего. Он брезгливо сморщился – вонючие человечки! – и попытался пошевелиться: сейчас встанет и выкинет вонючку вон. Убьет уже потом, на свежем воздухе – хуже самих человечков пахнут только их трупы. Пошевелиться получилось, встать – нет. Запах почему-то только усилился. С трудом он сумел повернуть голову: под его взглядом недавно еще густая тьма словно протаивала, сменяясь прозрачным серым сумраком, и он увидел… А что, собственно, он увидел? Он полежал, хлопая глазами. Рядом – протяни руку и коснешься, если бы он только мог протянуть руку – была… стена? Он засомневался: стена – это камень, украшающие ее самоцветы, на худой конец – дерево или глина, как в убогих человечьих поселениях… Эта стенка казалась плетеной, как туесок.

Он бы еще долго лежал, медленно моргая и также медленно ворочая в голове тяжелые, как камни, и тягучие, как патока, мысли, но на переплетённой лозе замерцали оранжевые пятна, раздался шорох – так шуршит чешуя. Но склонившееся над ним лицо было человечьим. Женским. Белая-белая кожа, будто обладательница ее никогда не была под солнцем. Такие же белые волосы – мокрые, он чувствовал капли, падающие со свисающих ему на грудь тонких, похожих на веревочки, косиц. Со смутным разочарованием понял, что женщина немолода: рука, поставившая рядом с ним плошку с плавающим в жиру фитильком, была морщинистой, с крупными, вздувшимися венами. Женщина завозилась – он почувствовал бережные, аккуратные прикосновения. Кажется, что-то сняли с его груди – он ощутил холодок, и к резкому запаху немытого тела добавился еще и запах крови. Женщина одобрительно прицокнула языком, и исчезла – мимо заструился толстый чешуйчатый змеиный хвост. Стало светлее, потом светлое пятно заслонил человечий силуэт и негромкий старческий голос позвал:

– Митрошка! Иди сюда, пострел!

Змеиный хвост извернулся, и женщина снова оказалась рядом.

«Никса». – понял он, морщась от отвращения – никс он не выносил: ни змеи, ни человеки. Особенно сильно не выносил после того, как эта наглая человечка, Криза, осмелилась сказать, что никсы мало чем отличаются от драконов, только у тех змейский и человечий облик проявляются по очереди, а у никс – одновременно.

Криза! Он вдруг вспомнил все и сразу: рассветное небо и мощные челюсти, смыкающиеся у него на гребне. И боль, беспомощность, еще более страшную от того, что ничего подобного он не ожидал! Он судорожно дернулся.

– Тихо-тихо… – зашелестел негромкий голос. – Потерпи чуток! Митрошка, ну, где ты там!

В ногах снова возникло светлое пятно – на сей раз он сумел понять, что от входа откинули плетеную из травы занавеску, впуская тусклый дневной свет. Внутрь на четвереньках заполз тощий человечий мальчишка:

– Здесь я, чего орешь, старая? Если до сих пор не сдох, значит, и сейчас не сдохнет!

– Поговори у меня! Помоги перевернуть.

Его ухватили еще одни руки, на сей раз совсем неласковые, послышалось короткое хеканье… и точно мешок, перекатили на бок, так что он с размаху ткнулся носом в плетеную стенку. Маленькие, но крепкие ладошки уперлись в плечи, а смутно знакомая острая коленка – под поясницу и… он взвыл от боли, когда на спине вдруг что-то рванули, отдирая с хрустом – ему показалось, что клок его собственной шкуры!

