Корсар

Глава 1 Роджер

Когда жизнь катится в пропасть – улыбайся. Даже, если нет повода. Особенно, если нет повода. Пусть другим кажется, что у тебя всегда всё хорошо, так проще. Боль нужно запечатывать внутри, выжигать калёным железом. Главное, не расплескать. А ещё очень важно не забывать тех, кто возил мордой по асфальту и втаптывал в грязь. Им тоже нужно улыбаться, чтобы бдительность усыпить, да только не забыть бы харкнуть в наглую рожу перед тем, как раскроить череп о бетонную стену.

В моём пустом и стылом доме тишина, и лишь мерный стук часов напоминает ещё, что жив. Пока ещё могу слышать, вижу что-то, пусть и одним глазом, и даже иногда что-то чувствую. В большом окне отражается ночное небо, но сквозь защиту стеклопакета не пробивается ни единый звук. Мне мало воздуха, я задыхаюсь, но нет ни сил, ни желания подняться и хотя бы высунуть голову в форточку.

А может, вылезти в окно, перевеситься и сигануть к чертям собачьим вниз? Грехи утянут в адскую бездну, в которой мне самое место. Многих из нас там заждались, а мы всё не дохнем и не дохнем. Так, быть может, ускорить этот момент?

Боялся ли я когда-нибудь смерти? Не помню. Терять страшно, умирать самому часто даже не больно. Так чего тянуть? Именно сегодня, в день рождения оборвать все нити раз и навсегда? За той чертой меня многие ждут, чтобы в глаза посмотреть, вот и получат такую возможность.

В детстве я верил, что всегда буду жить правильно, честно. Принципы, воспитание, образование… всё это было таким привычным, единственно верным. Но потом жизнь сломала пополам, перекрутила через мясорубку, расплющила и, пропустив через горнило, выплюнула в большой мир другим человеком. Годы боли и беспросветной тоски, когда бился о стену головой, лишь бы снова живым себя почувствовать, всё это изменило хорошего мальчика Родиона Мещерского, похоронив его под толщей грехов и неверных решений.

Многое бы отдал, чтобы прожить жизнь иначе, но прошлое невозможно изменить. Всё содеянное так и останется лежать каменной плитой на совести, а мне лишь остаётся с этим мириться и стараться пореже вспоминать, чтобы не был так велик соблазн пустить себе пулю в лоб в такой день, как сегодня.

Подношу дрожащую руку к лицу и поправляю повязку, закрывающую пустую глазницу. Я мог сделать операцию, вставить протез и быть похожим на почти нормального человека, но моё увечье – извечное напоминание о том, что пришлось пережить однажды. И эту память не променяю ни на что.

Поднимаюсь на ноги, а затекшее тело покалывает тысячей иголочек. Боль немного отрезвляет, и я иду на кухню, где в холодильнике, кажется, ещё оставалась какая-то жратва. Вдруг мобильный – адское изобретение – оживает, оглашая тишину громыханием басов. Не знаю, кто это и знать не хочу. Единственное, о чём мечтаю сейчас – пожрать, а всё остальное пусть проваливается в жерло вулкана. Но противная железка не замолкает, точно кто-то намеренно собрался свести с ума своей настырностью. Ну и чёрт с ними, пусть хоть посинеют с телефоном в руках.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем у абонента на том конце линии лопается терпение. Усмехаюсь и достаю из холодильника тарелку с холодной курицей, майонез и какой-то, явно подозрительный, салат. Сдохнуть в свой день рождения из-за просроченной жратвы? О, это по-нашему. Зато весело. Гораздо веселее, чем валяться с пробитой башкой на асфальте. Эпично даже.

Расставляю тарелки на широком подоконнике, сам забираюсь на него с ногами и принимаюсь за трапезу. Очень праздничное меню, ничего не скажешь, но идти в магазин отчаянно лень. У меня хандра и депрессия, день рождения и кризис среднего возраста. Я имею право на это хотя бы сегодня. Нужно было, что ли, торт себе какой-нибудь купить. Или там пирожное. Пучок свечек зажёг бы, воткнул в центр и смачно задул. И смех, и грех, в самом деле.

Когда с едой покончено, понимаю, что не наелся. Спрыгиваю с подоконника, открываю шкафчик, где хранится арсенал спиртного, и наливаю себе половину стакана коньяка. Алкоголь обжигает пищевод, заставляет кровь бежать по венам быстрее, а в голове приятный шум. С каждым глотком вроде бы уже и не так паршиво на душе. И не хотел же сегодня пить, но внутри что-то так отчаянно болит, что по-другому не справлюсь. Можно, конечно, поехать к друзьям, позвать сюда кого-то, да только этот день – единственный в году, когда совершенно никого не хочу видеть. Просто не хватит сил и выдержки болтать о всякой ерунде или слушать тосты в свою честь. Лучше уж так, одному в пустой квартире, чем портить постной рожей кому-то настроение. Иногда и мне нужен отдых и крохотное личное пространство.

Беру телефон, смотрю список пропущенных и убеждаюсь, что внимания моего усиленно домогался Карл. Белобрысый гад ещё тот любитель капать на мозги в этот день. Они с Викингом вообще слишком упорны в деле возвращения мне душевного покоя. И ведь знают, черти, то, что другим неизвестно, в чём никогда не признаюсь даже под страхом смерти, от того и боятся, что слететь с катушек могу. Но я давно научился контролировать себя, потому им не о чем беспокоиться. Наверное.

Нахожу в списках контактов ближайшую пиццерию, где в любое время дня и ночи привезут всё, что съесть готов. Диктую милой барышне свой заказ: большую пиццу с беконом, салат с креветками и вишнёвый пирог. Праздник всё-таки, мать его. После обещания в течение часа доставить заказ, кладу трубку, но она оживает вновь, расчерчивая экран словом «Папа». На секунду зажмуриваюсь, борясь с желанием не отвечать. Мы во многом виноваты друг перед другом, но сегодня не время меряться обидками.

– Сынок, – выдыхает старик в трубку, а по голосу понимаю, что чуть не плачет. Сентиментальным стал на закате дней, почти трогательным. – Ну, я тебя поздравляю, родной.

