Невинная для грешника

Пролог

Я прячусь в кухне чужого дома, за холодильником. Считаю удары сердца, глотаю глупые эмоции, застрявшие комом в горле. Марк ходит по коридору, я слышу его шаги. Чувствую его присутствие в нескольких метрах от моего случайного убежища – я всегда его чувствую, будто меня проклял им кто-то.

Ещё немного и Марк будет рядом, но я всё ещё надеюсь, что получится избежать разговора и скрыться раньше, чем он найдёт меня. Я не хочу его видеть, я боюсь его видеть. Боюсь дать слабину и поверить в ложь.

Чёрт, он же должен быть ещё в командировке. А я… я лишь вернулась за своими вещами и книгами. На несколько минут всего заскочила. Мы не должны были встретиться, я же всё просчитала!

Но задержалась в доме и вот результат: Марк вернулся.

Он здесь, а я, как последняя трусиха, прячусь. Ну не глупость? Надо поднять повыше голову, проплыть мимо этого обманщика и забыть о нём, словно мы никогда не были знакомы. Это ведь просто. Конечно, просто. Просто ли? Как бы ни так, потому что на практике я не могу даже шага сделать – тело в камень превратилось, не пошевелиться.

Остаётся только надеяться, что Марку надоест меня искать, он плюнет и уедет. А я сбегу из его жизни окончательно и бесповоротно и больше никогда в ней не появиться.

– Марта, я же тебя всё равно найду! – и следом дверь в кухню словно тараном прошибают. Лакированное полотно из особо ценных пород дерева с грохотом встречается со стеной. От неожиданности сильнее вжимаюсь в стену и крепко жмурюсь.

По телу проходит дрожь. Меня буквально трясёт только от одной мысли, что ещё несколько мгновений, и он найдёт меня.

Уже нашёл.

– Марта, – то ли злое, то ли встревоженное совсем рядом. Крепкая хватка, рывок, и меня буквально впечатывает носом в широкую грудь.

Марк держит меня, прижимает к себе крепко, руку на затылок кладёт, гладит, в волосах пальцами путается. Его дыхание тяжёлое, словно он бежал марафон, будто действительно искал меня.

На Марке чёрная футболка с длинными рукавами, серые джинсы, а на ногах замшевые дезерты. Я опускаю взгляд, смотрю на их тупые носки горчичного оттенка, а больше ничего не вижу.

Но это, во всяком случае, проще, чем смотреть в тёмные глаза мужчины напротив. Мужчины, которого слишком сильно успела полюбить, хоть и нельзя было этого делать. Мы ведь из разных миров, из параллельных вселенных! Но сердцу ведь не прикажешь, а теперь мучаюсь.

– Марта, как это называется? – голос Марка, слегка охрипший, немножко простуженный, требовательный. В нём ожидание ответа и нетерпение, а ещё злость. – Почему тут сидишь? Что успело случиться, пока я в командировке был?

– Ты сам всё знаешь, – выдыхаю зло. – Отпусти!

– Марта… я не понимаю, – вот теперь растерян Марк. – Я не знаю ничего, вообще ничего, кроме того, что чуть не сдох от сердечного приступа, когда мчал обратно. Я думал, с тобой случилось что-то.

– Ты со мной случился. Отпусти, говорю! Не слышишь, что ли? Не трогай меня, предатель!

Рука Марка падает с моего затылка, повисает вдоль тела, а я нахожу в себе смелость и поднимаю глаза. Мой принц взъерошенный, растерянный, удивлённый. Смотрит на меня, сощурившись, словно признаки помешательства ищет.

– Марта, я не могу так, я не устроен так, понимаешь? – Марк наклоняется ниже, а сильные руки снова на плечи ложатся. Он фиксирует меня, чтобы никуда не делась, лбом в мой упирается, горячим дыханием обдаёт. – Скажи, что случилось? Я не понимаю твоих намёков, это трудно. Тебе кто-то что-то сказал?

– Ненавижу! – изо всех сил, что у меня ещё остались, толкаю Марка в грудь, но он лишь ближе оказывается.

Такой высокий, красивый, такой… лживый. Как я вообще ему поверила? Ошиблась, дурочка, а теперь хлебаю полной ложкой.

Собираю всю волю в кулак и выдаю на одном долгом выдохе:

– Я не хочу тебя знать. Больше никогда не подходи ко мне. Предатель!

– В каком это смысле? Марта, что ты несёшь? Тебя клещ, что ли, укусил? Откуда этот бред в твоей хорошенькой головке родился?

Марк теряет терпение, бледнеет, а на скулах желваки «ходят». От его наглости и нежелания понимать очевидное захлёбываюсь возмущением. Неужели он думал, что я ничего не узнаю? Что мне не скажут? Удивительная логика, альтернативная.

– Нет, Дюймовочка. Я никуда не уйду. Ты моя и это не обсуждается.

Я задыхаюсь от возмущения, потому что этот невозможный человек, который ни во что меня не ставит, слишком близко. Преступно. Порочно.

Ещё и вид делает, что это я глупая, а он в белом шоколаде!

– Мне всё популярно объяснила твоя мать, – говорю, собрав всю волю в кулак. – Что тебе нужна девушка из приличной семьи. Не дочка уборщицы. А я? Я ведь самая обычная. У меня нет ни родовой фамилии, ни папиных денег. Я никто. Вот Регина… Регина это другое дело, да?

– В смысле? – морщится с таким видом, будто бы я на китайском разговариваю. – Ты та, кого я люблю. Этого достаточно. Слышишь? Я тебя люблю, ты нужна мне. При чём тут вообще Регина? Твоя мать? Моя мать, в конце концов?! Я люблю тебя, что ещё нужно?

В голосе Марка столько убеждённости, что мне хочется только одного: убить его за то, что снова заставляет верить в свою ложь.

– Да-да, именно. Любишь. Только женишься на другой.

В кухне воцаряется тишина, и на мгновение кажется, что я оглохла.

– Что, думал, я не узнаю? Отойди от меня, видеть тебя не могу! – и добавляю, гордо вскинув голову, хотя меня и разрывает на части от обиды: – Желаю тебе счастья с твоей невестой. И детишек восемь штук! На свадьбу не приду, у меня будут мои маленькие плебейские дела.

Марк растерян. Огорошен. Смотрит недоверчиво, вглядывается в моё лицо и на мгновение теряется. И это позволяет мне вырваться и выбежать из кухни. Пусть остаётся тут один, в своём благочестивом семействе. Пусть идёт к невесте – она его заждалась. Им же ещё к свадьбе готовиться, гостей двести штук пригласить и платье купить за миллион. У богатых в мире всё именно так и происходит.

Где-то в глубине души во мне ещё живёт надежда: сейчас Марк кинется меня догонять. Остановит, всё объяснит. Соврёт, а я поверю. Но я бегу по двору, едва не сталкиваюсь с садовником, краем глаза замечаю равнодушный взгляд охранника, следящего за выходом из окошка небольшой будки.

Меня никто не догоняет и не останавливает. Ворота разъезжаются так медленно, что хочется кричать на них, бездушных. Быстрее, пожалуйста, я не могу больше оставаться здесь. Мне плохо, я задыхаюсь. Больно, господи, как же больно-то.

Выскакиваю на улицу. К чёрту книги, пусть хоть сгниют тут, новые куплю. Сворачиваю вправо, совершенно не разбирая дороги. Кажется, если не окажусь как можно дальше отсюда, на части разлечусь, как переполненный воздухом воздушный шарик.

Но сил моих хватает только на то, чтобы дойти до раскидистого дерева и привалиться к нему спиной, на землю сесть.

Пошёл ты на фиг, Марк. Будь счастлив, Марк.

