Верст. Позывной «Верст»

– Серафима-то будет на поминках? – Голодной куме свое на уме. Не известно, откуда, но откуда-то вчера поплыли, или приплыли, – это уж кому, как нравится, – по Днепру бревна. Много бревен, да еще каких! – как на подбор – вот, троица трудников и расстаралась сверх меры. Ну, Алексию и Константину – хоть бы хны, а вот Митрию – ложись да помирай. А посему и вопрос не праздный, – у Серафимы, – известно, – рука легкая.

– Должна быть. – Да, только вот, не успел Алексий ответить.

– Обещалась. – «Ну, и голосина! Ему бы в церковном хоре петь». Алексей, он же Алексий, – так, как Анисим нарек, – невольно вздрогнул от ответа над головой, но уже понял, что вопрос назначался не ему, только ею же и покачал да пробурчал, как бы, безразлично. – Тебя бы только за смертью посылать.

– А чего за ней посылать? Когда надо, она сама приходит. К «Вещему Олегу» вчера пришла. – По обыкновению своему, не полез за словом в карман Константин, протискиваясь в кованую, узковатую для него, дверь. – Обещалась прийти завтра утречком.

– Смерть? – Оно и получилось бы шуткой, да вдруг по всем прошелся озноб великий, даже Ольгу, что на реку отправлялась, зацепил по пути.

– Почто, смерть? Серафима. – Константин поднатужился и отжал-таки все еще не приработанную створку железной двери.

– Тише ты. С корнями дверь выворотишь. Чего, спрашиваю, долго ходил? – Алексий все еще не отошел от оторопи: для своего центнера с гаком Константин всегда ступает неслышно, даже изящно, и оказывается возле тебя, когда его не ждут, что и вытворил сию минуту.

– Ну, так ведь, Серафиму ждал. Сам же велел, а она у Захарьиной заночевала. Сердечко у той сильно прихватило.

– Поди-ка, и к Олегу заглянул? Кузнеца позвал?

– Не нашел я его. Вы на станицу-то сегодня смотрели? ВСУшники туда чуть свет нагрянули, – как у себя дома, по хатам шастают, – курей и порося, которых спрятать не успели, всех половили. Теперь мужчин, кто сам скрыться не успел, отлавливают, – ну, и, как водится, кто бойкими оказались, попрятались по нычкам своим. Мыкола тоже успел в свою нычку забиться, а куда, никто не знает. Или не говорят. Да и мне отсвечиваться резона совсем не было, – сам едва не влип, как кур в ощип.

– Что так? – Все еще легкомысленно вопрошал Алексий, не отрываясь от работы, и не поднимая на Константина глаз.

– Так, с Крамарем старшим нос к носу столкнулись. Он зеньки-то уже залил, и пока соображал, что к чему, я успел пятки смазать. Он очухался-таки, – за мной погоню учинил, Ох! и лютовал, а что толку?

– Много их там? – Чувствуя, что «дело начинает пахнуть керосином», оторвался-таки от своего занятия Алексий.

– Кого? Крамарей?

– ВСУшников.

– Много, кажись. Пять танков, – точно, – видел, сколько-то бронемашин, два топливозаправщика. И эту, – как ее? – «Град» в саду углядел. Но ведь я не все высмотрел, и людей – не сосчитал, сколько, но немало: кавказцы в основном, но и украинцев хватает.

– Это что же? За людями на танках приехали? – Несколько едко подал из-за куста голос Дмитрий, он Митрий, как его именовал Анисим, или Митрий, как здали его Алексий и Константин.

– Не доложили мне, однако. – В тон ответил Константин. – Но видел, как двоих скрученных привели.

– Так уж, и разглядеть успел? – Усмехнулся Митрий. Он уже проковылял по узенькой тропе и, охая, присоединился к друзьям.

– Так и успел. Укропы умудрились где-то горилки раздобыть, – у Коня, – думаю, – и теперь шатаются по станице аки … – Он одним глазом заметил замершую на подходе Ольгу, и потому только усмехнулся, – Аки белье по Днепру. А чечены в строгости себя держат, – все трезвые, как стеклышко. Кучкуются маленькими группами, по-своему лопочут.

– И что им надобно в наших краях? Давненько не забредали сюда. – Митрий, наконец-то, на скамье пристроился, и постанывать перестал. – Никак, русские отступили?

– А кто их знает? Хотя вряд ли. – Константин зачерпнул ковшик студеной воды, глотнул без меры. – Ух, крепка зараза. Даже слезу выбило. О чем это я? А, о русских. Останавливали меня ребята из «Ахмата», когда уже обратно шел.

– По мосткам шел?

– Вот, дает! Меня уже и Митрий за лоха держать начал. – Никак, обиделся Константин? – Я, как понимаешь, и на большом мосту отсвечиваться не решился, – ползком пришлось. А когда на острова вырулил, вплавь пустился. Рясу чуть не утопил. Так вот мне показалось, крепко стоят, и никуда уходить не спешат.

– А эти? – Митрий уже оценил напраслину своих подковырок и теперь серьезно кивнул в сторону станицы.

– Так, и им негде развернуться. Скучились на базарной площади. Всегда было неясно, зачем здесь станицу в свое время организовали. Разве что, красиво здесь, и Днепр под боком, А так, поля – одни слезы. Огороды – тоже. А, все равно, давно уже мазанки на камень меняют. Получается, – правильно. Все мазанки смыло, когда «Каховку» прорвало.

– Ради пчел, – Мыкола сказывал, – и организовали. – Подал голос Алексий. – А о «Каховке» и в мыслях не было.

– Ради пчел – оно конечно. Богато жили. Знатная у них всегда медовуха была. А теперь, – после «Каховки», – почти все пасеки порушились. – Горестно подтвердил Константин. – Мыколу-то еще пошукать?

– А Крамарь? – Скептически усмехнулся Алексий. – Кстати, а чего ты спросил о нем во множественном числе?

– Так, четверо ведь их: мать, два сына и этот, старший. Ни отчим, ни отец. Он больше по тюрьмам да по ссылкам. А и сыновья не далеко ушли. Особливо – Кукушон.

– Как, как? – Алексий окончательно от работы оторвался.

– Кукушон. Родился он, когда отец очередной срок отматывал. Получив такой «подарочек», возомнил батя, что без него Анна сынка нагуляла, хотя та Богом клялась, что случилось такое, когда она навещала Григория на зоне. Но Потемкин, словно бык уперся: «Не получилось у нас тогда» и в отместку записал сынка на такое странное имя – дескать, подбросила ему кукушка. А парня все Санька да Санек, и выяснилось все, когда при поступлении в школу метрика понадобилась. Григорий к тому времени остепенился как бы, но зато Кукушон на него зуб заимел. Ладно. Вечером дорасскажу. Парит чего-то.

– Погодь – погодь, ты чего такой загадливый сегодня. Что еще за Потемкин?

– Так, Гришку так прозвали, отца, стало быть. Он, к тому же, еще и глаз на зоне потерял, за что ему срок, – третий, кажись, – на зоне порядком скостили. Готов крест-то? Пойдем, что ли? – Константин снова прикрыл дверь, и вернулся к скамейке.

– Куда? Через полчаса дождь начнется. – Авторитетно пояснил Алексий. – Сам Митрий предсказал. Рассказывай, пока время есть. Или что-то хотел?

– Бревна бы еще надо прибрать, пока дождь не начался.

– Так, начинается уже. Долго гулял. – Подставляя под первые капли руки, хихикнула Ольга и показала язык. – Рассказывай уж.

– Вовремя ты, однако, с реки вернулась. Все прополоскать успела? В дом пошли, что ли? – Торопливо прислонив к стене крест, решил Алексий. – Там доскажешь.

– А чего досказывать? К пятому классу Кукушон отбил у ребят охоту дразнить его, но обиду на отца затаил. Григорий тогда на лесопилку разнорабочим устроился, и деньгу неплохую зарабатывал, но семье мало перепадало, если забрать не успевали, – на горилку все уходило.