Вдруг оживают непрошеные воспоминания, когда я ждал вот таких слов в далёкие шестнадцать, но так и не услышал.

– Спасибо, – говорю, а у самого ком в горле.

– Ты у меня уже совсем взрослый, – сентиментальничает папа, а я криво улыбаюсь. – В общем, сынок, пожелаю тебе только здоровья и семьи. Всё-таки страшно одному на старости лет оставаться.

«Семья»… таким странным кажется это слово. Будто однажды кто-то невидимый твёрдой рукой прочертил жирную линию, отделяющую меня от всего, что с этим связано. Но я нашёл отличную альтернативу – друзья. Они моя семья, мой оплот и спасательный круг, другого и не нужно.

– Потому ты и женишься каждый год, чтобы одному не быть?

– Родя… – смеётся отец, а в смехе так и сквозит самодовольство. – Я отдельная песня, а о себе подумай. Впрочем, это просто пожелание и жирный намёк, что не отказался бы от внука. Ты же у меня единственный, так уж вышло, потому только тебе мою жизнь на старости и украшать.

Иногда я жалею, что единственный у него, а бывает, сержусь, что вообще однажды родился.

– Внуками?

– Ну, дети же у нас цветы жизни? Вот и укрась жизнь старика маленьким букетиком.

Хохочет, балагур престарелый, а я сжимаю трубку так сильно, что ещё немного и расплющу. Дети, жёны, быт… однажды я ведь твёрдо решил, что эта песня не про меня. Кому я нужен с ворохом прошлых грехов, изувеченной рожей и образом жизни? Где эта отчаянная женщина, согласная провести остаток дней с таким как я?

Некоторое время ещё треплемся о всякое ерунде: моём новом мотоцикле, его новой жене, а когда раздаётся звонок в дверь, прощаемся, и я отбрасываю на диван телефон. Надеюсь, это курьер, потому как прошло уже явно больше часа. А ещё облегчение испытываю, что нашёлся повод прервать разговор, потому что, как бы мы ни хорохорились друг перед другом, прошлое отпустить так до конца и не получилось. Сделать вид, что простил легко, улыбаться при случае не сложно. Из сердца боль вырвать с корнем, порой, непосильная задача.

Распахиваю дверь и смотрю на худого парнишку в фирменной кепке с эмблемой пиццерии, в тоненькой ветровке, синих джинсах и потёртых конверсах. В руках большая плоская коробка с пиццей, а сверху несколько пластиковых боксов поменьше. Такой задохлик, святая покрышка.

– Доставка пиццы! – рапортует высоким голосом и поднимает на меня взгляд зелёных глаз. Всё его лицо покрыто яркими веснушками настолько густо, что вызывает невольную улыбку. Смешной парнишка… или всё-таки нет?

Секунду всматриваюсь в лицо и доходит, что это девушка, без вариантов, даже голову готов на плаху положить. Интересно, она хоть совершеннолетняя? Или нынче и детский труд в почёте?

– Отлично, давайте сюда, а то ещё надорвётесь.

Она кидает на меня задумчивый взгляд, но с ношей расстаётся с явным облегчением. Пока несу коробки на кухню, размышляю о том, что такой худышке не мешает плотный ужин. Может, уговорить остаться?

– Я Родион, кстати, но лучше Роджер.

Девушка хмурится, но молчит. Чувствую досаду на самого себя, что аж впору зубами скрипеть. Вот какого чёрта я удумал знакомиться? Делать больше нечего?

– Распишитесь, пожалуйста.

Протягивает какую-то бумажку, отводя взгляд, а мне хочется снять с неё эту дурацкую кепку и понять, какой именно оттенок рыжего имеют её волосы. Ярче, чем у меня? А глаза? Такого зелёного цвета никогда не видел, точно два изумруда на свету переливаются. Изумруда? Переливаются? Я серьёзно?

Отдаю деньги, девушка пересчитывает и кивает. Все эти манипуляции занимают не больше минуты, а у меня внутри что-то отвратительное шевелится, когда она снова взгляд на меня поднимает. Она кажется юной, совсем ещё ребёнок, а в глазах такая боль мелькает, грусть затаённая.

Чёрт, я старый извращенец, наверное, но почему-то захотелось схватить её за плечи, тряхнуть хорошенько и рассказать заставить. Что так тревожит, что несчастной настолько делает? И почему меня вообще это волнует?!

– Приятного аппетита! – выкрикивает, как пионер на линейке, поворачивается спиной к двери, и я вижу, что её волосы, собранные в густой низкий хвост, того красивого оттенка красного золота, который на солнце огнём горит.

Чужую мать, я же никогда не любил рыжих. Да и эта девочка… куда я суюсь? Ей лет восемнадцать на вид… а мне? Сорок два, чтоб они все сгорели дотла, годы эти.

– Эй, постой!

Вздрагивает, но не поворачивается.

– Как тебя зовут?

– Это неважно, – отрицательно машет головой, кидает на меня испуганный взгляд и распахивает дверь. – Всего доброго.

И выбегает из квартиры. Стою несколько секунд, пытаясь понять, что вообще происходит. Это, наверное, алкоголь или странное выражение в зелёных глазах девчушки. Слишком много отчаяния, до боли в сердце. Жалость – нет, сочувствие – шевелится внутри, а я, чёрт возьми, не люблю, когда кто-то несчастен.

– Да постой же ты! Не убегай! Я ведь не причиню тебе зла!

Но девушка уже семенит вниз по лестнице, словно могу обидеть чем-то. Наверное, напугал трепетную лань, но ведь я не виноват, что такой. Вернее, виноват, конечно, но об этом сейчас не время и не место рассуждать.

Хватаю ключи, захлопываю дверь и бегу за девушкой. Хочется догнать и узнать, что её так испугало. Неужто моя рожа?

Когда выбегаю на улицу, до слуха доносится звук мотора. Оборачиваюсь и замечаю отъезжающий крошечный мопед, выкрашенный в глупый жёлтый цвет. Ещё эмблема сбоку «Долина вкуса».

– Постой!