Глава 1 Марта

– На, держи! – мама вручает мне стопку постельного белья. Оно идеально выглажено, пахнет ополаскивателем и слепит своей чистотой. – Помнишь, да? Правое крыло, второй этаж, третья дверь налево. Не перепутай. И быстро там, не задерживайся!

– Не переживай, я же умница, – смеюсь беззаботно, хоть и волнуюсь слегка.

Мама дарит мне усталую улыбку, ловким движением заправляет за ухо выпавшую из тугого пучка прядь и снова возвращается к сортировке белья, а я иду в нужную комнату – перестилать чужую постель.

В этом доме, где работает моя мама, я бывала лишь несколько раз, но этого оказалось недостаточно, чтобы привыкнуть к нарочитой роскоши, царящей в каждом уголке. К пошлости бросающегося в глаза богатства. Его вокруг меня до неприличия много. Настолько, что дышать боюсь. Вдруг что-то нечаянно задену и разобью? Мы с мамой тогда вовек не расплатимся.

Маме нужна эта работа, она ею очень дорожит, и раз я вызвалась помочь, нужно всё делать быстро и аккуратно.

Иду осторожно, практически бесшумно, хотя некому меня сейчас услышать: хозяева сей роскошной обители в элитном посёлке ещё несколько дней пробудут в Ницце. Там, говорят, на Лазурном берегу нынче самый сезон. Там сейчас кинофестиваль, звёзды кинематографа гуляют по берегу. А ещё Средиземное море и яхты – романтика.

Сейчас, когда никто меня не видит, я позволяю себе мечтать. Интересно, каково это: жить вот так? В таком доме, не задумываясь о деньгах? Нежиться под заграничным солнцем, утопать ногами в шелковистом золотом песке? Видеть море, когда хочется и какое хочется? Не ждать распродаж, чтобы купить новое платье? Эх.

На миг представляю себя хозяйкой вот этого всего, и смех душит. Честное слово, я довольна своей жизнью, но мечтать-то не запрещено? Особенно, когда тебе девятнадцать и всё, что успел увидеть в жизни: санаторий "Утренняя заря", студенческую кафешку да ночной клуб в вечера, когда вход для девушек бесплатный.

В правом крыле царит тишина, и я начинаю тихо напевать, пока поднимаюсь по лестнице. Ступенька за ступенькой, и я наконец оказываюсь на нужном этаже. Так, третья комната, верно? А вот и она.

Толкаю плечом дверь и оказываюсь в просторной комнате – в ней царит мужская энергетика. На окнах лёгкие жалюзи, минимум декора, но всё такое же роскошное, как и во всём доме. Тёмная мебель с резными деталями, синее шёлковое покрывало с золотистым тиснением, несколько отполированных до блеска спортивных кубков на прибитой к стене полочке и книги. Очень много книг. Они буквально везде: в шкафу, на прикроватной тумбочке, на столе у окна и даже на полу у кровати. Справа дверь, утопленная в стену – ванная, наверное, но оттуда не долетает ни единого звука. Тишина. И хорошо.

Я знаю, кто живёт в этой комнате – Марк, хозяйский сын. Я видела его фотографии на страницах журналов, любовалась изредка. Он… красивый. А ещё по слухам очень проблемный – настоящий бунтарь. Семья Орловых блюдёт свою репутацию, потому в прессу обычно попадает только проверенная и чётко выверенная информация, но сплетни глубоко не спрячешь – всё равно всплывут.

Зачем-то скидываю у двери свои простенькие балетки. Они удобные и любимые, но вдруг к их подошве что-то прилипло, что испортит ворс элитного ковра?

Глупо, наверное. Я вообще чувствую себя глупо с первой секунды, как попала в дом. И пусть мама созвонилась с хозяйкой накануне, договорилась о моём присутствии внутри, плюс мне ещё и приплатить за помощь пообещали, всё равно никак не могу избавиться от ощущения, что пробралась по ту сторону высокого забора чуть ли не обманом и хитростью.

Так, надо избавляться от этих дурацких мыслей.

Ставлю корзину для белья радом с низким стульчиком на витой ножке и резким движением откидываю шёлковое покрывало. И, чтобы заглушить сомнения, подавить инстинкт самозванца, я достаю из кармана наушники и вставляю капельки в уши. Теперь нужно нажать всего лишь пару кнопок на экране мобильного, выбрать самый бодрый свой плейлист и раствориться в музыке.

Под мощный вокал P!nk снимаю простыню, высвобождаю из наволочки ортопедическую подушку с "умным" наполнителем и принимаюсь за работу. Пританцовываю даже, и настроение моё всё лучше и лучше с каждой секундой. Когда моя миссия в этой комнате закончена, выдыхаю с облегчением. Расправляю последние складки на покрывале, удовлетворённо улыбаюсь. Несвежее бельё аккуратной стопкой высится в плетёной корзине, я уже было собираюсь слинять отсюда побыстрее, но взгляд зачем-то цепляется за стоящие на комоде фотографии в стильных серебристых рамах.

Честное слово, моё зрение далеко от совершенства – такой себе из меня зоркий сокол. Но мне почему-то вдруг дико хочется посмотреть на картинки чужой жизни поближе. Просто любопытно. Если быстренько, то ничего же страшного не случится, верно?

Воровато осматриваюсь по сторонам и, точно преступница, крадусь в желанной цели. Спроси меня кто-то в этот момент, зачем оно мне надо, ни за что не отвечу. Не знаю.

На полированной поверхности тонкий слой пыли. Пыль и на серебристых рамках, внутри которых знакомые по глянцу улыбки, выверенные до миллиметра прикосновения, прохладные объятия. Наклоняюсь ниже, дую на одну из рамок, очищаю портрет юноши. Русые волосы идеально зачёсаны на сторону. Тонкий пробор, словно кто-то измерял его линейкой, широкая улыбка. Ему тут лет пятнадцать, наверное, ещё угловатый, голенастый, распахнутый всему миру.

Сама не замечаю, как беру рамку в руки, разглядываю фотографию ближе, пристально. Завороженно.

Интересно, шустрые журналисты из жёлтых газетёнок видели его таким? Беззащитным, что ли? Радостным. Марк, – а это именно его фотографии – кажется таким юным здесь, невероятно трогательным. С футбольным мячом под мышкой, в коротких шортах, с острыми коленками, он смотрит на меня, улыбаясь, а я почему-то никак не могу оторвать от него взгляда.

Я так задумалась, что не заметила, что песни в наушниках давно уже не звучат. Вдруг за спиной что-то щёлкает.

Замираю испуганно, прислушиваюсь к непонятным звукам, но всё вроде как стихает. Померещилось, что ли? Снова звук. На этот раз открывающейся двери. Я так и стою, вцепившись пальцами в дурацкую рамку, и чувствую себя полной дурой.

– Ты ещё кто такая? – мужской голос царапает мои напряжённые нервы наждаком. Господи, попалась!

Ойкаю и, подпрыгнув на месте, медленно поворачиваюсь на голос. Вытаскиваю наушники, сжимаю тонкий длинный провод в кулаке, смотрю на мужчину, стоящего напротив.

Пока я пялилась на фотки, он успел подойти очень близко и это… смущает.

Нервно сую наушники в задний карман, отвожу взгляд, а щёки горят.

– Я… я Марта.

Прижимаю к груди рамку до боли в солнечном сплетении, потому что смотрящий на меня мужчина практически… голый.

Если не считать, конечно, белоснежного полотенца, обмотанного вокруг бёдер.

– И что ты, Марта, делаешь в моей комнате?

Глава 2 Марта

– И что ты, Марта делаешь в моей комнате? – он обводит меня удивлённым взглядом с головы до ног. Будто оценивает лошадь на сельской ярмарке.