Константин занес в дом ведро, поставил на скамью, и снова к воде потянулся. – И вот пару лет назад, или больше, – нет, точно, пару. Отправили Гришку с напарниками штабель оправить. Дело нехитрое, – управились раньше времени, а потому на пару – тройку пузырей сообразили, Напарники в шинок, а Гришка в тенечке прилег. Не знаю, почему, – чутье, какое, что ли? – но его вдруг словно вверх подкинуло, и в это время штабель пошел. Гришку только по касательной стойкой зацепило, ничего не поломало. Даже царапин не много. Неделю в хате отлежался, и все. Все, да не все. Злые языки слух распустили, будто бы видели Санька как раз в то время возле пилорамы. Ну, и довели Гришку до белого каленья. Он парня в углу прижал – мол, признавайся, а то хуже будет. А Сенька в ответ: «Хватит меня за дурака держать. Сейчас хоть гроши, но семье кое-что перепадает, а с калеки, что с тебя возьмешь? Лишний рот кормить. Со своими дружками разберись, кому это ты дорожку перешел».

Заскрипел зубами Потемкин, а, как ни мерь, прав Кукушон. Больших друганов у Григория не было, – так, собутыльники, и дорогу он многим перешел, только, вот, многие ли подлянку готовы устроить? Я тогда на лесопилке работал, потому это своими глазами видел. Видел и другой случай. Где-то с месяц прошел. Санек снова на лесопилке засветился. Григорий не стал дожидаться, когда еще что-то на голову свалится, Кукушона за грудки и к штабелю прижал: «Чего опять придумал?». Представляю, что он подумал, когда в живот ствол уперся.

– Да, я тебе.

– Одно движение, и мне терять нечего: выстрелю. – Санек спокойно так сказал, – даже у меня спину захолодило. – Я чего пришел-то. Ухожу я от вас. Матери так и передай.

– Куда? – Оторопел, – вижу, – Гришка.

– В «Азов». Знаешь такой? И запомни. Мать хоть пальцем тронешь, приду, убью.

– Ты, щенок. – Гришка еще крепче грудки сжал.

– Ты не понял? – Санек напрягся, вижу. – Я все сказал. А теперь иди, куда шел.

В станице он еще пару раз показывался, – сказывали, но я его не видел.

– А второй?

– Игорь-то? А Бог его знает? Жив ли, нет ли, не могу сказать. Я и не спрашивал.

– А этот? Григорий?

– Снова сел. А теперь, говорят, выпустили. Тоже в «Азов» пристроился. Сейчас вот здесь появился. А дождь, гляди-ка, всерьез притимился.

– А и не помешает. Все пересохло. Митрий с Ольгой поливать не успевают.

1.

Дождь, и на самом деле, зарядил не на шутку, – день с вечером перемешал.

– Сходить, что ли, за Мыколой еще разок? – Выглянул на волю Константин.

– Сиди-ка на месте ровно. – Отозвался Алексий. – Не хватало еще за собой хвоста привести, или простудиться. – Ага! Нашел-таки две равноценные опасности. – Удивляюсь, что наш скит-москит уже искать не пошли.

– Нечего им тут делать. Поди-ка, станицу еще не всю прочесали? Горилка закончится, – тогда и окрестности начнут шурудить. – Константин заглянул через плечо Алексия. – А что? Хорошим крест получился. Его бы на маковку приспособить.

– Это второй. Как Анисим наказывал. – Алексий поднял крест с пола. – А к тому я уже и табличку прикрутил.

– Прикрутил – это хорошо. – Прогудел Константин. – Пойдем ставить?

– Дождь же. Перепачкаемся только. Когда-то дождь закончится, все же. Тогда и сходим.

2

.

Однако дождь поливал весь день с переменным успехом: то лениво – словно, от нечего делать, то смачно – как будто хотел залить, если не всю землю, то этот забытый богами угол. А к вечеру, к тому же, значительно посвежело. Облачность стала тощей, но дождь, все равно, уже «впрягся в свою работу», старался на совесть, – и в крыше обнаружились многие изъяны.

– Отмечайте протечки. – Указал Алексий. – Дождь перестанет, – перекрывать будем. Заодно и маковку поставим. Давно ведь готова.

Готова-то – готова, да что-то постоянно отводило, да и время, как назло, больно уж неспокойное. Вот и сегодня чтО эту нечисть сюда принесло? А вдруг ломанутся в эту сторону? Тут большого ума не надо: лупанут из миномета – и памяти от Анисимова скита не останется.

С такой мыслью Алексий плюнул на всю работу и лег на, доставшуюся ему «по наследству» от Анисима, лежанку. И только ведь приснул, как что-то грохнуло там, где станица. Громко грохнуло. Так громко, что уши заложило. И сразу же загрохотало так, что и не разберешь, где, – будто бы повсюду. Наверх Алексий поднялся, а там, у окна уже все скучились, и Ольга уши подушкой закрыла, и визжит что есть мочи при каждом взрыве.

– Что тут? – Услышав его вопрос, Алексию тоже место у окна уступили.

– Станица горит.

– Вижу, что горит, а из-за чего?

– Из-за чего? – Переспросил Константин. – Я так думаю, ВСУшники по своим же и лупанули сдуру.

– Хохлы с чеченцами схватились? Или русские?

– Может, и русские. Только откуда им в той стороне взяться?

– Во, еще две летят. – Показал рукой Митрий. – Точно, ВСУшники, – там русских еще не бывало. Хотя, может, и русские. У них теперь ракеты хоть, откуда, и хоть куда, летят. Одни подлянку уготовили, а эти упредили: ударили, как раз туда, где ты танки видел. Ага, теперь, кажись, по «Градам» попали. Ну, сейчас «заскворчит», совсем разнесут станицу.

– А к нам не прилетит? – По-пустому спросил Алексий, и сам тут же ответил. – Глупости говорю. Если они на, – как ты называл? – «Ахмат»? нацелились, то не прилетит.

И в ответ на его сомнения тут же «заскворчало». Громадное пламя взметнулось над станицей, и почти всем почудились дикие крики, хотя, может быть, только показались: никакие крики не способны уже перекрыть канонаду взрывов и автоматных очередей.

Ольга пугливо глянула в раскрашенное пожарищем окно, и вместе с одеялом и подушкой перебралась ближе к Константину, и вскоре притихла в его братских объятиях, – конечно, притихла – это слишком условное понятие, поскольку она, все же, вскрикивала, но уже и она не могла перекричать ни взрывы, ни автоматные очереди.

– Шла бы ты спать. Завтра хлопот много. Все одно, если сюда прилетит, толку от нас никакого не будет. – Алексий как можно ласковей перекричал не, так и далекую, канонаду.

– Страшно. Что мне так не везет-то? – Шепнула Ольга и еще теснее прижалась к Константину

– Только привыкать начала. – И надо вот? Все с ног на голову. – Ольгу от горьких предчувствий уже потряхивало, но не признаваться же в этом. Да, и неизвестно еще, в какую сторону повернется. А повернуться может в любую сторону, уж это-то она знала не понаслышке. Давно ли ее, «Звезду Интернета», пытались грубо затащить в подвал.

«Звезда Интернета», – это так ее Константин зовет, – Ольга была так испугана, что появление Гиганта с большим ружьем, – потом оказалось, что это был крупнокалиберный пулемет, добытый по случаю, – напугало ее почти до обморока.

В таком состоянии Константин и привел ее в Обитель, как именовал их дом Анисим, или скит-москит, как иначе и не называл Алексий. И следом и матери не стало, – Ольге уже донесли, что мать, узнав про тот ужас в подвале, и что единственная дочь пропала, подвинулась умом и от горя вскрыла себе вены. Волей-неволей, надо готовиться к нелегкой жизни, – и Ольга, как могла, готовилась. И вдруг снова все может рухнуть.