– Тихо-тихо… – снова забормотала никса. – Воды чистой мало, повязку не размочишь, так отдирать пришлось… Сейчас перевяжу, промою, будешь ты у нас молодцом… – позади захлюпало, а потом по спине прошлось мокрое, холодное… Больно! Невольный стон вырвался из груди и снова женщина ласково зашелестела. – Еще чуть-чуть…

Да какие тихо, какие чуть-чуть! Он ведь помнил! Как гонял эту недодраконицу Кризу по всему небу… Пока эта тварь, не владеющая огнем, ни даже водой или воздухом, каким-то невероятным способом сумела его… нет, не победить, разве можно назвать подлость победой? Переиграть! Как она там орала – «я лекарь!» И полосовала когтями его крылья. Да как она посмела… она лечить должна, а не использовать свои знания вот так… гнусно… Ну, ничего! Он жив и… он ее золой пустит! Вот сейчас перекинется… он снова взвыл – еще одну повязку отлепили от ноги, сквозь звон в ушах тихим рокотом долетали успокаивающее бормотание никсы и короткие злые реплики мальчишки.

Он и мгновения больше не собирался это терпеть! Сейчас он превратится и уберется как можно дальше из вонючей никсовой норы, а уж потом подумает, что ему делать. Он привычно напрягся, с мимолетным злорадством представив, как разлетаются в клочья плетеные стены и низко нависающий потолок, как что-то недобро бурчащий человечек отлетает прочь от разворачивающегося крыла… и пусть будет благодарен, если его походя не придавят лапой… Он напрягся и…

Ничего. Он по-прежнему лежал, уткнувшись носом в стенку, а никса и мальчишка возились с его ногами… ногами, не лапами! В груди словно ледяная змейка зашевелилась. Он напрягся еще, точно надеялся выдавить привычный и родной драконий облик на поверхность…

Ничего.

– Заживает как на оборотне! – никса засмеялась. – Только вот тут и тут… – ее холодные влажные пальцы коснулись его спины и затылка. – Сперва затягиваться начали, а теперь… – она не закончила.

– Ага! Прям дырки… Будто клыками проткнули. – мальчишка совершенно бесцеремонно ощупал ему спину и затылок. – И на груди дыра – тоже не заживает! – снова ухватил его за плечи и встряхнул, переворачивая.

Его перекрутило, как деревенские бабы перекручивают выстиранное в речке белье, и он дохнул мальчишке прямиком в лицо. Пусть огонь опалит неприспособленные для этого легкие и глотку, лишь бы увидеть, как у человечьего ублюдка вспыхнет голова, и он пронзительно заорет и замечется, натыкаясь на стены и свою подружку-никсу!

Из груди вырвался сдавленный хрип, тонкая ниточка слюны повисла на губе.

– Точно шилом пырнули! Или когтем… – радостно сказал мальчишка, тыча ему пальцем в грудь.

Ледяная змейка в этой самой груди разрослась в целого ледяного змея, обвив его тугими кольцами. Когтем… пырнули. Он должен был ее сжечь! Дохнуть пламенем в наглое человечье лицо, осмеливающееся прикидываться драконьей мордой, и смотреть, как зубастая ухмылка стекает вместе с расплавленной чешуей. А потом коготь Кризы вошел ему между чешуек – и его огонь исчез. Ее зубы вонзились в гребень и в спину, в гребень и в спину…

«Это она. Я не знаю, как она это сделала, но точно – она! У меня больше нет огня, нет крыльев, я… я больше не могу стать змеем?»

– Да будь ты еще раз проклята, лекарка, лучше б ты меня убила! – содрогаясь всем телом от подступающих к горлу рыданий, заорал он.

Никса и мальчишка дружно шарахнулись – только что нависавшие над ним лица исчезли из поля его зрения, мгновенно царила тишина, потом мальчишеский голос задушенно пробормотал:

– Говорил я тебе, нечего подбирать каждого, кто на берегу валяется! Этот, вот, и сам не хотел. – физиономия мальчишки снова появилась над ним, он хмуро поглядел на лежащего. – Ты это… Не ори! Если чего не нравится, Ашша не убьет, она добрая, а я так с дорогой душой пристукну.

– Митрошка, замолкни! – Ашша склонилась, снова водя мокрыми косичками по груди. Нагло ухватила его за подбородок, покрутила голову туда-сюда, оттянула веко… и по рукам ей не дашь! Он пытался, но… рука не поднялась. Точнее, поднялась, чуть-чуть, потом обессилено упала на грязный тюфяк. – Очнулся! Конечно, больно ему, плохо, вот и несет всякую чешуйню.