Взгляд его далёк от доброты, тепла и света. Сейчас в нём настороженность и ирония.

Ещё влажные волосы падают на лоб, и Марк расслабленным жестом зачёсывает их назад. Смотрит внимательно, ждёт ответа. А у меня ощущение, что светят лампой в лицо, обвиняя во всех смертных грехах.

Это же надо было так опозориться!

– Я… маме помогаю.

Господи, что я несу вообще?! Будто мне три года, я пробралась в чужой сад, а злой дядька с ружьём застукал меня в малиннике. Странное ощущение всепоглощающего стыда и неловкости.

– Маме помогаешь? – хмыкает и пожимает голыми плечами, а вниз по коже стекают капельки воды. – Большей чуши в своей жизни не слышал. Это ей моя фотка понадобилась?

В голосе издёвка, а мне хочется сквозь землю провалиться. И так обидно вдруг становится. Я ведь ничего плохого не хотела, а теперь наверняка кажусь полной дурой.

Щёки горят, в уголках глаз закипают злые слёзы. На кого я сержусь? Кроме меня никто не виноват – сама в эту идиотскую ситуацию влипла, по собственной инициативе. Теперь придётся как-то выпутываться.

За долю секунды Марк оказывается совсем близко. Грациозный и стройный, с хорошо прокачанным рельефом мышц, с теми самыми пресловутыми кубиками на животе – влажной мечтой тысяч девушек, а мне не остаётся ничего, кроме как крепче прижать к себе его фотографию. Брось, Марта, выкинь. Но руки не слушаются – я будто бы щитом закрываюсь.

Марк всё ближе, а я растеряна впервые в жизни настолько, что язык немеет и коленки дрожат. Он здесь хозяин! Это его комната, его фотография, его кубки и книги. А я… я лишь глупая девчонка, попавшаяся “на горячем”.

– Это мама тебя попросила чужие вещи руками трогать? Надо было тогда с трусов начинать, – взмах руки в сторону комода. – Говорят, на аукционе для извращенцев за чужое бельё можно приличную сумму получить. Там, – дёргает подбородком в строну ванной, – в корзине грязные лежат. Может быть, за них больше выручишь, а?

Хам.

– Мне не нужны чужие трусы, – вскидываю подбородок, гордо так поворачиваюсь к комоду и ставлю на место рамку. – Я просто решила… вытереть тут пыль.

Ты гляди, а я, оказывается, разговаривать умею. Значит, не всё потеряно.

– Ну-ну, – кивает, а я вдруг понимаю, что он слишком близко. Между нашими телами всего несколько сантиметров, и это… пугает.

– Отойдите, – прошу, но с громким хлопком Марк ставит руки на комод, отсекая мне пути к отступлению.

Мой взгляд впивается в его голую грудь, и всё, о чём могу думать: он очень высокий.

На всех фотографиях, что я видела раньше, Марк казался совсем другим. Не таким большим, что ли.

Чёрт, о чём я думаю вообще?!

– Отойдите, – повторяю, вкладывая в слова всю уверенность в себе. Но, кажется, её во мне не осталось совсем. – Пожалуйста.

– И не подумаю, – уверенно так, серьёзно. – Ты как вообще в дом пробралась? Тебя кто-то прислал? Сюрприз от друзей к моему возвращению? Или навязчивая поклонница? Что, Марта, решила взять богатого холостяка за… рог?

– Делать мне нечего! – задыхаюсь возмущением, потому что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять его намёк правильно. – Ваш рог – точно не мечта всей моей жизни.

Прикусываю язык до лёгкой боли. Любое неосторожное слово может обернуться в первую очередь проблемами для моей мамы, а этого я хочу меньше всего. Вдруг Марк решит отомстить, если начну ему перечить? Но и терпеть всё это – сложно. Я не привыкла к таким двусмысленным ситуациям и пошлым намёкам. Мне… трудно.

Потому поднимаю взгляд выше и выше, пока не фокусируюсь на тёмных глазах, глядящих на меня с насмешкой.

Я должна ему всё объяснить, чтобы не выдумывал себе, чего в природе не существует.

– Я дочка Иванны Станиславовны, – сглатываю, облизываю вмиг пересохшие губы. Марк смотрит на мой рот, и от этого мне очень стыдно.

Словно я провоцирую его, но ведь случайно!

– Это ещё кто? Что за бред ты несёшь, Марта?

Впрочем, странно было думать, что Марк знает всех, кто работает в доме его родителей, поимённо. Наверное, прислуга для него всё равно, что мусор под ногами.

– Она работает в этом доме. Несколько лет уже работает! А меня попросила помочь, – сбивчиво поясняю и торопливо добавляю, пока он слушает: – Мама ваша в курсе, они договорились! Я никакая не проходимка, не воровка и уж точно не охотница за вашими трусами или рогом. Вы меня понимаете?

Кажется, последний вопрос был лишним.

– Я похож на тупого, который в пяти фразах запутается? – заламывает тёмно-русую бровь и явно ждёт моего ответа, морально напирая. Он не пытается до меня дотронуться. Вроде бы как держит дистанцию, но мне всё равно душно и немного стыдно находиться рядом с ним. – Хотя ты и очень много говоришь. Голова от тебя пухнет.

В подтверждение своих слов кривится, а в глазах настороженность.

– Я нервничаю! Отойдите!

Но он и не думает меня слушать.

– В мою комнату зачем влезла? – требовательно.

– Никуда я не влезала! Я меняла постельное бельё! По распоряжению вашей мамы.

Жестом указываю на сиротливую корзину, но Марк не поворачивается в ту сторону. Наклоняется ниже, заглядывает в глаза, а в мою поясницу впивается острое ребро комода. Но это не помогает мне выторговать себе хотя бы лишний сантиметр пространства.

– Моя матушка любит суету, – замечает тихо, и что-то в его словах, тоне голоса меня настораживает. – Чего трясёшься? Я такой страшный?

– Вы же почти голый! – зачем-то объявляю громко и нервно, а Марк отвечает мне взрывом хохота.

– Прости, знал бы, что ко мне гости пожалуют, обязательно напялил фрак. Или тебе больше понравилось, если бы совсем голым был?

– Хамить некрасиво, – бурчу, но Марк лишь пожимает плечами в ответ, всем своим видом показывая, в каком месте он видел моё мнение о своём поведении.

Плавно оттолкнувшись, отходит назад, освобождает проход. Господи, спасибо тебе, что его полотенце всё ещё плотно сидит на бёдрах.

Я пытаюсь выскочить из комнаты, но властное: "Стоять" пригвождает к месту. Намертво приклеивает.

– Ну что ещё? Я же всё объяснила!

– Ты милая девочка, и я бы с удовольствием посмотрел, что там под твоим платьицем, но верить людям на слово я давно уже не умею.

Марк нажимает какую-то кнопку на белой панельке у двери – как я её сразу не заметила? – и через мгновение оттуда доносится низкий мужской голос:

– Марк Романович? Что-то случилось?

В голосе сквозит учтивость и услужливость, и это лишний раз показывает, насколько в разных мирах мы обитаем. На разных орбитах крутимся. Моя мама, я, мужчина этот невидимый. А по ту сторону жизненных баррикад – Орловы. И Марк.

– Миша, скажи, в нашем доме шуршит девочка Марта? Ты в курсе?

– Кхм… да, Марк Романович, Анфиса Игоревна ведь распорядилась. Что-то не так? Какие-то проблемы?

– Нет-нет, Миша, всё отлично.

И снова нажимает крошечную кнопку, обрывая разговор, а я уже лопнуть от возмущения и обиды готова.