На той стороне снова что-то взорвалось, и Ольга звучно, непотребно для ее комплекции и возраста, вскрикнула.

– Живые, – понятно, – на твой визг быстро явятся. – Как бы вкрадчиво проговорил Алексий, поправляя рясу. – А мертвым придется помучиться.

– Там и мертвые есть? – Ольга только сейчас поняла, что, конечно же, есть мертвые. Много мертвецов, – и теперь как спать, скажите?

Два новых взрыва Ольга стоически выдержала, а потом снова началась истерика.

– А когда мы по делам уйдем? – Теперь и Алексий не отказался от мягкого подначивания. – Тогда-то что будешь делать?

– К Дмитрию уйду. – И вдруг встрепенулась. – А куда вы уйдете?

– Ну, мало ли, куда? В станицу, к примеру. Надо же разведать, что и как. – Начал, было, Алексий, слегка призадумался, и Константин моментально перехватил паузу. – К Митрию? Добудишься до него? Тут и пушки не помогут. – Хохотнул Константин. – Он и от моего храпа не просыпается. Пошли с нами. Будешь по дороге песни нам петь. – А что, хорошо я придумал? – И он легонько ущипнул Ольгу за бочок. Его вольность совпала с новой серией взрывов, – и Ольга только вскрикнула заполошно. – Ой, мамочка ридная.

– Так, пойдешь с нами?

– А зачем она вам нужна, если здесь от каждого хлопка обмирает? – Буркнул Митрий, неторопливо сползая со своего наблюдательного пункта, – только для этого и сгодился этот комелек, но обрубок более чем понравился Митрию, и он так решительно отстаивал это приобретение, что давно уже все перестали сопротивляться, хотя, что уж тут говорить? Затащить-то наверх его – затащили, а обратно – что за нужда?

– Я же говорю, будет песни нам петь. Все веселей шагать. – Не унимался Константин. – В тумане далеко слышно. Песен-то много знаешь? Нет? Ну, не горюй, – научим. С картинками – тоже.

– Это какие – с картинками? – Ольга от потрясений, никак, не могла в толк взять, что разыгрывают ее?

– Матюжные, стало быть. – Без хитринки в глазах продолжает Константин. – Знаешь матюжные-то? Нет? Плохо. Совсем не готова ты к жизни, что ни говори.

Ольга и сама понимала, что не готова. Отдала в безденежную аренду тетке двоюродной почти что квартиру. И, что бы ни говорили, отдала свой, вдруг ставшим ненадежным, угол. Отдала и поселилась вместе с бородатыми мужиками на безымянном острове, – да, мать, если бы узнала, вдругорядь на себя руки бы наложила. Ни удобств тебе, ни элементарного благоустройства, ни Интернета, наконец, – а ведь все это было, хотя и старое, проржавевшее, но было, и Интернет был, и выставляла она на всеобщее обозрение свое житие – бытие. Много смекалки пришлось приложить, превращая угол в коммуналке в сосредоточие блеска и шика. Но, все одно, – не готова она, и точка.

Нет, конечно, ее не утруждали работой, и самые вкусные куски еды всегда ей подкладывали, но это, все равно, было не то, и совсем не входило в понятие мечты о заморском принце, да она этому, так, и не научилась.

Ольга грустно глянула на бородатое лицо Константина, тускло освещенное «летучей мышью», но тот только бороду свою рыжую пощипывал.

– Не пойду я. Мне еще поминки готовить. – И, наконец, под взрыв хохота, Ольга догадалась, что, как почти с самого начала повелось, дразнят ее. – Да, ну вас. Спать пойду.

И уже – к Алексию – Я с вами не пойду. Я лучше еду начну готовить.

– Темно еще. А будет день, – будет и пища, – Повторил он любимую присказку Серафимы. «Придет ли она?», – Только подумала Ольга, но уже и страшно не так стало. И, надо надеяться, что Бог не оставит скит без своей защиты. Ольга с трепетной надеждой оглянулась на свою келенку. И почудилось ей, что Анисим тоже оберегает их, присматривая за своим детищем с высоты.

Анисима нет в живых уже сорок дней. Сюда он пришел, когда раскольники, – что стало, – говорят, – привычным явлением, – избили его до полусмерти и выгнали взашей из прихода.

Может показаться странным, но он ожидал этот день с благочестивым спокойствием. Площадку для скита он высмотрел года четыре назад. Хоть площадка-то – и так себе, – каменистая, да только дом и поместится, Зато, островки вокруг, небольшие, но под огороды сгодятся. Пока не начал строиться, не догадывался, что место не совсем удачное: остров оказался огромным плоским камнем, и вместо окантовки узенькая каемка наносного песка. Но лес уже был заготовлен, – а, если так решилось, то на все воля Божья, – и на пару с Митрием срубили клетушку размеров два с полтиной на три, кой-какую печку сложили, два лежака поставили. Так и прожили две зимы, – о летах-то что говорить? А на третью весну сгорела их клетушка. Причину искать не стали, – соорудили шалаш и начали готовить лес для более просторной избушки. К месту подвернулись и беглые Алексий с Константином, и вольные помощники из станицы нашлись, – так что к осени подвели под крышу, – правда, крышу сооружать пришлось второпях, – и она периодически протекала, но это – уже, как-никак, жилье.

Жаль, недолго пришлось Анисиму порадоваться, – вот, уже сорок ден, как его не стало, и обязанности Анисима негласно перешли к Алексию, А какой из него настоятель? Трудник – он и есть трудник, – он и молитв-то толком не знает, и в языке, коим молитвы писаны, ни бум-бум.

Да, и приход здесь так себе: не обзавелся паствой Анисим, – только четыре приблудных трудника и помогали ему сводить концы с концами. А казалось, все у него должно было получиться: и говорил – как по писанному, и люди к нему тянуться начали, и раскольники не дотянулись …. Ан нет же, не пришло, знать, время для его истин.

Что побудило Анисима соорудить на камне приход? – Он не захотел, не умел, не успел, – или какие-то иные НЕ помешали поведать это, – объяснить трудникам?

Наверное, знал, где ставить. Снаряды тебе летают, аки птицы, но еще ни один не упал, ни на стены, ни на вымощенный щебенкой и деревом двор. Впрочем, двора, как такового, и не было. Так получилось, широкая площадка внутри скита, и кельи – вокруг нее, но ярусом выше. И еще одна загадка: пока строили, поверхность камня окончательно раскрошилась в щебенку, – много щебенки, – Вытащить наружу? А какой смысл? Все равно, неровная поверхность получается. Решили проще, подняли воротом песку речного, и ровненько так засыпали, – любо-дорого смотреть. И, хотя ветер пошаливает порой, да так, что песок во рту начинает скрипеть, но это давно никому не мешает.

Вот и сейчас. Константин, он считать любит. Шестнадцать этих американских ракет насчитал, да еще стаю «градов» узрел, а, гляди-ка, ни одна храм не пометила. Конечно, не все над крышей скита летели, и откуда, неведомо, но разнесли … только станицу.

«Как Бог черепаху разнесли»,– оценил Митрий, и, горестно махнув рукой, ушел спать….

– Шла бы и ты, дева, на-боковую. Ничего такого больше не случится. – Алексий, однако, небо не преминул осмотреть. А неба-то и нет. Дождь, как притимился, так и поливает, – на покой не собирается.

– К утру уймется. – Заверил Константин, заметив, как Алексий смотрит на небо, и так же, как и Алексий, высунув руку по локоть под дождь.

– Точно? Значит, часика в четыре собираемся. А сейчас – спать. – Но вместо того, чтобы уйти, Константин почему-то оседлал чурбак Митрия. – Это куда и зачем? – Разом почувствовал неясную тревогу.

– Ладно, до завтрева доживем, там и будем думать. – Алексий отошел от окна. – Я спать пошел. Завтра дел много. И еще бы до станицы дойти.