«Не смей говорить с истинным змеем Лун как с равным, ты, недоразумение! – хотелось рявкнуть ему, но в пересохшем горле только заклокотало.

– Тебя же покормить надо! Митрошка, рыбу в бульон разомни и неси сюда.

– Вот еще! Мало, что ты с ним три седмицы возилась! Лучше сама съешь.

– Вот ты безголовый, чисто аримфей! Три седмицы потратила, а теперь из-за твоей жадности все ветром пустить? Ему же силы нужны! Тащи рыбу, не спорь!

«Три седмицы… – думал он, пока ворчащий мальчишка выползал наружу. – Я провалялся здесь… а кстати, где?»

– Где… я? – насилуя отзывающееся огнем горло, прохрипел он.

– Так на Болоте! – никса уложила кольца хвоста и устроилась рядом с его тюфяком, едва не упираясь белесой макушкой в низкий плетеный потолок. Сунувшийся внутрь Митрошка протянул ей парящий глиняный горшок и деревянную ложку, полоснул гостя неодобрительным взглядом и снова скрылся. – Мы с Митрошкой тебя возле протоки к Молочной нашли, на берегу лежал.

– Валялся! – из-за плетеной завесы откликнулся вредный Митроха. – Весь бульон Ашша на тебя переводила, а теперь еще и рыбу!

– Помолчи! – добродушно отмахнулась никса. – А ты ешь давай! – она нацедила в ложку рыбного бульона с плавающими на поверхности жирком и растоптанным в кашицу белым рыбьим мясом.

Он содрогнулся от бьющего в нос рыбьего запаха и хотел уж отвернуться, но тут внутренности скрутила голодная судорога, а желудок взвыл так страстно, что, попробуй он отказаться, наверное, сам бы выскочил из тела и накрыл горшок собой. И переварил. Вместе с горшком.

– Ну тихо-тихо! – засмеялась Ашша. – Ложку не откуси. Оголодал, значит, выздоравливаешь.

Бульон был теплый, жирный и… довольно противный: резкий запах не заменял почти полное отсутствие вкуса – соли не было, а плавающие на поверхности травки не спасали дело.

«Вот встану на ноги и уйду. – подумал он, пока никса бережно подносила ложку к его губам. – Если меня искали, теперь уж бросили. Поправлюсь и… пойду. Куда пойду? В Змеевы Пещеры? Да-да, в Пещеры!» – он подумал о своих покоях, всегда казавшихся ему слишком маленькими и скромными, особенно по сравнению с анфиладой залов, принадлежащих братцу Айварасу. Теперь он вспоминал их с умилением – они были уютные, и он обставил их целиком по своему вкусу, включая всякие пусть ничтожные, но забавные штучки из человечьего мира. А еще там был теплый бассейн, и пуховая перина на высоком ложе, и огромный, пышущий жаром камин. Его передернуло от гуляющего по ногам влажного холода, нестерпимо захотелось туда, домой, вызвать пару юрких змеек – а не эту вот полузмеищу! – заказать жареного мяса и горячего вина со специями…

«Я вернусь! – истово подумал он. – Надо будет – повинюсь и… пообещаю, что больше так не буду и… Мать поверит, она меня не бросит и… А если – нет? Не поверит, бросит и… зачем я ей теперь нужен, если я больше не крылатый змей? И даже вообще – не змей» – он протяжно всхлипнул, давясь бульоном.

– Ну-ну… – старая никса погладила его мозолистой ладонью по щеке. – Молодой парень, сильный… Потерпи – выздоровеешь, все у тебя будет хорошо! Тебя как звать-то хоть, болезный?

– Татль… Татльзву… – давясь то ли стоном, то ли слезами прошептал он.

– Как-как? Лизун? – удивилась Ашша. – Все-таки странные вы, люди… ну пусть будет Лизун, если разобраться, имя – не хуже Митрохи. – с некоторым сомнение добавила она.

Из-за травяной занавески донесся смешок самого Митрохи.