– Убедились, Марк Романович?

– Свободна, – усмехается и, кажется, теряет ко мне всяческий интерес.

Хватаю корзину с грязным бельём. Прижимаю к себе, стремительно иду к выходу из этой чёртовой комнаты, но на пороге зачем-то оборачиваюсь.

И ловлю взгляд Марка, брошенный через плечо, наглую усмешку на губах. А ещё в фокус зрения – совершенно случайно, клянусь! – попадают его голые ягодицы и летящее на пол полотенце.

Точно вам говорю: хам.

Глава 3 Марта

– Что-то ты долго, – мама щурится, сканирует меня взглядом.

В нём лёгкая тревога, смешанная с подозрением. А ещё мама очень бледная, и это тревожит уже меня. В последнее время в ней появилась слабость, которой я раньше никогда не замечала. Но она трудоголик, и на все мои просьбы обратиться всё-таки к врачу – хотя бы кардиограмму сделать или ещё что-то в этом роде – мама находит великое множество отговорок.

– Просто в той комнате очень большая кровать, – старательно прячу взгляд.

Почему я не рассказываю маме, что меня задержало? Кто меня задержал? Не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос.

Но у меня ведь никогда не было от неё секретов, всякую мелочь с раннего детства вываливала, словно меня за язык кто-то дёргает. Но сейчас мне хочется сохранить произошедшее наверху в тайне.

По множеству причин.

– Так, неси тогда бельё в прачечную, а после пойди к бассейну, там нужно проверить, не лежит ли что-то забытое на столиках и ровно ли стоят шезлонги. Сделаешь?

– Само собой, – улыбаюсь, но мама, занятая чисткой столового серебра, уже думает о чём-то своём. Но внезапно всё-таки отвлекается на несколько мгновений, чтобы поведать сенсационную новость: – Ой, Марта, будь осторожнее. Оказывается, Марк Романович уже вернулся в город быстрее, чем ожидалось. Потому если столкнёшься с ним, просто поздоровайся и возвращайся. Не нужно тебе это.

Поздно, мама.

Мне хочется быть полезной, хочется отработать каждую копейку, которую пообещали заплатить – кстати, весьма круглую сумма для студентки. Стыдно ли, что деньги приходится зарабатывать таким образом? Нет.

Чтобы попасть в прачечную, нужно спуститься на нижний уровень этого роскошного дома. На технической лестнице сумрачно, внизу пахнет стиральным порошком, пылью и шумит огромный странного вида агрегат. То ли сердце отопительной системы, то ли ещё что-то – не разобрать. Но он огромный, на его “животе” сияет цифровая сенсорная панель, и мне хочется зажмуриться, до того он меня пугает.

Снова боюсь что-то разбить или повредить, потому бочком-бочком прохожу мимо стального монстра. Так, сгрузить бельё в нужную корзину, не перепутать цвета, оставить после себя аккуратные стопки, забрать метёлку для пыли и в темпе двигаться к последнему объекту моей миссии на сегодня – к бассейну.

Вот, всё-таки я молодец. Хвалю себя, пока пробираюсь обратно – так мне спокойнее, даже гудящий исполин больше не пугает. А инцидент наверху… теперь кажется, что это просто глупое недоразумение. Всё равно меня скоро тут не будет, и вряд ли такой важной персоне, как Марк Романович Орлов, есть дело до девочки Марты.

Интересно, какие девушки ему нравятся? Тьфу, зачем я вообще об этом думаю?! Глупости какие-то. Какие нравятся, такие и нравятся – вообще не моя проблема. И, слава Богу, никогда ею не будет.

Но задница у него красивая – двух мнений быть не может. Подумав об этом, начинаю глупо хихикать, и настроение моё улучшается. Я, конечно, немного их видела – голых мужских поп, – но филей Марка, уверена, даст сто очков вперёд любому другому.

Выбираюсь из зловещих тёмных подвалов дома Орловых и так, с широкой улыбкой на губах, сворачиваю к бассейну. Только и здесь мне нет никакого покоя, и предательский румянец заливает щёки, когда вижу напряжённую спину Марка. Он с голым торсом, в длинных серых плавательных шортах стоит на бортике, подняв руки, и через несколько секунд моей оторопи мягко и плавно пикирует в лазурную воду.

Он ныряет настолько эффектно и элегантно, даже брызг практически после себя не оставляет, и мне хочется восхищённо хлопать в ладоши. Честное слово, будто бы на олимпиаду попала. Но восторг быстро сменяется на испуг: Марк не всплывает.

Делаю несколько быстрых шагов к бассейну, чтобы лучше рассмотреть происходящее в его водах. Забываю напрочь обо всех своих обязанностях здесь. О том, что мне необходимо тихо и быстро управиться, быть свободной и ждать перевода на карту. Нет же, мне будто бы больше заняться нечем, как напряжённо ловить каждое движение сильного мускулистого тела, чьи контуры искажены преломлением света и тихой рябью воды.

Не утоп, хвала провидению.

Марк держится под водой, словно ему совершенно не нужен воздух. Ихтиандр, блин, напугал же! Но он не может этого знать, потому с равномерными усилиями выбрасывает руки-ноги, доплывает до противоположного бортика, хватается за него руками и играет мускулами на спине. С шумом отплёвывается, фырчит рассерженным котом, приглаживает широкими ладонями ставшие тёмными волосы назад. По плечам стекает вода, и я делаю шаг назад, пока он не заметил меня. Чёрт, история повторяется – я снова зашла на его территорию и бесстыже подглядываю, и от этого чувствую себя глупее не придумаешь.

Ладно, надо заниматься делом. Быстро осматриваю шезлонги. Их тут всего пять и три из них стоят несколько криво. Пользуясь внутренним глазомером, выстраиваю их в ровную линию, следом протираю деревянные столики в подобии беседки. Тут тень, прохлада, а ещё красота.

Когда-нибудь у меня будет такой же дом, а рядом обязательно бассейн. Сейчас я так отчётливо вижу то будущее, в котором хотела бы жить. Чтобы никаких долгов – этого мне хочется для себя и мамы нестерпимо. Особенно для мамы.

Мне не стыдно за свои мысли. В конце концов, ведь самые безумные планы иногда сбываются с лихвой. Почему бы не мечтать, так сказать, с запасом? Обо всём на свете и сразу?

– Опять ты, – раздаётся насмешливый голос издалека, а я продолжаю смахивать пыль, хотя её вовсе уже не осталось. – Следишь за мной, что ли?

Не буду реагировать, пусть хоть обкричится.

За спиной воцаряется тишина, и лишь мерный плеск воды выдаёт, что Марк мне не померещился. Борюсь с искушением обернуться и снова увидеть наглую улыбку и рельеф мышц. Он… нет, не перекачанный, но явно не брезгует плаванием, спортом, потому что его плечи широкие, талия узкая, и всё это такое гармоничное, загорелое…

Блин, не о том же речь! Надо радоваться, что Орлов утратил ко мне интерес и бежать отсюда, пока не поймали.

Так будет правильно.

Когда работы больше не остаётся, я бодро шагаю к стеклянной двери, за которой спасительная прохлада дома, а за ним свобода, но не успеваю – тень накрывает меня, а запах воды и солнца обволакивает.

Марк.

– Постой, Марта, – ставит руку передо мной, снова пытается отсечь мне пути к отступлению.

Только в этот раз у меня больше пространства для манёвра. Подаюсь влево, выныриваю под рукой, ускоряюсь, прижимаю к себе метёлку с радужным “опереньем”, даю стрекача, но Марк снова быстрее: захлопывает перед носом раздвижную дверь, а мне приходится развернуться к ней спиной, чтобы нос не сломать.