– А это зачем, спрашиваю?

– Смурно чего-то. Не пришлось бы и нам схрон искать. – Алексий суеверно перекрестился, и вернулся к окну. – К нам им идти резону, как бы, нет, но засветился ты перед, – как его? – Крамарем что ли? Мало ли что, что не поймал, но эти ракеты хорошо, думаю, мозги прочищают.

– Стало быть, перед рассветом и пойдем. – Легок, однако, на подъем Константин.

– Вдвоем? – Алексий так, для проформы, глянул вслед все еще ковыляющему к своей келенке Митрию. Ага, только Митрия с собой и брать.

– Ольгу с собой возьмем.

– А ее-то зачем? – Алексей и запамятовал, что Ольгу только что подначивали. А Она услышала:

– Я же сказала. Мне еще поминки готовить. – И дошло, что понови изводят ее. – Тьфу, на вас. Пожелайте мне добрых снов. Я спать иду.

Алексий, если по-честноку, никак, не ожидал, что будет спать, как говорится, без задних ног, но провалился в беспамятстве, едва коснулся подушки, и очнулся минут за десять до того, когда потащит с него одеяло.

Полежал с минуту, – и понял, что спать улегся наверху, – и здесь пес неопознанной породы не подойдет, а значит, надо самому подниматься.

– А, вы, что, так и не ложились? – Все трое снова у окна застряли.

– Ложились, но. – Константин понови завел свою волынку с подковырками Ольги. – Но слишком уж разные там некоторые вскрикивали. Так вскрикивали да охали! Я уж думал, война началась. – Но Ольга стоически перенесла первую шпильку. Но Константин так запросто разве уступит:

– А потом пристала ко мне: «Давай, поднимай Алексия. В разведку хочу».

Но и эта шпилька пролетела мимо цели.

– Ладно, я, – Так она Митрия ни свет – ни заря подняла, – пошли да пошли. А куда он пойдет со своей-то спиной. Вилюй и тот идти с ней отказался.

– Я Митрия картошку копать звала. – Вот и шпилька, кажется, достигла цели.

– Ночью-то? – Теперь Константин крепко оседлал конька. – А, понял: вы за установками по разминированию собирались. Раз стрельнул, – и вся картошка выкопана. – Но эта снова мимо пролетела.

– Поспала хоть? – Перебил Константина Алексий. – Поспала? Ну, и лады. Посуду проверь, если не трудно. Гости будут.

Ольга согласно кивнула, и вместо того, чтобы ответить на шпильку, тихо прошептала.– А Вилюй всю ночь чего-то под дверью провыл, – по покойнику, словно. – Вот и сейчас снова завыл. Слышите?

– Пойдем – спросим. Перекусим только.

Ну, перекус-то и немудреный: пару кусков хлеба с солью и луком вприкуску.

– Эх! Молочка не помешало бы. – Только разбередил душу Константин. – А теперь долго не пробовать. Не успели спрятать коров своих хозяева, – всех порешили. – И, смачно ухнув, запил хлеб водой. – Перестало там громыхать. Уже где-то с час, как не слышно. Правда, Ольга и сейчас взвизгивала, но, думаю, это для приличия.

– А, вовсе, и не для приличия, а от страха.

– Серьезной девушке сам Бог велел для приличия взвизгивать, и в обморок то и дело падать.

– Скажешь тоже, – где для этого столько приличия набраться?

И, словно в насмешку над ее словами, перед узким окном прошлась длинная крупнокалиберная трассирующая очередь.

– Кто-то еще жив?

– Жив, конечно. – Пожал плечами Константин, и присел рядом с Алексием. – Шестнадцати ракет, думаю, на всех не хватило.

– А еще «Грады». – Напомнил Митрий.

– Думаешь, они там за каждым выжившим с ракетами гонялись? Кто мог, ушли, конечно. Некоторые удрали, – сам же слышал. – И, казалось бы, безразлично глянул на Алексия. – Пойдем?

– Если только для очистки совести. – Алексий и не скрывал, что предложил свою вылазку наобум Лазаря, но. – Да, и глубоко заходить не будем, – не наша это война.

– Так и не пойдем, тогда. – С придыханием проговорил Константин, стало быть, с надеждой.

– Может, и не пойдем. Прав Митрий, – не наша эта война. Опасно следы оставлять. Кстати, а откуда ты про коров знаешь?

– Ну, так ночью выхожу на бережок, а там Прошка Сахаров колготится, – дыру в углу проколупал, и убегли они от мобилизации: кто – куда, а Прошка, стало быть, на кордон. Он и пожаловался за коров.

– Так, мы идем, или нет? – Треп Константина может достать кого угодно.

– Идем, конечно. Нищему собраться, – только подпоясаться. Тебе, Ольга, какой подарок принести?

– Цветочек аленький. – Теперь и Ольга отыгралась на нем.

– Лады. Будет тебе цветочек. – Как-то слишком легкомысленно сказано, и Ольга игру дальше не поддержала.

– На стол что готовить?

– Серафима придет, – тогда и займетесь. Не велик, кабыть, праздник, – особых разносолов не требует. Пока можешь сны досматривать. Митрий, если что, на своем посту уже. Вилюй, где ты там?

А, что – долго собираться? Уже и тропинка достаточно прозрелась, и они, не сговариваясь, – только, молча посмотрели друг на друга, – и открыли тяжелую входную дверь, – презент от кузнеца Мыколы.

Чего не ожидали – того не ожидали, – начисто забыли, что камни и стены за лето изрядно обросли плющом и хмелем, – и тут же получили по маковке, и, если бы только по маковке …. Можно было подумать, что кто-то нарочно плеснул из ведра ….

Теперь появилось веское основание вернуться, но если решили, то решили ….

Они частенько вот так и решали.

Константин на днях вспоминал, когда же он здесь «заякорился». Вспоминал долго, но так получается, что не менее чем на пару лет тянет. Алексий? Этот уже здесь был к тому времени. Так вот за два года немало и земли переворочали, и леса, стало быть, и все – без ругани, с пониманием с полуслова.

Анисим на мозги не слишком капал, трудников тяжкой работой не утруждал, – так и прижились. На бесчисленных островах огороды сажали, силки на зайцев ставили, ну, и на большего зверя когда, – в общем, не голодали.

И кто же думал, что, когда Анисим преставился, словно осиротеют они, – еще долго не станет хватать им бесед длинными осенними да зимними вечерами. Да, и летом Константин не раз ловил себя за «беседами с Богом». Но сейчас, как бы, не о том речь.

Рясы, конечно же, промокли сразу и насквозь, но смысла, возвращаться и переодеваться, абсолютно никакого не было, – впереди столько еще не менее мокрого кустарника, да и тех же плюща и хмеля, что мама не горюй. Тропы как таковой здесь никогда не было, – так, от мостка к мостку, от мостка к мостку, – еле приметная стежка, и ее хватало, поскольку какой-либо надобности расширять ее, как бы, не было. Для ходок в станицу и погожее время годится.

– Вилюй, ты где, лоботряс?

Пес вылез из-под куста на зов Константина, виновато склонив голову, не менее виновато помахал низко опущенным хвостом, и полез обратно.

– Ты куда, лоботряс?

Но навстречу псу выполз, оставляя кровавый след, заяц.

– Ах ты, шельмец! Он же друга своего оплакивал. Это где же его так подцепили? – Константин наклонился над зайчишкой. – Не жилец, пожалуй.

– В станице. Где еще? Повадились капусту воровать, – вот и окучили его. Митрий, выгляни на часок. Тут мясца нам на поминки подкинули.

И, как ни странно, Вилюй, похоже, все понял, тяжело всхлипнул, и потрусил по тропинке в сторону станицы.

– Пошли и мы, что ли?