Пытаюсь нагнать велосипед с моторчиком, да только удача явно не на моей стороне. Мопед набирает скорость и скрывается за поворотом, а я останавливаюсь, понимая, что не имею права бегать за ней, пугать не должен. А боль во взгляде, и худоба до прозрачности? Так какое мне дело до этого?

Но где-то внутри рождается предчувствие, что встретимся ещё и очень скоро. А своей интуиции я привык доверять.

Глава 2 Ева

Это был последний заказ на сегодня, и от мысли, что скоро смогу выспаться, становится легче на душе. Завтра снова придётся крутиться как белке в колесе, но пока об этом стараюсь не задумываться. Будем решать проблемы по мере поступления, так гораздо проще.

От здания «Долины вкуса» до моего дома рукой подать, потому оставляю мопед на парковке, быстро отдаю деньги в кассу и закрываю смену. Выйдя на улицу, вдыхаю полной грудью душистый ночной воздух и улыбаюсь. Хорошо-то как!

– Ева, подвезти, может быть? – спрашивает Игорь, наш второй повар, одновременно со мной закончивший рабочий день. Окидываю взглядом его высокую стройную фигуру и улыбаюсь. Он хороший парень, только у меня совершенно нет времени для отношений. Да и утруждать никого не хочется.

– Нет, спасибо, мне же совсем недалеко.

И, махнув на прощание, ухожу.

– Слушай, – догоняет меня, когда уже успела пройти несколько сот метров, – может быть, нам сходить куда-нибудь? Вместе.

А может быть, махнуть на всё рукой и отправится в ночной клуб или ещё куда с Игорем? Он давно уже всячески намекает, что небезразлична ему, но нет, не хочу. Во-первых, сердцу не прикажешь, а, во-вторых, в моей жизни и так всё слишком сложно, чтобы ещё и романы крутить. А есть ещё и третья причина, в которой неловко признаваться даже самой себе: мой скудный и очень практичный гардероб не предназначен для культурных походов и романтических свиданий.

– Не думаю, что это хорошая идея, прости.

– Если передумаешь, только скажи! – доносится вслед, а я ускоряю шаг.

Чем ближе подхожу к своему дому, тем темнее становится. Лампочки в уличных фонарях постоянно перегорают из-за скачков напряжения, потому их даже вставлять перестали, толку всё равно ведь никакого. Из-за этого ходить одной опасно, но других вариантов всё равно нет. Вот и приходится каждый раз надеяться на удачу и то, что кто-то сверху хранит меня от пьяных отморозков, которых могу встретить на пути. А что ещё делать?

Когда до спасительного тепла дома остаётся всего ничего, какой-то шорох привлекает внимание, и сердце в груди делает кульбит, стремительно падая вниз. Ускоряюсь, но звук чьих-то шагов приводит в ужас. Главное, не оглядываться по сторонам, чтобы не стало ещё страшнее. На часах далеко за полночь, и понятия не имею, кому пришло в голову гулять так поздно. Может быть, кто-то, так же как и я возвращается с работы, а

я тут паниковать удумала? Держусь за спасительную мысль, как за соломинку, но тревога накрывает с головой. Что если это маньяк, насильник, убийца? Что тогда делать?

Я уже мчу на полной скорости, задыхаясь, как вдруг чья-то рука хватает меня за предплечье, а я вскрикиваю от неожиданности и боли, что причиняют сильные пальцы незнакомца.

– Тише, тише, девочка, – доносится до слуха шипение, а у меня ноги немеют от ужаса. – Будешь умничкой, ничего с тобой не сделаю.

Меня волокут в уединение вонючего закоулка, подальше от случайных прохожих, а я пытаюсь вырваться, но тот, кто решил познакомиться со мной таким экстравагантным образом сильнее в разы. От него не вырваться, как не брыкайся, но я не могу позволить себе перестать орать. Может быть, хоть кто-то услышит, выйдет на помощь, прогонит этого человека? Острая боль пронзает затылок, когда меня прижимают к стене. Цепкие пальцы сжимают подбородок, фиксируют голову, а чужое дыхание шевелит тонкие волоски на шее. Он совсем близко, но из-за темноты не рассмотреть. Замираю на одно бесконечное мгновение, когда пальцы проводят по линии скул, поглаживают. Эти прикосновения можно назвать нежными, и от этого выворачивает наизнанку. Пытаюсь вырваться, брыкаюсь, лягнуть побольнее стараюсь, да только всё бесполезно: урод держит крепко и отпускать, по всей видимости, не собирается.

Мамочки, как же страшно, до тошноты и головокружения.

– Какая красивая девочка, – шипит на ухо, а я вздрагиваю, когда он проводит языком по моей шее. Влажный след обжигает хуже кислоты, а я всхлипываю, потому что понимаю: это конец. Сейчас меня изнасилуют, растерзают, убьют. И смерть, кстати, не самый худший вариант. – Сладкая такая, как конфетка. Так бы и съел.

– Отпустите, – хриплю, а жгучие слёзы текут из глаз. Ногой пытаюсь задеть мужика, но он лишь крепче сжимает пальцами моё лицо, а телом наваливается сверху, припечатывая к холодной стене. Коленом раздвигает мои ноги, а свободной рукой забирается под куртку. – У меня есть немного денег, телефон. Я всё отдам, отпустите.

Мне противно от самой себя, но мозг соображает плохо, и я умоляю этого подонка, не бросая попыток вырваться. Руками бью по широким плечам, чем вызываю тихий смешок. Он играет со мной, полностью уверенный, что никуда не денусь. Я, распластанная на стене, сжатая в тиски чужих объятий, слабая и безвольная при всём своём жгучем стремлении – не смогу вырваться.

Когда ветровка задирается выше, а холодные пальцы блуждают под тонкой футболкой, мужик смеётся, и этот противный каркающий звук наждаком по нервам. Господи, за что мне это? Я же никогда никому не сделала ничего плохого.

А ещё одна мысль раненой птицей бьётся в черепной коробке: если будет насиловать, пусть хоть вырубит, а потом убьёт. Это почему-то мне кажется самым лучшим вариантом.