– Что же ты такая пугливая, а? – Марк нависает сверху.

– Я не… Марк Романович, отойдите, пожалуйста.

– Куда-то торопишься? – наклоняет голову набок, снова весь мокрый, только уже после бассейна.

– Меня ждут, – смотрю в его глаза неотрывно, чтобы не думал, что я на самом деле трусиха.

– Кто? Жених?

– Мама, – говорю с достоинством, и только по мелькнувшему в глазах смеху понимаю, какой глупый довод привела.

Чёрт, Марта, надо было сказать, что ревнивый муж! А ты, как маленькая, мамой угрожаешь. И Марк угадывает мои внутренние метания, словно они написаны в воздухе вензелями.

– Какая прелесть, мамулина дочурка, – тихо смеётся, и это немножечко обидно. – Очаровательно.

– Я просто не хочу её волновать. Это нормально!

– Вероятно, – кивает, вмиг став серьёзным. – Ну, раз мама, тогда иди.

Но вместо того, чтобы отойти, он вдруг наклоняется и касается губами уголка моего рта.

Мимолётное касание, оно вызывает в моём теле столбняк. Коченею от неожиданности, а он, усмехнувшись, возвращается к бассейну, а я, словно дурочка, пялюсь на его спину.

Стряхиваю с себя оцепенение, головой трясу, чтобы мысли в порядок привести и, развернувшись на пятках, стремглав несусь к выходу. Всего несколько шагов, и я буду свободна. Но не успеваю найти маму, останавливаюсь в холле, ощущаю странный дискомфорт. Затылок покалывает, обжигающее тепло стекает к плечам, превращается в ледяные иголки.

На меня кто-то смотрит.

Я медленно оборачиваюсь и встречаюсь с презрительным взглядом незнакомой девушки с потрясающими платиновыми волосами.

Глава 4 Марта

– Здравствуйте, – улыбаюсь, потому что не вижу причин "бычиться" в ответ.

Ну, хочется этой фифе в ярком брендовом сарафане сверкать на меня очами, запретить этого точно не смогу. Хотя, конечно, приятного в её взгляде мало.

Только я ничего ей не сделала. Я её даже не знаю!

– Ты вообще, блин, кто? – несмотря на писклявый голос, тон властный и требовательный. Такое чувство, что ей вообще все должны, а я так в первую очередь.

Девица высокая, статная, пышногрудая – такая инстачика наподобие тех, на чьи фотки залипают и мужчины, и женщины.

Первые хотят обладать, вторые мечтают выглядеть, как этот глянцевый образец благополучия.

У нас в институте тоже с десяток таких наберётся.

– Я вообще-то Марта. А ещё я спешу.

– Какое имя дурацкое, – фыркает и лучезарно улыбается, словно сказала самую смешную вещь на свете.

– Простите, не могу оценить ваш юмор.

Мне незачем терпеть её хамство, потому разворачиваюсь и покидаю хол, оставляя блондинку наедине со своим ядом.

Ухватившись за щётку, словно это меч врагов разящий, я несусь к лестнице в прачечную, и только оказавшись внутри, позволяю себе небольшую передышку. Приваливаюсь спиной к покрытой голубой плиткой стене, закрываю глаза и уговариваю себя дышать. Спокойно и размеренно.

Тот поцелуй – это вообще что такое? И можно ли то, что случилось, вообще считать поцелуем? И зачем Марк это сделал? Для чего? Поиздеваться? В принципе, логично. Он, наверное, таких простушек и не встречал никогда – в его-то мире лощёных вредных прынцесс вряд ли водятся такие, как я.

Или ему просто делать нечего. Очень даже возможный вариант.

С этими мыслями я отлипаю от стены, осматриваю в последний раз прачечную и выхожу наружу. Заглядываю в холл, но там нет уже красивой стервы, зато я слышу её смех и плеск воды, доносящийся со стороны бассейна. Отсюда мне не видно происходящее за стеклянной раздвижной дверью, да и не очень интересно.

Не интересно, я сказала.

– Всё хорошо? – спрашивает мама, когда нахожу её в кухне. Комната сияет, мама тоже выглядит, хоть и бледной, но весьма довольной собой. – Присядь, дочка, выпей с нами кофе.

Я улыбаюсь Анастасии Юрьевне – штатному повару семьи Орловых, а она подмигивает мне и ставит на барную стойку тарелку с пышными булочками. От аромата корицы щиплет в носу, а желудок урчит, напоминая мне, что хотя бы раз в день я обязана есть. Да и кофе хочется.

– Пока хозяйки нет, можно расслабиться, – Анастасия Юрьевна снова мне подмигивает и заливается серебристым смехом.

Вопреки всем стереотипам, она стройная и подтянутая. На вид примерно сорок и говорят, что ей посчастливилось поработать немного в Европе, под началом самого Гордона Рамзи. Сама Анастасия хвастаться не любит, своими талантами и опытом не кичится, потому правда ли это знает только она и нанявшие её на работу Орловы.

Мы с ней познакомились в прошлый мой визит перед Новогодними праздниками, и с первого раза Анастасия Юрьевна очаровала меня. Маленькая и аккуратная, светловолосая и улыбчивая, она казалась невесомой феей, порхающей по просторной кухне, напичканной самыми невероятными агрегатами, словно это не кухня вовсе, а космический корабль.

– С молоком или без? – вырывает из раздумий её мелодичный голос.

Мне неловко напрягать её ещё и собой, но она смотрит на меня своими огромными голубыми глазищами и ждёт ответа, указывая рукой на белоснежную кофеварку.

– Анастасия Юрьевна, не суетитесь… обычный кофе без сахара.

Она грозит мне пальцем, просит называть её Настей и через минуту передо мной на мраморной столешнице стоит чашка с ароматным кофе.

– Булочки фантастические! – восклицаю, прожевав кусочек, а мама смотрит на меня одобрительно.

Ей нравится, когда я проявляю уважение к другим людям, показываю свою воспитанность – у мамы много разных… “загонов”, но я всё равно её люблю. А как же иначе?

За большими французскими окнами шумит сад, я болтаю ногами, сидя на высоком барном стуле, вокруг и щекочут ноздри ошеломительные ароматы выпечки, трав и специй, а Настя с мамой вполголоса болтают то о том, то о сём. Не вслушиваюсь, но когда звучит имя Марка, внутренне напрягаюсь.

А что, если кто-то был свидетелем нашего разговора у бассейна? Если мама узнает, что я “навязывалась” Марку, она мне в голове морально дырку проделает! И будет клевать её, клевать, пока я не взвою. Уж такая она у меня – настойчивая женщина.

А ещё считает, что нужно чётко разделять людей из разных кругов и дружить, общаться только со "своими". Иногда мне кажется, что она пересмотрела в юности индийских фильмов – уж слишком много в ней кастовых предрассудков.

– Ты видела его? – будто бы читает мои мысли мама, а я пытаюсь по выражению её лица понять, не злится ли.

Но нет, она просто спрашивает, а я отвечаю:

– Он плавал в бассейне, когда я возле убирала.

Ну вот, не соврала же? А остальное никого не касается.

– Марк Романович у нас птица высокого полёта, – усмехается Настя и отщипывает от булочки маленький кусочек. – Но он хороший парень, просто характер у него трудный.

Мама молчит, кивает. Не в её привычках обсуждать Орловых, а тем более говорить о ком-то из них гадости или сплетничать.

У меня чешется язык, так хочется узнать, кто та девушка, с которой я столкнулась в холле. Нет, ну а что? Простое любопытство.

– Ой, я тут с девушкой одной встретилась…

– Блондинка? – интересуется мама, и по выражению её лица понимаю: она ей тоже не нравится.