Пошли, конечно, хотя и понимали, что зря. Поднимался ветер, и с насыщенных водою крон полились нескончаемые потоки. И какую ветку ни тронь, – тут же срывается бодрящий тела душ, только бока успевай подставлять. «И чего это мы? Сейчас бы дома сидеть». Да и спорить не приходится, есть такие люди, для которых временное житье – норма жизни. Их Алексий никогда не понимал и не принимал, хотя и самому нередко приходилось жить в некоем хибарочном состоянии. Лет десять отмотал на флоте, еще пяток – на «северах», теперь вот «скитует». Семьей не обзавелся, но, как ни странно, везде старался устроиться капитально, – даже в бараках и времянках. А потому гулянки под дождем сердцем принимал, но старался избегать подобные «мокрые» дела.

– Вода-то поднялась, гляди-ка, – мостки вот-вот поднимет. – Не к месту прервал его мысли Константин. – Весной не унесло, с «Каховки» вода сошла, на месте заякорились, а сейчас может.

– Когда унесет, тогда и будем мыслить. Загривком чую, что нам скоро отсюда сматываться придется. – Алексий неосторожно зацепил длинную ветку, – ну, и получил с дерева полный окат. – Бр-р!

– Это из-за меня, что ли? – Хоть и не обиделся, как бы, Константин, но и скрывать глоток недовольства в голосе не стал.

– Причем здесь ты? – Алексий от возмущения даже остановился. – Сейчас, – сам же сказал, – хватают любого встречного – поперечного. Думаешь, до нас у них руки не дойдут? Да сейчас у них такое начнется, что нам хоть под свой камень залезай.

– Ага, а мы сами головы из норки высовываем.

– Но и это не главное. Носом чую, мор не сегодня – завтра здесь начнется. Погляди на склон, сколько трупов там валяется. Отвыкли вояки гребаные за собой трупы прибирать. Потому и проверить иду. Но ты можешь вернуться. Тут, все равно, и вдвоем не управиться, думаю, да одному и менее заметно. Не далеко и ушли. – Алексий, тем не менее, взошел на очередные мостки.

– Не о том я. Надо пару мостков по воде пустить.

– Пару, говоришь? Это можно. С большого моста скит не видно, даже если и искать начнут. А начнут, то мы всегда смыться успеем. Было бы, куда.

Предпоследний перед станицей мосток сильней других притоп, и пришлось приподнимать подолы ряс, но и он не помешал перейти на остатний остров. Теперь остается последний мосток перейти, да в гору подняться. С последним-то и пришлось повозиться. Его не унесло, но весь телепается, как живой, – того и гляди, в воду слетишь.

– На обратном пути его по воде и пустим, – все равно, недолго послужит. – И, прихлопнув на лбу комара, Константин добавил. – Если до нас достоит. Третий раз оба, на моей памяти, уносит. А убирать тот бы надо, – Кивнул головой на предпоследний мосток, – чтобы интереса у них вообще не возникало.

– И тот уберем, и этот, – нам бы только до станицы добраться. А там – как Бог даст. Пошли? – Теперь и на Алексия нашла шалая легкость.

– Подожди, – осмотреться надо. Я бы на их месте у этого мостика засаду поставил.

Но засады нигде не было. Зато, бросились в глаза два сгоревших танка.

– Вон, в хате, еще один, а в саду – БМП. Вчера целехонькие стояли. И ВСУшники – вокруг валяются. Один, второй, еще один …. – Повел Константин свой скорбный подсчет. – Да, крепко они по своим дали. Столько техники и людей порушили. – И не успел договорить, – поверх голов прошлась длинная очередь.

– Не по нам, случайно? – «Прижал, было, уши» Константин. – Нет, скорее всего, по Ольге.

– Ерунду-то не пори. – С укоризной показал кулак Алексий. – Получается, не все сгорело?

– Получается. – Константин и сам уже понял, что не то сказал. – Или у жмурика мышцы сработали. Дальше-то пойдем, али нет?

– Если бы я знал. Жутковато что-то среди жмуриков прогуливаться. Да, и самим, как-бы, к их числу не отчислиться.

«Жутковато», – Мысленно согласился Константин. Над станицей все еще чувствуется тошнотворный запах пожарища, и не только чувствуется, но то тут, то там вырываются сизые струйки дыма, хотя открытого огня уже нигде не видно. Но и этого достаточно, чтобы нутро человеческое взбунтовать.

1.

Тем не менее, так, – на «полусогнутых», от хаты к хате, от хаты к хате – почти всю станицу и прошли.

Вымерла станица. Ни вездесущих кур не видно, ни петухи не поют, – пора бы….

Напрасно «разведчики» напрягали уши, – та очередь, похоже, была последней. Даже Вилюя пришлось сдерживать. Даже ….

С этого края станицы трупы тоже попадались, но реже, – хотя край станицы – понятие чисто условное: там, где всегда были шинок и рынок – там и центр, а управа станичная – сбоку-припеку.

Это Алексию объяснять не надо, да Константин не слишком и пытался. Однако, одно пояснение Алексий, все же, выслушал.

– Вот здесь они технику, получается, и скучили. Ну, и, так получается, тут их и «окучили». Отсюда дорога к русским идет.

– Через мост? – Алексий в станице бывал, и не раз, но дальше рынка и магазина, если и хаживал, то с целевым назначением, хотя спрашивал он не о том мосте, что пролегает вровень с крышами домов. – Или здесь и другой есть? – Догадался-таки.

– Есть еще один, но и тот мост, и этот – обветшали уже. Тяжелую технику по ним давно не решаются пускать, а тут еще старая дорога идет. Трубы в воду закопали, землей-гравием засыпали, – любая техника проходит. По весне, конечно, приходится подсыпать промоины. А до большака, где только комбайны да легкогруженые машины пускают, приходится крюк большой делать, но перебираться на ту сторону редко нужда выпадает, – все: и поля, и техника вся – тут обретаются.

Не все понял Алексий: на ту, на эту, теперь и вовсе все перепутается.

– А местные где? Неужели все погибли?

– На небо-то давно смотрел? Рано еще. Время петухов только-только наступает, да и не выпустят сегодня скотину даже те, кто уберечь сумел. Эхма! И сюда тоже ударили. Ни одного домика целого.

– Это уж точно. «Половинчатых» и то не осталось. Дальше, думаю, не пойдем, по головам считать не будем, – много по кустам валяется.

– Ага, можно, если что, к Коню заглянуть, – его хата, на удивление, целехонькая стоит. Горилки-то у нас маловато припасено …. – Константин умоляюще поглядел на Алексия.

2.

– Нет его дома. И я сейчас тоже уйду. Сейчас, думаю, здесь такое светопреставление начнется, что не упаси Боже. Я и то уж вечером всех святых перечислила, – думала, до утра не доживем. – Дородная женщина внимательно посмотрела на визитеров. – Это ты что ли, Константин? Для тебя оставлено, но пока только две бутылки, – выгребли все подчистую ироды, а грошей пожалели. Если надо, Петро еще принесет, к вечеру, сказал, если все утихнет. А вы вдоль ручья спуститесь, кустиками к своей тропе и выйдете. Мокро, но вы, все равно, вымокли уже.

– Выходит, и заводик уцелел? – Догадался Константин.

– Уцелел. – Обрадовалась словоохотливая хозяйка. – По центру только и шарахнули, а хутора не зацепило. Петро ходил, смотрел, все там разнесли: и хаты, и танки ихние, все – до едного, чтоб у них повылазило. Это надо же до чего додумались: Петра – и в ВСУ. И смеются еще, говорят, это хорошо, что одной ноги нет, значит, в плен сдаваться не побежишь, и, чтобы выжить, стрелять хорошо будешь. Завтра за тобой приедут, если бутылью горилки не откупишься. – И пугливо зажала рот. – А вы идите, идите. Могилке Анисима поклонитесь от нас обоих. Если сможем, вечером придем.