«Никакой я не Лизун! И уж тем более – не человек!» – хотелось заорать ему. Заорать, вскочить, врезать никсе так, чтоб опрокинулась на спину, выбраться наружу из этого плетеного ящика и долго бить ногами человечьего твареныша Митроху, осмелившегося пожалеть ему своей отвратной рыбы. А потом добраться до проклятой недодраконицы Кризы и… Руки его сжались в кулаки… и бессильно разжались. Тьма, на сей раз теплая, сытая, подкралась незаметно и повлекла в глубокий сон без сновидений.

Сейчас

Она открыла глаза сразу, резко, вывалившись из беспамятства, будто ее пнули. Вокруг по-прежнему царила ночная тьма, только серебристо-фиолетовый свет луны позволял рассмотреть раскачивающуюся перед глазами… задницу. Туда-сюда, туда-сюда… Потом она поняла, что раскачивается вовсе не задница, а она сама: туда-сюда, туда-сюда… Задница просто движется: туда-сю… О Шешу с Асклепием! Она потрясла головой, пытаясь разогнать плавающую под черепом тягучую противную муть. Тягучая противная муть из черепа провалилась прямиком в желудок, оттолкнулась от стенок и ринулась к горлу.

– Бле-э… – выдавила она.

– Если тебя вырвет на меня там – я оторву тебе ноги тут. – произнес знакомый голос и… ее смачно шлепнули по заднице.

«Как-то много задниц за раз» – мысли ворочались все еще тяжело и лениво, а потом вдруг прояснились, словно их тоже вышибли, вот тем самым шлепком.

Она вдруг поняла, что висит. Вниз головой, на чьем-то плече – жутко костлявом, наверняка через весь живот синяк будет. Перед глазами мелькает то та самая задница в мокрых мешковатых штанах, то едва подсвеченная лунными лучами земля. Чавк-чавк… на щеку брызнуло грязью. Она попыталась отереть лицо и только дернула руками – запястья оказались связаны впереди. Неожиданно бережно связаны – под тугими кольцами веревки оказалась подложена мягкая ткань. Хотя запястья все равно болели. И голова тоже – вся левая сторона. И только ощутив эту боль, она, наконец, все вспомнила!

– Татльзвум Ка Рийо! – с ненавистью выдохнула она.

– Иппокризия, дочь Гиппократа! – насмешливо откликнулся он. – Рад, что ты очнулась, а то надоело уж тебя тащить.

Ее толкнули под коленки и с пронзительным:

– А-а-а! – она кувыркнулась вниз с его плеча и… ее поймали, когда она уже летела носом в грязь. Поймали за талию. На миг они замерли, точно в танцевальном па… она с ненавистью смотрела в его выбеленное лунным светом лицо. Такое знакомое… такое ненавистное… а ведь она думала, уверена была, что избавилась от него навсегда! И вот теперь он вернулся и даже в неверном белесом свете видна мерцающая в его глазах насмешка.

Рывок… и Татльзвум снова поставил ее… даже не на тропу. А босыми ногами на собственную выставленную ногу.

– Где… куда ты меня притащил? – озираясь по сторонам, растерянно спросила она.

Вдоль узкой, покрытой липкой грязью тропы, насколько хватало глаз, тянулась черная жижа. Лунный свет серебряным ореолом очерчивал торчащие то тут, то там редкие низкорослые деревья.

– На Болото! – охотно ответил он, глядя на нее с каким-то… исследовательским интересом.

– Но… рядом со Змеевыми Пещерами нет никакого болота!

– А кто сказал, что мы рядом? – хмыкнул он и скомандовал. – Одевайся! – свободной рукой вытаскивая из мешка штаны плотной ткани и ботинки на толстой подошве. Криза подозрительно уставилась на них: и штаны и ботинки были необычными, но… где-то она такие уже видела, только не могла сообразит – где?

– Развяжи руки – оденусь. – шевеля связанными запястьями – кровь застаиваться не должна – настороженно сказала она.