– Поверь, милая, твоих денег не хватит, чтобы рассчитаться со мной. И лучше бы тебе не дёргаться, потому что моей доброты надолго не хватит. Ты же не хочешь, чтобы твоё нежное тело украсила парочка симпатичных надрезов?

От этих слов, сказанных ласковым, даже нежным тоном кровь стынет.

– Что вам нужно от меня? – Может быть, хоть разговором, вопросами отвлечь получится? И кто-то пройдёт мимо, напугает извращенца, и тогда вырваться смогу.

– От тебя мне ничего не нужно, – отпускает подбородок, чтобы в следующее мгновение сжать мою шею. Нет, несильно, но весьма ощутимо, словно власть свою демонстрирует. Всхлипываю, когда пальцы второй руки, блуждающие по обнажённой коже, достигают пуговицы на брюках. – Хотя нет, вру. Тебя бы я трахнул с огромным удовольствием, прямо здесь. Так, чтобы у тебя голос сорвало от криков, но не время. К сожалению.

Наклоняется к моему уху и чуть прикусывает мочку, от чего спазм отвращение скручивает тело. Он такой сильный, что легко сделает со мной всё, о чём говорит, а после этого только в петлю останется.

– Ты же Ева, правильно? – тяжело дышит, но пуговицу не расстёгивает. – Ева-а… имя такое красивое.

– Да, – пытаюсь кивнуть, но не выходит, настолько крепко меня держат. – Мы знакомы?

– А хочешь? – смеётся, а у меня мороз по коже. – В общем, так, красотка. Передай своему брату, что свои обещания нужно выполнять. Запомнила?

– Да.

Смысл его слов доходит не сразу, а когда понимаю, по чьей вине со мной это произошло, горло сжимается. От отвращения и ненависти, жалости к себе и отчаяния.

– Вот и славно. Тихо-тихо, не плачь, красавица, – снова целует в шею, туда, где бьётся пульс, а я вздрагиваю. – Пусть позвонит по известному ему номеру как можно скорее, а иначе хуже будет.

Отпускает так же резко, как до этого схватил, и через секунду исчезает, а я пытаюсь отдышаться и хоть немного в себя прийти. Перед глазами плывут радужные пятна, но паника постепенно отступает, заменяется злостью, яростью даже. Артём! Снова куда-то вляпался, и из-за этого меня кто-то лапал только что в тёмной подворотне. Ненавижу! Ведь просила взяться за ум, но этот придурок снова нашёл проблемы на свою голову. И на мою заодно.

Злость кипит внутри и клокочет, и я бегу к дому, если эту полуразрушенную халупу можно так называть. Хлипкий забор, который может рассыпаться от любого дуновения, прохудившаяся крыша, щели в оконных рамах. Но это хоть какой-то, но кров, пусть и мало подходит для званых ужинов и уютных вечеров у камина. Просто однажды мне стало всё равно, где жить, главное, чтобы всё было тихо и спокойно, однако мой братец так не умеет.

Распахиваю входную дверь, но в доме тихо и безжизненно. К нам не ходят гости, мы не устраиваем праздников, и родственники из далёких деревень не навещают сироток в большом городе, потому что некому навещать.

– Артём, ты дома? – кричу, скидывая конверсы у порога. Вешаю ветровку на гвоздь и иду искать брата. Надеюсь, он дома, но в ответ тишина. Где он ходит, почему его ищут какие-то странные люди? Что он им обещал и не сделал?

Сердце сжимается от тревоги. Мы с Артёмом рано остались без родителей, привыкли рассчитывать только на себя. Но несколько лет назад брат сильно изменился: начал водиться со странными личностями, пропадал ночами, а когда возвращался утром, от него пахло алкоголем, а в глазах горел странный огонёк. На все вопросы лишь отшучивался и отмахивался, а ещё любил повторять, что скоро, буквально на днях мы заживём прекрасно. Сначала я верила, надеялась, но очень скоро поняла, что всё это напрасно. И пошла работать сразу после школы, потому что жрать хотелось сильнее, чем учиться.

Меня до сих пор сотрясает крупная дрожь, но о чужих руках на своей коже, влажных противных поцелуях стараюсь не думать. Ещё успею нарыдаться, побиться головой о стену, а пока нужно найти брата. Где он ходит, когда так нужен? Достаю телефон, раз за разом набираю номер Артёма, но безуспешно: мобильный брата выключен, а сам он неизвестно где ищет новую дозу острых ощущений.

Кто был этот человек, что хотел от Артёма? Тысячи вопросов, на которые мне самой ответов никогда не найти, хоть в лепёшку расшибусь. А может, брата убили уже? От этой мысли становится так больно, что дышать невозможно. Несмотря ни на что, люблю этого дурака. Он хороший человек, непутёвый только. И пусть старше на пять лет, иногда ведёт себя хуже ребёнка.

Я давно уже поняла, что брат – так себе надежда и опора, потому и работаю столько, что порой забываю жить. Но я чувствую ответственность за него, как бы это странно ни звучало. Один он пропадёт.

Захожу в кухню, щёлкаю выключателем, и тусклый желтоватый свет, висящей под потолком лампочки, заливает крошечное помещение. Пустота и гора немытых тарелок в мойке. Артём – свинья и с этим бесполезно бороться. Вздыхаю, ставлю чайник и присаживаюсь на невысокий табурет. Распускаю волосы, и они ярко-красным водопадом падают на плечи. Кожа до сих пор хранит следы прикосновений того урода и сейчас, когда оказалась в стенах дома, напряжение спадает, и до меня медленно, но уверенно доходит смысл всего произошедшего. Руки дрожат и покрываются мурашками, а перед глазами мелькают картинки того, что он мог сделать со мной, только пожелай. Страшно.

Скрипнуло что-то за окном, а я вздрагиваю, точно выстрел услышала. Шаги, отблески света, шипение. Вскакиваю на ноги и хватаю с плиты тяжёлую сковородку. Перехватив поудобнее за длинную ручку, застываю, готовая размозжить череп любому, кто решит подойти. Нет уж, больше никому не позволю лапать себя без разрешения, сдохнуть лучше.