Не успели до мостика дойти, как снова впереди что-то сильно рвануло – давненько, однако, не было, – и это дало нужное решение. – Днем еще раз сходим, – ружьишко какое присмотрим. Если, конечно, тут сабантуй не начнется.

А вот и мостик, о котором упоминала разговорчивая хозяйка, – только к воде спуститься.

– Вилюй?!

Но пес уже минут пять, кажется, метался вдоль балки и брехал без остановки.

– Вилюй.– Алексий еще и свистнул для надежности. – На кого это он?

Пес прям-таки вьюном крутился над глубокой балкой, и беспрестанно лаял.

– Домой, Вилюй. До-мой!

Бесполезно.

– Ты что там нашел? – Константин переместился к псу и посветил вниз грозящим угаснуть фонариком. – Погляди-ка. Человек, кажется.

Алексий тоже туда же пробрался, наклонился, и настороженно всмотрелся в черноту балки. – Точно, человек. И живой. – А, когда Константин, дав фонарику «отдохнуть», направил на темное пятно быстро угасающий луч, подтвердил. – Точно, живой.

Почти живой. Но живой.

– ВСУшник?

– А кто еще? В камуфляже. Других здесь не было. Все равно, как-никак – человек. – Алексий уже начал высматривать пути подхода.

– Ну да, человек. – Тихо заворчал Константин. – Сегодня его спасешь, а завтра он тебя из пулемета. – Но на всякий случай поправился. – А может, и нет.

3.

Битый час они добирались до почти трупа, – метров семь-восемь всего по склону, но ноги так и норовят проелозить по хляби, и прокатить по ней любопытствующих. Но солнце уже многообещающе выглядывает сквозь тучи, а станичники не превратили эту балку в свалку, – и то хорошо. Несколько стволиков сухостоя – не в счет, но именно из-за них дверь от туалета все еще держится «наплаву». Да и неистребимый тальник не прочь помочь в этом деле. Как без него? Но он же такое препятствие им организовал, что руки опускались.

– Ты – как? Еще из сил не выбился? – Спросил Константин, – а и спросил-то лишь для того, чтобы вздохнуть пяток секунд.

– Что-то, припекать стало, а так, силы еще есть. – И Алексий тоже воспользовался передышкой, чтобы спину поправить. Ну, и оглядеться вокруг.

Внизу журчит вода, – даже наверху слышно, и дверь угрожающе покачивается. И впечатление такое, что, чем ближе спускались к двери, тем непроходимее тальник становится, – и подлезть – не подлезешь, и одно неосторожное движение, – и дверь, и сами окажутся в воде.

– Подцепить бы дверцу каким-нибудь крюком, а потом вытащить. – У Алексия силы немерено, у Константина – и того больше, – только, как ни ступи, ноги по середину голенища проваливаются в никогда не высыхающие берега.

– Это пойдет? – Константин усмотрел в зарослях метровый железный пруток. – Подойдет? Подожди, – сейчас согну.

Крючок был несколько коротковат, но Алексий кое-как вытянулся, зацепился за «сердечко», и одним рывком вытянул дверь к себе.

– Не урони его, – а то, больно не охота в воду лезть. – И в корне прав ведь Константин оказался: стоило Алексию сграбастать парня в охапку, как дверь шумным веером скользнула вниз, – и снизу тут донесся громкий плеск.

– Погоди, сейчас к тебе спущусь.

– Там стой. Нас вытягивать будешь.

Входило ли это карабканье вверх в «битый час»? – может быть, и за края перелилось? Особливо на время-то не смотрели, да и часы давненько не подводили, – теперь, поди-ка и они подводят.

Если бы кто видел, как они поднимались, – смеху бы было, – однако, если бы не крюк, не поднялись бы, – крюк, получается, две службы сослужил.

Константин сначала, продираясь по вытоптанному ими же следу сквозь тут же соединяющиеся заросли тальника, и заодно пошире вытаптывая тропку Алексию, выбирался выше сам, основательно утверждал ноги, а потом вытягивал к себе Алексия с ношей, – и так до верха челночным ходом.

Выбрались-таки.

– Отдохнем? Или сразу пойдем? Глубоко, однако. – Высмотрел Константин, оставленный ими, след.

– По себе меряй, – теперь тебе его тащить, хотя бы, полдороги.

– Это не мера. Сам-то можешь идти?

– Значит, пойдем без передыха.

– Пошли, однако. С дороги моторы, кажись, прослушиваются. – Никак не хотелось ему встречаться с ВСУшниками, особливо, сегодня. Оба так и не овладели украинской речью сполна. В тот год, когда Константин к скиту пристал, его едва не зацапали из-за русской речи, – пришлось отпор давать. Тех двоих он сумел придавить, но кто-то увидел, и донес. С той поры и приходится скрываться.

У Алексия нисколько не легче вышло, хотя по-украински он и сносно может говорить, когда требуется. Вот только, когда он под раздачу попал, знание украинского языка потребовалось, только большинство говорили по-русски. Да вот внешность у него слишком уж русской оказалась. Предусмотрительной. С этой-то предусмотрительной внешностью он и ушел. А чего не уйти, если голову сложить – Ох как просто стало. Хотел, было, сдаться, – неделю по лесам кружил, – а кому? Чуть снова не попался, когда хотел «сепарам» сдаться.

Кое-как ушел. А тут, на счастье, встретился Анисим, которому, – кровь из носу, – помощник нужен. Так и «заякорились». А чего не «заякориться», если харчи и крыша над головой есть, а военкоматы здесь не появляются.

1.

А парень легким оказался, да, и Константин ростом и силой не обижен, – так с думами до Обители и дошли.

– Эй, хозяева, гостей ждете? – Видимо, ждали, да и Митрия нос от второго моста хорошо просматривался. – Ольга, принимай подарок. Цветочка аленького, извини, не нашли, но и этот в хозяйстве сгодится.

– Мокрый-то какой. – По-женски всплеснула руками Ольга. – Живой ли?

– Нет, мертвяка на себе принес. – Хоть и легок парень, а Константин запыхался-таки. Потому и грубым ответ получился.

– Зачем? – Отшатнулась Ольга, но Константин умудрился еще ее и за бочок, по своему обычаю, ущипнуть.

– Тебе показать. Давно, поди-ка, мертвяков не видывала? – Но он сделал неосторожное движение, – и парень застонал.

– Живой. – Облегченно выдохнула Ольга. – Молодой-то какой.

– Подойдет? А не то, смотри, отдышусь, и замену подыщу. – Почему-то взыграла кровь Константина. – Сухую одежду какую-нибудь ему подобрать бы, – как бы не заболел. А то получится, зря старался.

– Поищу сейчас. – Ольга метнулась в кладовую, но до сухой одежды, похоже, дело не скоро дойдет. Пока Константин неуклюже «проскальзывал» в дверь, парня начало полоскать изо всех дыр, да так, что Константина удивление взяло. – И откуда в таком теле столько желчи набралось?

– Оттуда. Меня вон тоже шатает из стороны в сторону. Сходил бы ты, Константин, за свежей водой. – Почти простонал Алексий, когда рвота у парня передых взяла. – А то я и сам схожу, передохну только чуток.

– Сиди, ходильщик. Сейчас парня на лежанку уложу, и схожу. Ольга, нашла что-нибудь?

– Камуфляжей нет, – церковное только.

– Пока сойдет и такое. А ты заполощи его камуфляж пока, – солнце уже показалось, – так что одежда быстро высохнет.

– Я и постирать могу, если взрываться не будет больше. Сейчас?

– Постирай. – Коротко кивнул головой Алексий. – Только это.– Он вспомнил, как, когда Константин привел ее в скит, она в первый же день предложила постирать им белье. О, какими были ее глаза, когда она увидела, вытащенную из «загашника» гору белья. И ведь со слезами, но всю ее перестирала. Да, и потом, нет-нет, да и займется стиркой. – Готовить-то начала? Ах, да, Серафиму ждем.