Он только усмехнулся:

– Обойдешься. Давай, ножку сюда-а-а… – издевательски протянул он, подставляя раскрытые штаны…

Ее коленка резко, без замаха ударила ему в нос. Она сразу поняла, что он увернулся – не хрустнуло же ничего! – но хватка его на миг ослабла и… она резко кувыркнулась назад, прямо из его рук уйдя в невысокое сальто. Чвяк! – босые ступни впечатались в землю, стопы охватило отвратным мокрым холодом… и со всех ног она кинулась прочь.

– А-а-а!

Ступня поехала, скользя в мокрой грязи, поверхность земли раздалась под пальцами, хлюпнуло… и она провалилась. В бездну.

– А-а-а! – новый рывок, и ее выдернули обратно, на тропу.

Она стояла, тяжело, со всхлипом дыша, и с ужасом озиралась по сторонам. Вокруг булькало, вздыхало, хлюпало… громко, будто бич хлестнул, лопнул выдувшийся почти у самых ее ног пузырь, и оттуда, щелкая челюстями, выскочила мелкая чешуйчатая тварь и метнулась к Кризе.

– Дзанг! – ударом ноги в тяжелом ботинке Татльзвум сшиб тварь в прыжке. Та завизжала и плюхнулась прямиком в булькающую у самой тропы густую, как смола, жижу. Вынырнула, мерзко шипя и скаля острые, как шилья, клыки, вскарабкалась на свисающую ветку низкорослого деревца. И засела там, поблескивая тусклыми, как гнилушки, глазками.

Криза почувствовала, как в желудке у нее ворочается тяжелый липкий ком ужаса.

– Это Болото. – наставительно сказал Татльзвум. – Тут босиком никак, здешние твари ногу перегрызают в три укуса.

– Т-тебе-то какая разница? – невольно дрогнувшим голосом отозвалась Криза. – Ты же меня убивать приволок.

– Тем более надо одеться: а то начну убивать, а ты без штанов. – серьезно сообщил он.

– В доме моего папы все ходили без штанов. Тогда и штанов-то никаких не было. – пробормотала она, не способная оторвать взгляд от затаившейся на ветке твари. Еще б ведь чуть-чуть… и эти зубы впились ей в ногу. А не для того ли Татльзвум ее сюда приволок? Вполне в его духе. От страха снова затошнило.

– Ну хватит! У меня слишком мало времени, чтоб с тобой возиться! – рыкнул Татльзвум.

Конечно, мало, потому что когда наступит рассвет она снова превратится в дракона – и тогда ничто не спасет его от ее клыков! Поэтому… дожить до рассвета он ей не даст.

– И-и-и! – ее приподняли за талию, так что ноги взбрыкнули в воздухе… и ловко вдели в одну штанину, в другую… ухватили за пояс и встряхнули – Криза провалилась в штаны, как в мешок. Мгновенное прикосновение – штаны оказались застегнутыми, а сама Криза красной, как вареный рак.

– Обувайся! – скомандовал он, бросая перед ней ботинки и толстые вязаные носки. И тряпку, чтобы вытереть заляпанные грязью и болотной жижей ступни! Надо же, какая продуманность и заботливость!

Криза молча продемонстрировала ему связанные руки.

– Пальцы у тебя свободны. – отрывисто бросил он и по враз помрачневшему лицу она поняла, что шутки закончились. – Если быстро не обуешься – потащу босиком.

«Значит, прямо сейчас не убьет!» – с трудом орудуя связанными в запястьях руками, лихорадочно думала Криза. Надежда едва заметно шевельнулась в груди: и тут же была жестоко подавлена. У Татльзвума мозги давно в золу спеклись, иначе не ввязался бы он в заговор и предательство, но… не настолько же он глуп, чтобы позволить ей дожить до рассвета и превратиться?

– Руки подними! – затяжную петлю набросили ей на плечи, опустили до талии и там затянули. Татльзвум подхватил что-то с земли и зашагал, не оглядываясь. Веревка на талии Кризы натянулась и ей пришлось поспешить следом, как собачке на поводке. – Идти точно за мной, шаг в шаг, если не хочешь ухнуть в трясину. Выдернуть я тебя, конечно, выдерну, но время потеряем. А может и еще кое-что. Ногу, например. Твою. А нам опаздывать нельзя. – отрывисто бросил он, ускоряя шаг так, что ей пришлось почти бежать.