Стук входной двери, а внутри радость и облегчение от того, что это брат вернулся, но лучше перестраховаться. После недавнего инцидента осторожность не помешает. Замираю, затаив дыхание, а руки, сжимающие сковородку, дрожат.

– Ева? Ого, – смеётся брат, зайдя в кухню. – Опусти сковородку, это я.

У него на лице довольная улыбка, а мне стукнуть его хочется всё сильнее, но своё "оружие" всё-таки опускаю.

– Где ты был?

– Гулял, – пожимает плечами и запускает руку в порядком отросшие волосы.

От его спокойного тона и улыбки на лице взрываюсь. Не могу смириться, что он так спокоен сейчас, задыхаюсь от несправедливости и обиды.

– Гулял? А ничего, что меня недалеко от дома какой-то упырь поймал и лапал, потому что ты там что-то кому-то задолжал?! Ты слышишь? Меня чуть не изнасиловали только что!

Выпаливаю на одном дыхании, а глаза Артёма округляются. И без того бледное лицо становится белее мела. Одним длинным шагом преодолевает разделяющее нас пространство, сжимает в объятиях и в макушку целует. Ощущаю, знакомый с детства аромат, и слёзы текут из глаз. Мне

так хочется снова почувствовать себя маленькой, беззащитной, а не весь этот мрак, в котором жить вынуждена.

– Евочка, прости, милая моя, – бормочет, сжимая до хруста в рёбрах. – Обещаю, что всё теперь точно будет хорошо. Веришь мне?

Не верю, но молчу. Я столько раз слышала эти обещания, что уже и неинтересно. Резко вытираю слёзы, потому что надоело плакать.

– Я нашёл способ заработать деньги, много денег, – заявляет, отпустив меня. Чайник закипел, и свист режет по ушам. – Скоро всё будет хорошо.

– Тёма, может быть, просто на работу устроишься?

От этих слов брат морщится, будто гадость съел. Работать он не любит, иначе не лазил бы ночами в поисках неприятностей.

– Обязательно устроюсь, но чуть позже, – улыбается, наливая в чашку кипяток.

– Тебя просили позвонить по какому-то известному номеру.

Артём дёргается, кривится и старательно помешивает сахар в чашке, не глядя на меня.

А я присаживаюсь на стул, смотрю на суетящегося брата, и такое бессилие наваливается бетонной плитой, что даже шевелиться не хочется.

Глава 3 Роджер

– Снова от поздравлений прятался целый день? – Викинг ставит передо мной бутылку пива, прячет улыбку в русой бороде и снова принимается за работу. – Как маленький, в самом деле.

Делаю большой глоток, а Викинг продолжает перебирать бумаги на своём рабочем столе, сосредоточенно вглядываясь в цифры отчётов и буквы докладных записок. Такой серьёзный, когда с головой в дела “Бразерса” ныряет, до неузнаваемости меняется, превращаясь в грозного босса, от одного взгляда которого у многих подчинённых поджилки трясутся и голос пропадает. Но я-то знаю, каким он бывает, когда не поглощён процессом управления.

Пью пиво и молчу, потому что Вик и так знает ответы на все свои вопросы. Нам давно уже не нужно что-то друг другу объяснять или доказывать, как-никак тридцать, мать его лет, знакомы. Это же целая жизнь взрослого человека. Столько вместе пройдено, столько пережито: огромная радость и всепоглощающее горе, когда душа рвётся на части, а от бессилия лишь кулаки до хруста сжимаешь и лупишь ими стену, пока костяшки в фарш не превращаются. Мы через многое переступили, неизменно оставаясь рядом, часто жертвуя всем во имя чего-то большего, но дружба наша во все времена – превыше всего.

– Карл вчера наяривал, неугомонный наш, – произношу, делая ещё один глоток, а Викинг вскидывает на меня льдистый взгляд и ухмыляется. – Каждый год одно и то же. И чего ему спокойно не живётся?

Этот вопрос тоже из разряда риторических, но Викинг откидывается на спинку высокого “директорского” кресла, смотрит поверх моей головы, поглаживая бороду. Он всегда так делает, если задумывается слишком глубоко или высказать пытается то, о чём молчать привык.

– Сам понимаешь, он чувствует за собой вину, просто выражать это не умеет. Рефлексирует, душу себе травит, так что смирись.

Как будто у меня есть другие варианты. Мы слишком взрослые мальчики, чтобы суметь измениться, потому приходится мириться с придурью Карла, он же с моей мирится.

– Да я уже давно смирился, – пожимаю плечами и встаю на ноги, чтобы размять затекшую спину. – Но Карлу ничего не объяснишь. Вбил себе в голову, что из-за него я свой день рождения не люблю, не докажешь.

Вик бросает на меня долгий задумчивый взгляд, который до печёнки пробрать способен, но на меня его штучки не действуют.

– Впрочем, – начинает, пожимая могучими плечами, – он не на пустом месте себе стресс придумал…

Отворачиваюсь, потому что не хочу видеть лицо Викинга в этот момент, вспоминать не хочу, но прошлое, одно на нас троих, упорно выныривает из забытья, куда изо всех сил запихиваю его каждый божий день. Но внутренние демоны уже развернули свои хвосты, подняли головы, призывно в глаза заглядывают, нашёптывая о том, что забыть пытаюсь.

Зажмуриваюсь, но лицо Карла – такого, каким был в далёкие двадцать два – маячит перед мысленным взором, потому что никогда не забыть лихорадочный блеск глаз, глядящих на меня сверху вниз. Запах сырой земли, в которую полез сам, потому что готов был к смерти, смешанный с густым и терпким ароматом моей собственной крови, забивает ноздри, словно снова в том лесу оказываюсь. И это почти невыносимо, но, как и тогда, практически не страшно.

А потом была протянутая мне бледная кисть, и истерический хохот, и страх последствий. Карл не смог пустить мне пулю в лоб, как того требовала чужая воля, и смерть тогда отступила, скрылась среди высоких деревьев, чтобы вернуться когда-нибудь потом. Мы обманули её, подсунув не того, и пока что это сходит нам с рук. Долго ли?