– Тогда, пойду, постираю.

– Погоди, надо карманы проверить.

Вот тебе, и проверил. Ничего такого не нашел. Ничего, кроме того, что это, оказывается, – его племянник. Племянник – это хорошо. БЫ. Не похож он на племянника. И фотография на племянника, как помнится, не совсем похожа. Да, и в плену сейчас племянник, как бы, любимый.

Сестра на днях наведывалась, – она и принесла эту новость.

«Может, простое совпадение? Да, нет, все – одно к одному. А фото? Если и переклеили, то профессионально».

– Чего там? – Константин, наконец, закончил обыскивать карманы.

– А у тебя?

– Кроме военного билета и ножа, ничего.

– Когда очнется, ….

– Не скоро, – боюсь, – очнется, Сильно долбануло его, думаю. Укрыть бы его потеплее, – кажется, потряхивать начало.

– Может, и надо, – до костей, поди-ка, промерз. А вот можно ли? – не знаю. Придет Серафима, она и решит. Как бы хуже не сделать. – Честно говоря, Алексий уже не испытывал к спасенному никакого доверия, хоть человеческая жалость все еще перебарывала.

– Ему же холодно. – Ну, вот и бабьи нежности подоспели.

– Конечно, холодно. Всю ночь, наверно, над водой грелся. Там, в кладовке у меня теплушка есть. – Алексий кивнул головой на грубо сколоченный шкаф. – А я пока за свежачком схожу.

– Сиди уж. Я же сказал, что схожу. – Оттеснил его от ведер Константин. – На тебя самого тошно смотреть. Мутит?

– Есть немного. Надышался лишнего, никак?

– Посиди-ка, лучше, на лавке перед воротами, благо, и солнце еще не жжет, но землю греет. За работу не хватайся почем зря. Нам пока и одного вот так, – и выразительный жест у горла, – хватит.

– Могилку бы надо подправить ….

– А то, без тебя не сделаем? Сиди, – Ольга за тобой и за парнем проследит.

– Что за мной следить? За парнем уход нужен.

2.

Не успели, однако, ни Алексий могилку подправить, ни Константин за свежачком сходить. Да, и как тут успеть, если парень-то пластом и скатился с Анисимова летнего лежака, теперь к Алексию перешедшего, а полоскать уже нечем, – все за воротами оставил. Какая-то неведомая сила принялась так изводить его тело, что диву даваться – и то страшно, и неприлично, – даже, Алексий начал, было, уже подходящие молитвы вспоминать. А парень, похоже, свои молитвы то шепчет, то кричит. Страхота лютая, в общем.

– Чего это он? – Хоть разумом Константин не обижен, как бы, но тут не разум нужен. – Молится, никак?

– Разве так молятся? – Ха, молодо-зелено, – а как еще молятся, когда душа на небо просится? Так и молятся, но, все равно, еще раз прислушался Константин.

– Какого-то полковника поминает, а еще малыша. – Константин растерянно оглядел братию. – Огонь на себя вызывает, кажется, точно, огонь на себя. Получается, это русские все-таки влупили им под то самое, не могу.

3.

Он не понимал своего состояния. Не ранен, ни голова, ни руки-ноги не болят, а, все одно, предательская слабость превращает его в нечто, напоминающее растение. А это – самое последнее дело – ощущать ее, и не понимать, что с тобой происходит?

Кто-то сказал: «Я мыслю – значит, я существую». Ну, правильно. Я СУЩЕСТВУЮ. Вопрос: где, и кто я? И где моя память? Она всегда выкидывает коленца. «Оказывается, вот что я помню, значит, не все потеряно?».

Последнее – спорно. С памятью и раньше часто бывали проблемы. Бывали, но когда? Да и бывали ли? – Памяти-то никакой нет.

Бывали проблемы, но бывали и просветления. Когда?

Он напряг ее, свою память, – и боль грозовыми раскатами поднялась откуда-то снизу и заполнила всю голову.

«Когда не болит голова». Это понятно. Сейчас она болит – это факт. Сильно болит, хотя терпеть еще можно.

«А зачем? Ты же умер».

«А это еще что такое? Почему этот противный голос доносится, как бы, изнутри? Я умер?

«Непременно умер», – и под нос подсунули непонятное пугающее видение.

«Так вот оно что? Этого еще не хватало? Но сам же себе и возразил: «А ты чего ожидал? Тебя же предупреждали. Или и это забыл?».

Если предупреждали, то такое забыть не возможно.

Его извлекают из земли, – могилы, стало быть, – подсказывает услужливая память, – …, ну, допустим, – из могилы два монаха. «А почему, только из могилы? Из гроба, наверное? Зачем?».

– «Обмыть, и завернуть в саван. Так делалось всегда».

Тогда, понятно. Монахи – это яснее ясного. Это смерть. Но я же мыслю?

– «Мысли, – кто же тебе мешает. Мысли, сколько угодно, только не мешай им выполнять их скорбную работу».

– Подождите. Меня же закопают.

– «Конечно, закопают. Наверху не оставят».

– Но я же живой.

– «А это – спорно. Вот придет судья, – он и решит.

– Понтий Пилат? – Почему-то, на ум приходит только это имя.

– «Ну, конечно, как только, так сразу, и Понтий Пилат. Думаешь, иных нет?».

Мысли немного путаются, и из памяти вырисовываются все те же монахи.

– Зачем они меня сюда принесли?

– «Излишне сердобольные, – вот и принесли».

– И часто они так?

– «Тебя-то это не должно волновать. Принесли – и принесли. Не твоего ума это дело».

– А если моего? – Но ответа не последовало, а без ответа – какой разговор?

Но, все равно, от проблем с памятью никуда не деться. И все же, почему он помнит только то, что его, настолько же бессильного, куда-то тащили. Нет, несли, – конечно же, несли – на спине два … монаха. Даже один, а второй шел следом. Память этим, разумеется, не заканчивалась, и не с этого начиналась. Или это и не память, вовсе. И монахи – это не моего ума дело….

Наверное, монахи – не из памяти? Он уверен, что там были монахи, он уверен, что его кто-то нес на спине по шатким мосткам, и не по одним, а по веренице мостков, – это как пить дать. Ага! Память расширяется! Ура!

Наверное, он потратил много сил на свою память, поскольку ломота в теле не появилась, зато по все конечностям разлилась еще большая слабость. Надо расслабиться, отдохнуть, и …. А это находка, – «Спросить у девчонки, – уж ей-то нет повода меня обманывать».

И он, словно нечто физическое, воспринял свою первую радость, и тому что, он жив, если родилась такая находка, и тому, что есть девчонка. Он еще не знает, как легко можно убить радость. Стоит только понять, что давно не слышал ее голоса. Где она? Ушла вместе с памятью? И зачем она здесь была? Чтобы обмыть?

Последняя мысль была плохой мыслью. Отвратительной, просто, но это – куда ни кинь, – данность. Наличие большого количества монахов – намек о панихиде, или отпевании, что равнозначно. И это не может быть памятью, его памятью.

«Но я же жив», – он хотел, было закричать, но с языка сорвался только слабый стон. Он хотел помахать рукой, но ощутил полное бессилие тела.

«Неужели они не понимают?», – он рванулся из последних сил, и рухнул … на песок.

«На морском песочке я Марусю встретил, В розовых чулочках, талия в корсете …».

Песок был прохладным, и это принесло, пусть, и малое, но успокоение.

4.

– А чего это у вас человек на земле валяется? – Голос-то у Серафимы, хоть, и не громкий, но братия столько уже нагляделась, что и легкого шепота Кондратий обнимет.

– Курс молодого бойца Ольга с ним проходит. – Ну, вот еще один нашел время, когда шутить.

– А ну-ка, упал-отжался. Это я тебе, Дмитрий говорю.