– Куда? – настороженно спросила Криза.

Как она и ожидала, он не ответил, только зашагал быстрее, резко отмахиваясь рукой с… с…

Криза встала как вкопанная и даже уперлась подошвами в грязь:

– Это… это что? – она ткнула пальцем в «докторский» саквояж, еще в начале прошлого века привезенный самой Змееногой Владычицей из очередной вылазки в мир людей. Да так и прижившийся: содержимое менялось, а вот сам потёртый саквояж оставался неизменным и всегда стоял в ее спальной пещере. До сего момента стоял. Пока не оказалось, что Татльзвум Ка Рийо прихватил из пещеры не только лекарку, но и лекарский саквояж.

– Я не буду тебя лечить! – мрачно глядя исподлобья, выпалила Криза, когда Татльзвум раздраженно обернулся к ней. – Слышишь? Не бу-ду! Просто потому что не знаю – как! Я нашла как это сделать, а как вернуть обратно… нет такого способа!

Возможно, это было глупо. Следовало обещать, тянуть время и ждать, ждать, ждать рассвета… Только чешуйня все это! Татльзвум же не уговаривать ее будет, а… Она с ужасом подумала, что он сделает с ней за долгую-долгую ночь… чтобы с первыми проблесками рассвета все равно прикончить. Лучше уж сразу…

– Значит, все-таки ты. Ты лишила меня драконьего облика. – устало сказал он. – Впрочем, я и не сомневался. – и он снова зашагал дальше.

Веревка натянулась, и чтоб не свалиться в грязь и не волочиться за ним следом, Кризе пришлось сорваться с места.

– Я не буду лечить! Не смогу! – едва не врезавшись ему в спину, выкрикнула она.

– Посмотрим. – не оглядываясь, буркнул он.

Год назад

Ползти на четвереньках было унизительно, не ползти – невозможно. Об этом он мечтал с того момента как в первый раз пришел в себя. Если бы он мог дышать огнем, то давно бы уже спалил плетеный потолок, а так оставалось лишь глядеть в него с ненавистью и пытаться «разбудить в себе дракона». Получалось, только как человеки говорят – «в переносном смысле». От бурлящей в душе ярости иногда становилось трудно дышать. В нормальном же, драконьем смысле – чтоб крылья-гребень-хвост – не выходило. Отметины клыков на затылке, позвоночнике и груди не заживали. Не болели, не кровоточили… и не закрывались. Остальные раны затягивались потихоньку, оставляя по себе кривые длинные рубцы. Ашша говорила, что рубцы как раз почти незаметные, а скоро станут и вовсе не видны, но что б она понимала, змея недоделанная!

– Вылезай уже… Лизун! – глядя на него как всегда мрачно, буркнул Митроха. – Осточешуело из-за тебя на палубе спать! Только под крышу сунешься, так Ашша шипит: «Там болящшшший…»

И тогда Татльзвум пополз наружу быстро-быстро: надо было торопиться, пока поганый человечек не сообразил, что сейчас его будут бить! И за Лизуна, и за… он всерьез думает, что Тат позволит человечку спать рядом с собой?

Он ринулся вперед, запутался в занавеске, его дважды хлопнуло по голове, осыпав мелкой травяной пылью и какими-то жучками и… вывалился на… на… Он даже забыл о твердом решении покарать хихикающего Митроху, так его поразило то, что он увидел! Он и впрямь был на… на палубе? Иначе как назвать сплетенную из лозы площадку странной формы лодки – плоской, с невысокими округлыми бортами, словно обрубленной кормой и лишь едва заметно выступающим вперед носом. Лодка покачивалась на подернутой зелено-коричневой ряской черной жиже – жижа вздыхала, похлюпывала, пускала пузыри и время от времени тянула клейкие щупальца, будто пытаясь взобраться на борт. Не вставая с четверенек, он аккуратно глянул через низкий борт. На него уставились глаза: десятки маленьких, кровожадных глазок – их обладателей не было видно сквозь густую болотную жижу, зато понятно, что за мысли бегают там, в головах: вот только наклонись, вот только приблизься… уж мы-то тебя не упустим! Татльзвум злобно уставился в ответ: сейчас он дохнет огнем и… надо узнать, каковы эти глазастые на вкус?