На откуп тогда я отдал свой глаз, а Карл – душу, и она давно очерствела, сжалась до микроскопических размеров, но иногда я ещё вижу в его глазах огонёк не жестокости, но доброты.

Растираю ладонями лицо, сжимаю пальцами переносицу, чтобы демонов унять, и они подчиняются, потому что привыкли слушаться, затаясь в глубине больной души.

– Забей, – доносится голос Викинга. – Нас всех в этот день нехило мотыляет по волнам памяти. Но вас с Карлом, конечно, особенно, потом на целый год отпускает.

Усмехаюсь, потому что Викинг чертовски прав: мы с Карлом и правда, никак не можем оставить общее прошлое позади. Я доказываю, что он ни в чём передо мной не виноват, он делает вид, что верит, но практика показывает, что его долбит похлеще моего. Так и живём уже двадцать лет, неспособные хоть что-то исправить.

– Слушай, а поехали покатаемся, – предлагает Викинг, отбросив в сторону очередную папку. Массирует виски, морщится, жмурит покрасневшие веки. Замечаю, как он устал, но без работы сдохнет, утонет в тоске, а этого я желаю ему меньше всего. – А то в печёнке уже всё сидит. Поехали?

– Когда это я отказывался? – удивляюсь и подбрасываю на ладони связку ключей. – К Карлу наведаемся, вытащим на свет божий.

Викинг кивает, берёт мобильный со стола, набирает номер и минут пять отдаёт распоряжения, касающихся текущих дел в "Бразерсе". Викинг – настоящий фанатик клуба, потому что только он однажды помог пережить то, что другого бы уничтожило.

В итоге приказы отданы, кабинет закрыт, а мы покидаем помещение клуба по узкому коридору, ведущему к чёрному входу. Там Викинг держит свой мотоцикл, подальше от любопытных глаз. Он садится на своего железного коня, заводит мотор, а я выхожу на общую парковку и седлаю недавно купленный чоппер. Звук двигателя успокаивает, и я улыбаюсь, включая музыку. Низкие басы вибрируют под кожей, льются по кровотоку, будоражат. Обожаю это ощущение и уже долгие годы не могу им насытиться. Когда сдохну отнажды, пусть меня похоронят с рулём в руках.

Выезжаю на дорогу, забитую автомобилями. Краем единственного глаза замечаю харлей Викинга и улыбаюсь: Вик снова надеется обогнать меня, да только кишка тонка. Я хоть и одноглазый, но фору дам любому горному орлу, дай только мотор завести. Врубаю музыку громче и увеличиваю скорость. Кто-то сигналит, когда гоню вперёд, минуя психующих автолюбителей. Викинг лавирует в потоке машин, нагоняет меня, делает отчаянный рывок, только хрена ему, а не победа, не на того нарвался.

Выезжаем на трассу, ведущую к промзоне, где отсиживается на своём прогнившем насесте Карл. Хоть и не люблю к нему ездить, потому что это будит в душе странные, а порой и страшные воспоминания, но иногда всё-таки не могу иначе. Ради дружбы иногда приходится чем-то жертвовать.

Добравшись до места назначения, глушу мотор и слежу, как следом подъезжает Викинг.

– Уделал, чёрт одноглазый, – хохочет, тормозя рядом. Слезает с мотоцикла и, подойдя ближе, обнимает за шею. Захват такой же крепкий, как и в далёкие двенадцать, когда мы только-только познакомились и играли мышцами перед красивыми девчонками. Тогда всё было просто и естественно, правильно и нормально. Плохо стало потом, тогда же всё было хорошо.

Мы минуем суровый фейсконтроль и проходим вглубь, отведённой под нужды байкерского клуба "Чёрные ангелы", территории. Это, наверное, самое неуютное место, которое можно себе представить, и по доброй воле сюда лучше никогда не заходить, только если нет слишком веской причины, способной перевесить все доводы рассудка. То и дело на пути попадаются члены клуба, занятые важными делами: о чём-то беседуют, понизив голоса, чтобы подслушать никто не смог; что-то перетаскивают с места на место; чистят оружие. По сторонам лучше лишний раз не пялиться, потому что могут и пристрелить, коль слишком любопытствовать станешь и что-то высматривать. Все здесь, от мелкой сошки до самого Карла, ребята нервные и импульсивные, так что лучше не рисковать, а то дороже выйдет.

– Шеф на месте? – спрашиваю у личного охранника Карла, курящего возле главного барака. Он отрывает цепкий взгляд от экрана мобильного, где до этого с увлечением рассматривал фотографии каких-то девушек. Удивительно, что одетых.

– Он сейчас за ангаром вопросы какие-то решает, – криво ухмыляется, а в светло-голубых, почти прозрачных, глазах настороженность. – Лучше к нему пока не соваться, целее будете.

Киваю и оглядываюсь на Викинга, а тот чуть прикрывает глаза. Хорошо понимать кого-то без слов.

– Покурите пока, – продолжает охранник, – скоро шеф освободится.

Малодушно стараюсь не думать, каким именно способом Карл решает важные вопросы, да и не в наших правилах лезть в такие дела. Мы все уже давно выросли, каждый однажды сделал свой выбор, а меняться уже слишком поздно. Мы с Викингом тоже не ромашки полевые, и наши способы заработка не всем по душе, так что не нам лезть к Карлу с нравоучениями.

Охранник тем временем указывает на сваленные в углу ящики, и мы с Викингом рассаживаемся и закуриваем. Всё равно делать нечего, так почему бы и не угробить лишний раз собственное здоровье?

– Надо было сначала ему позвонить, – замечает Викинг, сплёвывая себе под ноги.

– Да ладно тебе, – отмахиваюсь, затягиваясь горьким дымом. – Сюрпризы вещь забавная.

– Тебе всё забавно, весёлый Роджер.

– На том и стоим, – смеюсь, потому что смех – моя защитная реакция, своеобразная панацея.

Не знаю, сколько сидим, сохраняя молчание и выкуривая одну сигарету за другой, когда из узкого прохода между бараками показывается Карл. Глаза скрыты за стёклами очков, а на губах играет усмешка. Ему доложили о нашем приходе, потому что по-другому у Чёрных ангелов просто не бывает.