– Ну да, светленькая такая, – пожимаю плечами, изо всех сил стараясь казаться равнодушной. – Красивая.

Скашиваю глаза, слежу за реакцией мамы, а она молчит, поджав губы.

– О да, она очень красивая, – Настя всё-таки откусывает кусочек, мечтательно закатывает глаза и запивает сдобу кофе.

– Это дочка Тихомирова, давнего партнёра Романа Георгиевича, – поясняет мама. – Высокомерная стерва.

Мама сама будто пугается того, что сказала. Озирается по сторонам, комкает в пальцах салфетку, а я глажу её по плечу.

– Спасибо вам большое, Настя. Булочки очень вкусные!

– Так ты только одну съела, – хлопочет, а я отмахиваюсь.

– Да я сытая уже, хватит рассиживаться. Спасибо вам ещё раз!

Мама беззлобно ругается на мой квёлый аппетит, заявляет, что скоро совсем отощаю и меня в форточку сквозняком вынесет, а я смеюсь.

– Ты будешь то же самое говорить, даже если я буду весить центнер.

– Мартуша, возьми с собой домой булочки, – Настя грациозно спрыгивает со стула, находит в одном из многочисленных белоснежных ящиков бумажный пакет для завтраков и высыпает туда всё, что лежало на тарелке. – Всё равно хозяйка на диете, а я для тебя их и спекла. Бери-бери, не обижай старушку.

Мама смеётся, а я коротко обнимаю сначала Настю, потом её и, попрощавшись, ухожу прочь.

Хвала Вселенной, я ещё очень долго (а то и вовсе никогда) не вернусь в этот дом.

Но, как известно, хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

Глава 5 Марта

Три недели пролетают стремительно. Я штудирую учебники, бегаю на пары, иногда хожу с подругами в студенческое кафе. Обычные будни самой обычной жизни, в которой мне уютно и хорошо. Мои дни простые и понятные, без тонн сложностей и проблем. Пусть наша с мамой маленькая квартирка находится не в престижном районе, в ней нет дорогой мебели и изысканного фарфора, серебра и золота, а вход в подъезд никто не охраняется круглосуточно, как в особняке Орловых, мне и так хорошо.

И ни разу, совершенно ни единого не думаю о Марке. Совершенно! А то, что он мне иногда снится, и его наглая ухмылка нет-нет, да и возникнет в толпе – это совершенно ничего не значит. Ничегошеньки!

Как-то незаметно завершается июнь. Я сдаю сессию и с чистой совестью могу наслаждаться каникулами – прелесть. Сокурсники разъезжаются, кто куда, меня приглашают с собой в горный домик нашего старосты Валеры. Я лениво раздумываю над предложением, но в итоге понимаю, что мне и дома хорошо.

– Марта, ну давай, вместе махнём, а? – ноет лучшая подруга Таня и смотрит на меня жалобно. – Там весело будет! Валерка обещал, что предки его на всю неделю где-то зависнут, нам никто не помешает. Ну, веселье, Марта! А?

Она такая смешная сейчас: в глазах плещется надежда, пухлые розовые губы уточкой, руки сложила в молельном жесте – я чуть было не даю слабину. Но потом быстренько вспоминаю о своей главной причине не ехать с однокурсниками в горный домик.

Мне не хочется её расстраивать, но и согласиться не могу.

– Соколов там будет? – кисло интересуюсь, хотя и так знаю ответ.

Игорь Соколов – моя головная боль. Учится на курс старше, весь из себя пылкий и влюблённый, а ещё мечта всех девчонок нашего потока. Ходил вокруг меня кругами, сыпал комплиментами, смотрел ласково, с надеждой, и я сдалась. Честное слово, я же обычная девушка, и мне льстило внимание самого крутого парня нашего вуза.

Полгода назад мы начали встречаться. Обнимашки-целовашки, вся эта любовная лихорадка, но всё закончилось через несколько недель.

Мы с Соколовым должны были встретиться в кафе, и я, спасибо заботе Таньки, явилась туда настоящей красоткой. Прямо хоть на обложку журнала помещай, только оказалось, что у Соколова в тот день нарисовалось более выгодное предложение. Наверное, он хорошо провёл время, только я ждала его почти два часа, звонила, а со всех сторон летели сочувствующие взгляды и приглушённые шепотки.

Большей дурой я не чувствовала себя никогда.

Вот веселуха тогда началась! Обхохочешься. Само собой, слухи мигом разлетелись по всему универу, и я ещё долго морально отплёвывалась от издевательских смешков первых красавиц и их заклятых подружек.

Игорь хотел помириться: обрывал телефон, караулил меня у аудиторий, пытался поговорить, извиниться, но я послала его очень далеко. Вроде бы отстал, но снова такой ошибки я не совершу и без особой надобности во Вселенной Соколова больше не появлюсь. Хватило одного раза.

– Мартушка, ты же не передумаешь? – горестно вздыхает Танька и подпирает щёки кулаками. Давит на меня печальным взглядом, но я непреклонна.

– Можно я хотя бы на заслуженных каникулах не буду встречаться с Соколовым?

– Имеешь право! – смеётся Таня и даёт мне “пять”.

– Но ты езжай. Ты разве должна из-за моих заморочек жертвовать прекрасным отдыхом?

Таня взвизгивает, но почти сразу скисает, словно себе что-то позорное позволила:

– Мартуша, а ты? Одна, что ли, останешься? – растерянно наматывает иссиня-чёрную прядь на палец, смотрит на меня фиолетовыми глазами за счёт модных линз. – Нет, если ты не поедешь, то и мне это не нужно! Нет уж, мы же подруги!

– Пойдём, Голубева, какао пить! – тяну её за руку на кухню, отвлекаю от глупостей, что роятся в её голове.

Достаю из холодильника молоко, шоколадку и, толкаясь и смеясь, мы вертимся возле плиты и дурачимся.

А ещё я говорю:

– Езжай уже, подруга. Оторвись, – подмигиваю и наклоняюсь к Таньке, шепчу на ухо последний довод: – Не потеряй шанс доказать Валерке, что ты самая лучшая.

– Чёрт, давишь же на больное! – вскрикивает и закрывает покрасневшее лицо руками.

И, выпив какао, Таня уезжает, а я наслаждаюсь одиночеством и свободой.

В одну из пятниц затеваю генеральную уборку, кручусь-верчусь на кухне, словно спятившая Золушка. В квартире тихо, за окном солнце медленно опускается за горизонт, а я пою во всё горло глупые песенки. На сердце радость. Чувствую себя первоклассницей, которая изо всех сил ждёт возвращения мамы домой, предвкушает радость от встречи, подпрыгивая от нетерпения, считает минуты. Уже четыре года она работает на Орловых, там же и проживает, потому что особняк их находится далеко и туда-сюда не наездишься. А я хоть большая и умная, всё равно скучаю по ней. Пусть и давно привыкла справляться со многим в одиночку.

Смешной кухонный таймер в виде лягушки истошно пищит, и я выключаю духовку. Этим вечером на ужин будет курица под сладкой медовой корочкой, а ещё салат из сочных летних овощей. От ароматов кружится голова, а грудь распирает от гордости. Это ж надо, какая я умница, просто так бы саму себя и поцеловала.

Хихикаю от той ерунды, что иногда бродит в моей голове. Мама часто повторяет, что такой наивной и странной быть нельзя. Не в том мире мы живём, чтобы позволять себе носить розовые очки, но…

Но мне легче думать о людях хорошо. Я вообще ещё та беленькая ромашка. А ещё, стыдно признаться, принца жду на белом коне. Да-да, мечтательница и дурочка, ну и пусть.