Глаза дружно моргнули… и исчезли прежде, чем он вспомнил, что дохнуть огнем не сможет.

– Ха! Дракон – всегда дракон! – гордо вскидывая голову, тихонько хмыкнул он. От этого самого гордого вскидывания голова закружилась, и он чуть не растянулся на плетеной палубе. Услышал Митрохино хихиканье и цепляясь за бортик, начал медленно подниматься. Наконец выпрямился в полный рост, шатаясь от слабости, но любопытно вертя головой по сторонам. Насколько хватало глаз, точно такие же лодки качались на болотной воде, а по ним стояли, сидели, лежали, ходили, ползали, и даже перепархивали… существа. Татльзвум едва удержался, чтоб снова не потрясти головой. Казалось, что здесь собрались все ирийские твари! На соседней лодке зеленый ящер сэв, в одной безрукавке на чешуйчатое тело, насаживал заплатку на штаны, кажется, состоящие из одних лишь заплат. С другой стороны парочка петухоголовых и змееногих абраксасов, кажется, ссорились, гневно подкукарекивая и наскакивая друг на друга. Морской воин зитирон с фырканьем и плеском вынырнул из черной жижи, вскарабкался на борт – абраксасы немедленно прекратили ссору и принялись деловито обирать с него тех самых глазастых тварюшек, вцепившихся в непробиваемую зитиронову чешую. Обобрали и потащили куда-то, зитирон немедленно нырнул обратно. Еще дальше коненогий корнут разделывал чью-то тушку, походя накалывая отрезанные куски на собственные рога, а безголовый аримфей пускал голодные слюни из пасти на животе. Татльзвум снова едва не свалился за борт – катая одинокий глаз в треугольной глазнице, на него пялился самый настоящий зубастый сыроед! А ведь он сам, своими руками, вырезал это питающееся разумными существами мерзкое племя, когда… когда выдавал себя за своего треклятого братца Айтвараса перед его трижды треклятой ведьмой!1

– Я им всем еще покажу… и Айтварасу, и ведьме, и Кризе, особенно Кризе! – прошептал он, стискивая кулаки.

– Это ты, что ли, Лизун? – раздавшийся за спиной ленивый голос… нет, скорее ленивый рев, заставил Татльзвума вздрогнуть и обернуться.

Перед ним, закрывая широченными плечами заходящее солнце, стоял человеко-тур: на широких человечьих плечах сидела рогатая бычья башка. Точно такой же, как тот, что уничтожил братец Айтварас перед битвой с Прикованным!2 Тату даже на миг показалось, что тот же самый, но это было невозможно… это в любом случае было невозможно!

– Вы ж все сдохли! – выпалил он, и по тому, как тур наклонил рога, а из широких ноздрей вырвались две струйки пара, понял, что пожалуй, этого не стоило говорить. – Ну, твари… создания… те, кого сделал Прикованный! Когда ведьма уничтожила Мертвый Лес…

Тур начал рыть человечьей ногой плетеную палубу, лодка качнулась и Тат смолк. Хотя что может эта тварь сделать дракону? Да он таких целыми стадами… стаями… одной левой лапой…

– А я вот – не сдох! – прогудел человеко-тур, недобро уставившись на Татльзвума маленькими, налитыми кровью глазками. – Может, потому, что живым был, не дохлым, когда меня в Мертвый Лес притащили. Тебе что-то не нравится, Лизун?

– Я не Лизун! – вскинулся Татльзвум.

– Лизун! – прогудел тур, окидывая его долгим взглядом – от впалых щек до тощих босых ног. – Вот смотрю на тебя и вижу – Лизун как есть! Эй, народ! – его густой бас прокатился над лодками, заставив суетящихся тут и там существ замереть, прислушиваясь. – Солнце садится! Тащите кто чего добыл сюда! Тут сегодня делить будем. – он хозяйским взглядом окинул лодку.