– Наконец-то, – бурчит Викинг, выбрасывая даже не второй по счёту окурок в рядом стоящий железный ящик.

– Дела, ничего не поделаешь, – пожимает плечами Карл, останавливаясь рядом.

Смотрю на него снизу вверх и вижу, что за годы почти не изменился: такой же худой и длинный, разве что ещё более гордым кажется и холодным. Карл из нас всех самый спокойный, точно ледяная фигура. Молчалив, саркастичен и подозрителен до крайности. Параноик, не иначе, но таким его сделала жизнь, хотя и в далёкие пятнадцать, когда нас свела судьба, он не был балагуром и весельчаком. Всегда закованный в невидимую постороннему глазу броню, всегда настороже, словно любое неосторожное движение или лишнее слово прорвёт плотину.

Поднимаюсь на ноги, обнимаю Карла за шею, а тот отводит меня чуть в сторону, чтобы никто, даже Викинг, не смог услышать.

– Почему вчера трубку не брал?

– Слушай, – потираю шею, потому что надоело столько лет перетирать одну и ту же тему, – ты же сам прекрасно знаешь, что в свой день рождения я никого не хочу видеть. Совершенно никого.

Карл сверлит меня взглядом сквозь стёкла очков, которые на свету почти никогда не снимает, в душу заглядывает, рентген чёртов.

– Это точно не из-за меня?

Люди, знающие Карла хоть несколько минут, рассмеялись бы мне в лицо, скажи, что у Чёрного ангела чувство вины размером с остров Мадагаскар.

– Нет, не из-за тебя. Я тебе сколько раз уже говорил, что мне есть о чём подумать в этот день и без твоей рожи и извечного самоедства. Отвали, хорошо?

Карл медленно кивает. Старается верить и, надеюсь, когда-нибудь у него это всё-таки получится.

– Барышни, хватит шептаться, – говорит Викинг, ковыряя носком сапога гравиевую насыпь. – Я дела все бросил, кстати, не для того, чтобы на ваше шушуканье любоваться.

Карл смотрит на часы, потом улыбается и предлагает:

– Поехали, ребята, в “Корсар”.

Да хоть к чёрту на рога.

***

Возле ресторана “Корсар” почти пустынно, если не считать парочки припаркованных рядом со входом автомобилей. Это хорошо, потому что при большом скоплении народа Карл начинает нервничать, а нервный Карл – то ещё удовольствие, врагу не пожелаешь.

Перед поездкой, мы с Викингом оставили мотоциклы в вотчине Чёрных ангелов, потому что сегодня запланирована явно не безалкогольная вечеринка, а рисковать уже не хочется. С возрастом, каждый из нас стал осторожнее, некоторые даже шлемы научились надевать. Хоть в чём-то прожитые годы пошли на пользу.

Выгружаемся из личного здоровенного внедорожника Карла, и молчаливый водитель отгоняет автомобиль в соседний двор, подальше от случайных свидетелей. Викинг стремительной походкой направляется ко входу, распахивает дверь “Корсара”, за ним следует Карл, а я задерживаюсь на улице, вдыхая свежий воздух полной грудью. Всё-таки жизнь удивительно хороша, какие бы подлянки не подкидывала с закономерной периодичностью. Иногда ведь достаточно просто оглянуться по сторонам, чтобы заметить красоту, которой так много вокруг. Но иногда мы, уходя с головой в свои проблемы, видим лишь мрак, из которого так просто не выбраться, стоит ему запустить свои щупальца нам под кожу.

Пока любуюсь урбанистическими красотами, мимо проходят люди, и я улыбаюсь каждому, впрочем, без надежды на взаимность. Да и наплевать, потому что мы случайные пассажиры этого жизненного поезда, и очень скоро они забудут одноглазого бугая, виденного лишь раз. Давно я уже перестал заботиться, что обо мне думают окружающие, хоть зачастую это бравада, но мне так проще.

Захожу в помещение, светлое и просторное, с выкрашенными в цвет морской волны стенами. Девушка-администратор за стойкой у входа одаривает меня своей фирменной улыбкой, полностью лишённой теплоты и сердечности, но приятной. Мы частые гости сего заведения, и уже все настолько к нам привыкли, что даже не вздрагивают, завидев.

Здесь пахнет морем, нагретым на солнце деревом, летними закатами и забытыми мечтами о парусных регатах. Лишённый наполовину зрения, я очень остро ощущаю запахи.

Парни толкутся у стойки, смущают девушку одним своим видом, но она старается изо всех сил сохранять самообладание.

– Наша кабинка свободна? – спрашивает Викинг, распыляя в воздух бесконечное обаяние. Он редко бывает таким, но в последнее время всё чаще стал улыбаться, словно в жизни его что-то неуловимо изменилось, меняя его самого.

Администратор кивает, и мы проходим вглубь зала для курящих, где в самом дальнем углу можно спрятаться от посторонних глаз за резной деревянной ширмой. Такой себе островок покоя и свободы в океане бесконечной суеты.

– Нам как обычно, – говорит Викинг официанту, молодому парнишке с лежащей на глазу светлой чёлкой, на бейджике которого значится имя Игорь.

Тот бойко кивает, что-то активно печатает в небольшом планшете и убегает, оставляя нас одних.

– Что нового? – спрашивает Карл, снимая очки и осматривая нас сосредоточенным взглядом красных глаз.

Пока несут заказ, мы съедаем весь хлеб, лежащий в корзинке на столе, и рассказываем обо всём, что Карл ещё не знает. В основном, о работе, конечно, потому что наша личная жизнь, во-первых, не полна событиями, а, во-вторых, мало его волнует – он вообще не охоч до сплетен и разговоров о бабских прелестях.

А у меня на языке вертится рассказ о рыжей девушке с болезненным взглядом зелёных глаз и веснушками на лице. Так странно думать о ней, когда и видел-то всего пару минут и толком не разговаривал ни о чём, но ведь засела, зараза, внутри, не избавиться.

– Мужики, скажите, я слишком старый?