Время близится к семи, а мамы всё ещё нет. Может быть, Орловы попросили остаться на этот вечер? У них иногда бывают вечеринки, званые ужины, тогда все работники задерживаются, чтобы привести дом в надлежащее состояние. Но тогда я бы знала об этом – мама в таких случаях всегда звонит. Мы с ней вообще каждый вечер созваниваемся.

Странно.

Хорошее настроение стремительно катится с горки и приземляется где-то под плинтусом. Мама ведь никогда нигде без предупреждения не задерживается – не бывало ещё такого в моей жизни.

Раз за разом я набираю её номер, но в ответ длинные гудки. Равнодушные, но на десятый звонок мама всё-таки отвечает.

Только в трубке не её голос. Незнакомый мужчина, и от этого холодок по спине.

– Вы дочь Иванны Станиславовны Одинцовой? – быстро, по-деловому. Грубовато даже.

Я пытаюсь ответить, но вместо этого еле губами ворочаю. Голос мой хрипит, но удаётся кое-как выдавить:

– Да, – и немного придя в себя, добавляю: – Что-то случилось? С мамой что-то случилось?

Мужчина не тратит время на длительные прелюдии: называет адрес больницы, в которую привезли мою маму.

– Её плохо стало, – слова незнакомого мрачного мужчины, точно выстрел в ночном лесу, оглушают.

– Она… с ней всё в порядке? Как это “плохо стало”? Почему? Она… она живая?!

Кажется, я кричу, потому что услышанное никак не вписывается в мою привычную реальность. Мама же… мама она вечная, как такое может быть?

– Приезжайте в Первую городскую, в кардиологию, – повторяет, наверное, понимая, что в таком состоянии я могла и не запомнить с первого раза. – Да, она живая, на месте посвятят в подробности. Доброй ночи.

Доброй ночи?! Он издевается?

В трубке длинные гудки. Я смахиваю со щеки что-то липкое, холодное – слёзы. Оказывается, я рыдаю и ничего не могу с этим поделать. Чёрт, у меня же совсем нет на это времени! Вообще!

Подбегаю к секретеру – месту, где хранятся все наши деньги. Конечно, не сейф, но нам привычно. Внутри, в жёлтой коробочке из-под спазмолитика находится небольшая пачка банкнот. Чёрт, всего несколько тысяч – так мало, учитывая, что на любую услугу и самый безобидный препарат нужно очень много. Но большего у нас нет, потому запихиваю деньги в свой цветастый кошелёк и, схватив со столика ключи, выбегаю из квартиры.

На улице вечер, но всё ещё довольно светло – лето. Вызываю такси, и буквально через несколько минут серебристый седан останавливается у нашего подъезда. Во дворе оживление: прогуливаются мамочки с колясками, дети играют чуть вдалеке на площадке, пенсионерки и тихие алкоголики тоже занимают свои насиженные места.

Но всё плывёт перед глазами, и я разбираю лишь силуэты, пока ныряю в салон.

– Кардиология на Тихомировской, – сообщаю адрес, и водитель меланхолично кивает.

Душат слёзы. Я стираю их дрожащей рукой и несколько мгновений трачу на то, чтобы успокоиться. Мне нельзя расклеиваться. Ни в коем случае. У мамы, кроме меня, никого нет, мне нельзя.

Глава 6 Марта

Кое-как придерживаю на плечах одноразовый халат, который мне выдали в регистратуре, бегу по коридору, ищу Веронику Матвеевну Леснину – лечащего врача мамы. Мысли в голове тяжёлые настолько, что больно шеей крутить. Потому смотрю строго вперёд и чуть было не пропускаю нужный кабинет.

Мне необходим врач и её ответы. Не может ведь человеку стать плохо просто так? Может быть, маму расстроил кто-то?

Порывисто стучусь и, не дожидаясь ответа, тяну дверь на себя, открываю и вхожу внутрь маленького кабинета. Окно распахнуто настежь, в него врывается вечерняя свежесть, колышет занавеску, напротив него стол, справа полки, слева диван, на котором сидит полноватая короткостриженная женщина в голубом медицинском комбинезоне и пьёт кофе из большого стакана с логотипом Старбакса.

Смотрит на меня, вопросительно заломив красиво очерченную тёмную бровь, а я поясняю, кто я такая, и Вероника Матвеевна кивает, однимаясь на ноги.

Стаканчик отправляется в мусорное ведро, Вероника Матвеевна берёт со стола тонкую тетрадку, на лицевой стороне которой написано “Одинцова Иванна Станиславовна”.

Только в этот момент на меня сваливается осознание: всё это всерьёз.

– Гипертонический криз, скорая успела вовремя, – успокаивает меня Вероника Матвеевна, и несколько минут рассказывает, чем чревато такое состояние пациента, от чего именно спасли маму, что могло последовать, не сработай её коллеги оперативно. – Хорошо, что она в автобусе ехала, другие пассажиры вызвали бригаду, всё удачно получилось. Упала бы где-то на улице, не факт, что кто-то остановился и оказал помощь. Что вы стоите? Присаживайтесь.

Я спохватываюсь, что действительно всё время стояла в дверях, перепуганная. Но напряжение постепенно стало отпускать – после слов Вероники Матвеевны всё кажется не таким страшным.

– Как она сейчас?

– Состояние стабилизировали, но пока ещё она очень слаба, нельзя допустить повторение. Иначе инсульт более чем вероятен.

Инсульт, господи.

– Ей же всего пятьдесят, – говорю, еле ворочая одеревенелым языком.

– К сожалению, болезни в последнее время очень помолодели. У нас тут лежит в мужском отделении пациент, ему всего двадцать два года. Высокий, сильный парень, жить бы и радоваться. Но инсульт, – разводит руками и присаживается за стол. – Даже у младенцев он случается, так что… но мы сделаем всё, от нас зависящее, чтобы Иванна Станиславовна поправилась и не столкнулась с такими тяжёлыми последствиями.

Мне страшно всё это слушать. Потому что моя мама совсем недавно чуть не умерла, а меня не было рядом, я ничем не могла ей помочь. От этого так жутко.

После предательства и смерти отца, мы с мамой остались вдвоём с кучей долгов и проблем на шее. Прошло четыре года и нам никак не удаётся выпутаться из сетей.

Я поняла лишь одно: кроме друг друга, нам не на кого положиться. И вот так потерять маму… страшно и больно. Невероятно. Она этого не заслужила, она хороший человек.

Но слова врача вселяют надежду. Ещё поборемся, да?

– Я написала список нужных препаратов, – Вероника Матвеевна переходит от лирики к сути вопроса и протягивает мне рецепт, заверенный печатью. – В соседнем терапевтическом корпусе есть отличная аптека, купите всё по списку. Как принесёте, сразу лечение и начнём.

Я благодарю Веронику Матвеевну, она скупо улыбается в ответ. Иду к выходу, но вдруг врач останавливает меня:

– Марта Артёмовна, вот сумка вашей мамы. В палате не рискнули оставлять.

Я забираю простенькую чёрную сумку из кожзама, машинально проверяю, всё ли содержимое на месте. Вроде бы всё в порядке: телефон, ключи от квартиры, паспорт и кошелёк с пятьюстами рублями внутри, а больше мама ничего с собой и не носит. В заднем кармашке нащупываю что-то плотное, прямоугольное и твёрдое – шоколадка. Моя любимая.

Наворачиваются слёзы на глаза. Мама несла мне шоколад, хотела порадовать, а всё вон как вышло…

Всхлипываю, отворачиваюсь и, наскоро попрощавшись, выхожу в коридор.

Ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти вперёд. Потом прорыдаюсь, когда это всё закончится.