– Никак, не может он. Упадет – рассыплется. Здорово, Серафима, как Бога тебя ждем. – Подчеркнуто пристрастно поклонился Алексий.

– Так, рановато меня к Богам причислять. Что случилось?

– Что случилось, что случилось? Митрий, как обычно, бревно проглотил. А теперь вот еще и парень .

– Я – про Дмитрия спрашиваю. Вижу, что не девка. Кто он? Откуда? – Серафима, – видел Алексий, – не сводит с парня глаз.

– Кто, – не знаем. Документ на Константинова племянника выписан, но это – не он.

– А чего не спросили?

– Некогда еще. Только-только принесли. Бредит, да с души рвет.

– Откуда принесли? Да, мне, – что? – клещами из вас ответы рвать?

– А мы разве не сказали? Из станицы принесли. Не удержались мы с Константином, на разведку сходили, там его и нашли, в балке.

– Ну? И что разведали? Бой тут был, кажется?

А пауза-то слишком долгой оказалась. И, пока Алексий справлялся с мыслями, к разговору подключился Константин. – Нет больше станицы. И твоего дома тоже нет. Совсем раскатали.

– Сам видел?

– А то, как же? Третий с краю. И снова танк в него въехал. Там и стоит.

– Парень-то что?

– Мы уже в обрат пошли, а Вилюй, словно с цепи сорвался.

– Не знает цепь ваш Вилюй, ну, да ладно, дальше давай.

– Мы его звать, а он перед балкой мечется и гавкает беспрестанно. Глядим, – а там, внизу, людина лежит. И шевелится. Ну, зачекерили мы его, и наверх еле подняли, хотя, – сама видишь, – бараний вес у него. А здесь уже все, что можно, из него выплеснулось.

– Племянник твой?

– Нет, как будто. Я, правда, его уже семь лет не видывал, могу и ошибиться. Хотя, как ошибиться, если у племянника шрам от ножа на левом плече? Гноится, если каверза какая, но в СВУ, все равно, взяли.

– Живой?

– Кто? Племянник? Ранили, а он в плен сдался.

– Знаю это.

– От кого? От Гали? – Но ответа Константин не дождался. – А этот, из каких: из этих, или из тех?

– А шут его знает. Бредит по-русски, по лицу не разберешь, русский он, или украинец. Не кавказец – однозначно.

– Так поднимите его, и укройте теплее.

– Вылечишь? – Все-таки не ожидал Алексий от себя «бабьей нежности», но сорвалась она с губ его.

– Ох! Какой шустрый! Я еще не знаю, что лечить, а он уже в пляс норовит парня пустить. Контузия, похоже, у него, а какая, – время покажет. К поминкам-то все готово?

– Митрий, зайца-то освежевал? Ну, и добро. Сейчас картохи свежей нароем …. Рыбу уже почистили, вчерашнюю, конечно, но испортиться не успела еще.

– А прошлогодней картошки не осталось? Мясо затушить лучше бы с прошлогодней картошкой.

– И эту найдем, – не всю еще съели. Свежей-то, думаю, тоже надо. Лук-подсад созрел, огурцы, помидоры, чего еще надо? А, горилки тоже имеется достаточно.

***

Он остро чувствовал, как его несколько грубовато поднимают, и водворяют обратно, но пока мог только мыслить.

«Теперь-то должны догадаться, что я – живой?».

Догадались, или нет, непонятно, но его укрыли чем-то тяжелым и теплым, так что сразу в жар бросило.

Разговор от него сдвинулся далеко в сторону, и, – он и раньше-то понимал через слово, – а теперь и подавно. И, все же, пришла надежда, что в этой женщине – его судьба, его спасение.

5.

Серафима придирчиво осмотрела припасы, и осталась довольна.

– Что же? Теперь посмотрим вашего гостя.

Ольга уже с ногами взгромоздилась на летнее лежбище Алексия, и заботливо промокала крупные градины пота на лбу парня, но испарина тут же покрывала его бледное лицо.

– Не просыпался еще? И не рвет больше?

– Нет, только стонет иногда. – Ольга попробовала соскользнуть с лежанки, но Серафима решительно придержала ее на месте. – Помощь твоя может понадобиться. Если надумала в медсестры податься, привыкай, – то ли еще будет?

«То ли еще будет? Неужели еще хуже бывает? Лежит человек пластом, пот с него градом льется …, – Что же еще хуже может быть? Ну, если только, что рвота? Или есть еще более страшное? Ой, а я еще застирать обещала …».

Ольга виновато глянула на Серафиму: «А я не ей обещала». – Он будет жить?

– Будет, если захочет.

– Как это, если захочет?

– Бывает и такое.

Но Алексий поморщился в своем углу. – Не пугала бы ты девчонку. На ней и так лица нет.

– Ну, это ты зря. – Сразу же, едва только просунулся в дверь, начал обретать свою игривость Константин. – Нет лица, – нарисуем. Это мы умеем. Правда, подруга?

– Сам ты – подруга. – Моментом огрызнулась Ольга. – Если его нет, то и не нарисуешь.

– А угли на что? И гуталин? Самое милое дело.

Но Ольгой уже старая мысль одолевала. – А как узнаешь, хочет он, или не хочет?

Ох! И развернулся бы сейчас Константин, да Серафима так сверкнула очами, что охальник тут же ретировался, заткнулся, по его личному мнению.

– Придет время, – узнаем. А пока ему сон – лучшее лекарство.

– Ой-Ой–ой! – Ненадолго, однако же, хватило его благочестия. – По стакану горилки на каждый глаз, – вот и все хочет-не хочет.

– Ох! И распустились вы тут, – смотрю, – без Анисима. – Однако прежней строгости в ее словах уже не было, и у Константина отлегло от сердца.

– И не от нас это зависит. – Переключилась Серафима на Ольгу. – Вот скажи, где его нашли? И почему он там очутился?

Ну, даже до таких вопросов Ольга еще не дошла, – не сподобилась она на это. Да, и это-то слово она от Анисима впервые услышала. Да, и вопросы Серафимы ее только сейчас заинтересовали, а так, – ну, нашли и нашли.

– Константин, а все-таки как его нашли?

– Как-как? Просто. Конева жинка нас вдоль балки отправила, поскольку в станице движуха вот-вот начнется. Мы Лоботряса – домой звать, а он, как заведенный, гавкает куда-то в балку, и круги наматывает …. Глядим, а над балкой чоловик на двери от туалета лежит. Ну, вытащили мы его. – Вдругорядь по одному и тому же месту Константин не стал ходить. Добавил только, что ни одного слова от него не услышали.

– И что? Ни одного слова не сказал?

– Не. Только пару раз про Ольгу спросил?

– Что-о-о? – Ого, даже Серафиму из себя вывел!

– Ничего, конечно. Да, он всю дорогу проспал. Солдат спит – служба идет.

– Поняла. Сегодня у Константина – «сухой» день.

– Для ухи еще и рыбки наловить надо.

– И рыбка ловлена. Не так ли?

– В уху мелкая рыбешка понадобится, а ее-то и нет.

«Вот, так-то вам. Стало быть, «сухой» день отменяется. Даже чисто символический».

– А что с парнем делать будем? – Все же, «вильнул в сторону» Константин.

Серафима вздернула плечами. – Лечить, если болен. Руки, ноги, – понимаю, – целы, а за остальное так, сразу, и не скажешь. Да, у меня, даже, простейшего градусника с собой нет. Температуру вот рукой приходится мерить.

– А что, температура?

– В пределах нормы, но мне не нравится, что его лихорадит временами, и холодный пот гонит. Но придется ждать, когда очнется.

– И долго ждать? Может, он, вообще, не очнется? Может, он в кому впал? Бывает же такое?

– Бывает. Я и говорю, не торопите меня. Давайте к поминкам готовиться.

– Рано, ведь, еще. Успеем. Если в станице движуха не начнется. А начнется, то и не до поминок будет.