Затаившийся у борта Митроха скривился, но тут же отвернулся, пряча лицо. Человеко-тур неспешно отправился на нос лодки, где и уселся, широко расставив ноги и уперев кулачищи размером с детскую голову в человечьи, но по-бычьи толстые бедра.

Из-за спальной «плетенки», длинной и узкой, как пинал, выскользнула Ашша с горшком в руках, и с поклоном протянула его туру. Тот пристроил его на колени и принялся пальцами выбирать рыбу, время от времени морщась неодобрительно, а то и выбрасывая куски за борт.

Переступая и перепрыгивая с лодки на лодку, на палубе начал собираться местный народ. Татльзвума в очередной раз затошнило – каждый, ступающий на палубу, раскачивал лодку все сильнее и сильнее. Когда через борт неуклюже перелез здоровяк макровит с львиной гривой, пришлось схватится, за что попало, чтоб не вылететь за борт. Чем попало оказалось развернутое, как парус, ухо энатокета – громадное, так что им укрываться можно, оно свисало бахромой изуродованной плоти. Будто когда-то это ухо пытались отгрызть. Энатокет дернул ухом, мрачно глянул на Татльзвума, но скандалить не стал.

Ашша торопливо заползла сверху на их спальный пенал, затащив за собой Митроху, а на освободившееся место посреди палубы прибывшие сваливали мешки и корзины. Наконец, последний туесок с чем-то мерзко пахнущими и извивающимся занял свое место и над болотом воцарилась тишина. Местные просто стояли и ждали. В молчании было слышно как человеко-тур, чавкая, жует рыбу. Шумно облизывается. Шарит пальцами в горшке. Переворачивает и стучит об дно, сливая остатки жира в широко раззявленную пасть и наконец небрежно бросает горшок за борт, в болотную жижу. Судя по скрежету, там его начали грызть.

– Так, что тут? – человеко-тур неспешно присел рядом со сложенной на палубе добычей. Горшок со слабо светящимися водорослями отставил в одну сторону. Корзину с еще бьющейся рыбой – в другую. Поднял на весу плетеный короб – изнутри доносилось негромкое жужжание, прикинул вес на ладонях – жужжание стало громче, отчаяннее…

– Вовремя это ты рой снял. – одобрительно кивнул тур.

Макровит радостно заулыбался.

– Завтра на обмен понесем. – короб отправился к водорослям.

– Что там? – шепотом спросил Тат, дернув энатокета за изуродованное ухо.

Ушастик выдернул ухо из его пальцев, закинул за спину, поглядел недовольно, но все-таки буркнул:

– Мертволесские мухи.

– Зачем? – изумился Тат, на что получил в ответ еще один грозный взгляд и энатокет отвернулся.

Мухи отправились к водорослям, а человеко-тур начал споро раскладывать принесенное в две стороны: та кучка, что с мухами и светящимися водорослями оказалась поменьше, вторая – с рыбой, лишайниками, ползающими в решете червями, и прочей, видать, съедобной живностью – побольше.

– Ты, ты и ты… – наконец человеко-тур ткнул толстым пальцем в парочку человеков и зитирона. – Отнесете на мою лодку. – с довольным видом он кивнул на меньшую кучу.

Выбранная троица безропотно принялась таскать отложенные короба с лодки на лодку, а остальные, довольно загудев и очевидно расслабившись, принялись выставлять перед человеко-туром плетеные туески. Соскользнувший с крыши спальной «плетенки» Митроха торопливо добавил к ним свой короб. Татльзвум невольно кивнул: ясно, намечается раздел добычи. И оценивающе прищурился на человеко-тура – а неплохо устроился, тварь Прикованного!

Тот для начала отложил в отдельный, изукрашенный короб лучшую рыбу, лишайники… в червях поковырялся и побрезговал (Татльзвум бы тоже не стал!), и снова отправил отобранную снедь к себе. И наконец начал неспешно и придирчив