Чтобы отвлечься, смотрю на рецепт, но в глазах пестрит от совершенно незнакомых названий. От сердца, давления, но ведь мама всегда была здоровой и в нашем доме из всех препаратов была разве что Но-шпа и Диклофенак. А теперь…

Одно понимаю: маме нужна помощь, а мне нужны деньги. Только где их взять? Потому что я совершенно не верю, что моих жалких четырёх тысяч хватит, чтобы покрыть все расходы.

Как там говорят? Нужно решать проблемы по мере их поступления. Отличные слова, полностью с ними согласна.

Аккуратно сворачиваю рецепт и решаю, что одна минутка ничего не изменит. Я хочу увидеть её, мне это необходимо. Дверь оказывается приоткрытой. Оглядываюсь по сторонам, словно преступление совершаю, и просачиваюсь внутрь палаты.

Мама спит, накрытая по грудь тонкой сероватой простынёй. Волосы выбились из всегда тугого пучка, разметались по плечам, потускнели, спутались. Посеревшая кожа, бледные губы, поверхностное и неравномерное дыхание.

Я знаю и понимаю, что шутки кончились и самое время становиться взрослой, потому бодро бегу в аптеку.

Бежать-то я бегу, только моих денег хватает разве что на треть нужного из списка.

– Хорошо, я позже зайду, сейчас просто деньги забыла, – делаю хорошую мину при плохой игре, а провизор смотрит на меня с нескрываемым сочувствием.

Она всё понимает, и от этого мне становится ещё тошнотворнее.

К горлу подступает истерика, и я давлю её в себе. В последний раз смотрю на горящий множеством лампочек аптечный киоск и выхожу из здания терапевтического отделения.

Нужно возвращаться, что-то нужно делать. Где-то взять деньги, но в голове самая настоящая каша и ни одной идеи. Набрать Тане? Кому-то из сокурсников? С миру по нитке, да?

Но когда доходит до дела, никто не отзывается. Лишь Таня присылает сообщение, в котором всего несколько слов. Она сейчас так счастлива, что просто не может оторваться – Виталика, наверное, всё-таки добилась или просто веселится в компании, а я…

Это жизнь. Мои проблемы – только мои проблемы.

Да и чем мне помогут студенты, разъехавшиеся кто куда, если деньги мне нужны здесь и сейчас?

Но вдруг в маминой сумке оживает телефон, и я без зазрения совести достаю его.

А на дисплее три коротких слова:

Орлова Анфиса Игоревна.

От неожиданности я чуть было не роняю телефон на асфальт. Пока мамин древний аппарат разрывается, смотрю в небо, спрашиваю у звезд: уж не провидение ли послало мне сейчас эту женщину?

Хороший ли это знак?

– Иванночка, добрый вечер, – разливается в динамике голос Анфисы Игоревны. – Надеюсь, не помешала наслаждаться выходным?

У меня так ни разу и не получилось познакомиться с этой женщиной лично, но десятки раз видела её в выпусках новостей, в гостях на разных ток-шоу. Анфиса Орлова плотно занимается благотворительностью, курирует детский дом и интернат для слабовидящих. Она и внешне идеальная: всегда в светлом, красивая причёска и макияж, а об умении держаться с ледяным спокойствием и отражать любые нападки журналистов можно слагать легенды. Кажется, ничто эту женщину не может выбить из колеи и я… честно признаться, в глубине души мне хочется быть похожей на неё.

– Это Марта, здравствуйте! Мама… – я стараюсь не расплакаться вновь. Этой женщине вряд ли нужны мои сопли. – Она не может подойти. Она… в больнице. И на работу выйти в воскресенье не сможет.

В трубке воцаряется пауза, а я так крепко прижимаю к щеке телефонную трубку, что наверняка на коже останется прямоугольный отпечаток. Но лицо словно онемело, я даже губ не чувствую, просто шевелю ими.

– Что-то случилось? Почему в больнице? – мне, наверное, хочется верить, что Орловой на мою маму не наплевать, потому что явно слышу в её голосе тревогу.

– У неё гипертонический криз, – сообщаю торопливо и смотрю на дорогу, где в это время суток почти нет машин. Редкие вспышки фар рассекают темноту, автомобили проносятся мимо, внутри наверняка счастливые люди спешат в свои уютные дома.

Во всяком случае, мне хочется так думать.

– Детка, ты в порядке? – этот вопрос звучит для меня неожиданно, я на мгновение теряюсь, а Анфиса Игоревна продолжает, будто в её голове уже лет десять живёт чёткий план: – Марта, ты сейчас в больнице?

Её голос звучит деловито, вопросы чётко, а пауз между словами нет.

– Да, я в аптеку ходила, сейчас обратно в кардиологию возвращаюсь.

Прикусываю язык и прижимаю к себе небольшой пакет с лекарствами, на плече висят аж две сумки, глаза печёт от недавних рыданий, и я сейчас больше похожа на беженца-переселенца.

– Марта, я знаю о вашей ситуации, – понизив голос до доверительного шёпота, сообщает Анфиса Игоревна.

– О… о какой ситуации? – я не знаю, что именно она имеет в виду, и боюсь что-нибудь ляпнуть.

Мама гордая, ей бы было неприятно.

– Марта, – вздыхает моя собеседница вроде бы как немного раздражённо. – О кредитах знаю. Это не та тема, которую бы мне хотелось поднимать в телефонной беседе. Но я в курсе, куда уходит большая часть зарплаты Иванны… а ещё неплохо осведомлена, насколько дорогая нынешняя медицина. Ну, если умирать не собираешься, – Анфиса Игоревна тяжело вздыхает и добавляет то, от чего у меня голова кругом идёт. То ли от радости, то ли от удивления: – У тебя мамина банковская карта с собой? Если нет, то скинь номер своей.

– Вы что?! Нет-нет, неудобно! – вскрикиваю так громко, что проходящая мимо женщина испуганно косится в мою сторону.

Я даже пакет из рук выпускаю, присаживаюсь и несколько секунд, пыхтя и сопя, собираю рассыпавшиеся разноцветные коробочки. Руки дрожат, и собрать всё получается не сразу.

– Марта, отложи вспышку гордости до более удобного случая, – стальным тоном говорит Анфиса Игоревна. – А сейчас просто ответь на мой вопрос. Считай это… премией за многолетнюю работу. И бога ради, я знаю твою маму! Пусть не переживает, место за ней сохранится.

Наверное, мне должно быть стыдно, но почему-то испытываю облегчение, с души со свистом летит в пропасть огромный камень. Хочется улыбаться, а в голове стучит одна-единственная мысль: “Я куплю для мамы все лекарства, ей помогут, она поправится. Теперь уж точно”.

Когда через несколько минут сообщение из банка высвечивается на экране, я будто бы на крыльях лечу обратно, а милая провизор улыбается мне, складывая оставшуюся часть списка в огромный пакет с логотипом аптеки.

Всё будет хорошо. Теперь уже точно.

В этот момент меня захлёстывает слишком большая радость, иначе бы я обязательно вспомнила известную цитату.

Бойтесь данайцев, дары приносящих.

Глава 7 Марта

Ночь проходит тревожно.

Я ворочаюсь, пытаясь заснуть, комкаю ногами махровую простыню, уговариваю себя успокоиться. Но стоит провалиться в зыбкое небытие, перед глазами встаёт мама. В жидком мареве, что лишь притворяется сном, она в красивом ярком платье танцует совершенно одна под грустную мелодию. Песня со странным рваным мотивом, кажется, звучит отовсюду и ниоткуда одновременно, с каждым тактом становясь всё громче, пока в один момент не затихает. Просто обрывается, словно не орала только что в моей голове, не сводила с ума.

Такие с