Вопрос вырывается на свободу, когда бутылка виски уже почти допита до дна, а хмель если и не сшиб с ног, то кровь будоражит отменно. И ведь не собирался сегодня напиваться, но на душе так муторно, неспокойно, что алкоголь будто сам в горло льётся.

Карл, сидящий напротив, замирает и окидывает меня странным взглядом, заломив светлую бровь, а Викинг принимается хохотать, утирая слёзы. Хоть кому-то весело, и то хлеб.

– Это ты у кого спрашиваешь? – усмехается Карл. – У нас, у всех, кажется, один год рождения, или я за давностью лет о чём-то запамятовать успел?

– Что, не встаёт уже, да? Ну, признайся уже, не томи! Или поясницу поутру ломит? – смеётся Викинг и кидает в меня скомканной салфеткой. Детский сад.

– Да ты глянь на него, кровь с молоком, – скалится Карл, откидываясь на стул. – У такого и в восемьдесят встанет. Это мы с тобой Виагру в член колоть начнём, а Роджер с одной бабы будет спрыгивать и на другую залезать.

Викинг снова смеётся, а Карл чуть наклоняется в мою сторону и заговорщицки шепчет:

– Если нужен хороший специалист, обращайся, у нас есть один такой на примете. Денег должен, потому вылечит твоё нестояние за три секунды.

– Придурки чёртовы, – отмахиваюсь и наливаю себе ещё виски. – Я не о том вообще.

– А о чём? – Викинг вмиг становится серьёзным и сейчас смотрит на меня, оглаживая бороду.

Несколько секунд раздумываю, нужно ли вообще что-то этим идиотам рассказывать или, может быть, перевести всё в шутку, но всё-таки понимаю, что должен поделиться, пока сомнения и непонятное состояние, длящееся со вчерашнего вечера, на части не разорвали.

– В общем, недавно был один случай… увидел девушку, а она сбежала. Я просто поговорить хотел, на самом деле, только поговорить. – Будто сам себя уговариваю, и с каждым произнесённым словом сильнее жалею, что вообще затеял этот разговор, потому что всё сказанное кажется полной чушью. – И вот подумал: вдруг я уже настолько старый и страшный, что от меня чуть не с визгом разбегаются.

Молчат, раздумывая над моими словами, а я выпиваю добрую половину порции виски, потому что все эти мысли преследуют меня уже давно, и только сейчас смог их хоть немного, но облечь в слова.

– Ну, мы не молодеем, конечно, – задумчиво говорит Карл, – да и рожи у нас не для обложек журналов. Но не всё так плохо, мне кажется.

– Это всё деньрожденческая хандра. – Викинг хлопает меня по плечу. – Не кисни, пройдёт. А девочка-то красивая? Есть хоть из-за чего страдать?

Задумываюсь, потому что даже не думал об этом. Я вообще не могу ответить на вопрос, почему она так запала мне в душу, почему не могу перестать думать. Может быть, просто вся ситуация выбила из колеи?

Неопределённо машу рукой и поднимаюсь на ноги. Надо немного пройтись, в туалет, что ли, сходить или покурить на улице, чтобы в голове хоть немного прояснилось. Покидаю кабинку и оглядываюсь по сторонам. В зале почти пусто, и парочка молодых парней-официантов о чём-то тихо беседуют, обмахиваясь папками с меню. Иду в сторону выхода, но вдруг внимание привлекает какое-то движение. Будто вспышка промелькнула, жидкий огонь пролился. Фокусирую взгляд и понимаю, что не зря мне показалось вчера, что мы с ней ещё встретимся. Интуиция ведь ещё ни разу не подводила.

Ошибки быть не может – это точно она, хоть на ней совершенно другая одежда, да и нет того страха в глазах, что вчера заметил. Сейчас она кажется полностью расслабленной, спокойной, и я невольно останавливаюсь, чтобы полюбоваться. Такая необычная, юная…

Сейчас стоит, облокотившись на барную стойку, теребит кончик огненно-красной косы, перекинутой через плечо, и улыбается, глядя на что-то. Веснушки усеивают лицо, а у меня что-то внутри ёкает. Чёрт, ну вот сколько ей лет? Восемнадцать, двадцать? А мне?

Сжимаю кулаки, чтобы не наделать глупостей и не ломануться к ней, сшибая всех на своём пути. Это лишнее, потому что не нужны ей такие знакомства, ни к чему это. Вон как на неё парнишка белобрысый смотрит, восхищается. А я старый больной идиот, изнутри сгнивший.

В голове рождается смутная идея, как смогу дольше рядом побыть, не пугая и внимания излишнего не привлекая. Не могу противиться соблазну, как ни уговариваю себя, какие доводы ни привожу. Поворачиваюсь на пятках и иду прямиком к администратору, с которым знакомы уже долгие годы. Знаю, что не станет спорить, когда план свой обрисую, потому что заартачится – на гонки не пущу, а он ведь без этого загнётся, жить без адреналина и скорости не может. Не знаю, зачем мне это нужно, но очень хочется увидеть её чуть ближе, рассмотреть и, может быть, всё-таки пообщаться.

Возможно, я и старый дурак, но делаю всегда только то, что хочется, а о последствиях буду думать после.

Глава 4 Ева

Смена сегодня на удивление тихая, посетителей почти нет, потому мы позволяем себе небольшую вольность и, собравшись в дальнем конце центрального зала, сплетничаем от души. В “Корсаре” в основном мужском коллектив, но и несколько девушек тоже состоят в штате. Однажды мне повезло устроиться сюда официанткой. Жаль, денег, заработанных здесь, отчаянно не хватает, потому приходится крутиться дополнительно, чтобы было чем ещё и за аренду нашей с братом развалюхи заплатить.

– Ева, иди сюда на минутку, – окликает меня Артур, наш администратор, выглядывая из двери подсобного помещения.

Секунда и он уже скрылся с глаз, как всегда, быстрый, словно молния.

– Что-то случилось? – спрашиваю, зайдя в кабинет.

Артур сидит на краешке стола, обложив себя со всех сторон отчётами и накладными. Тёмные брови сведены к переносице, довольно красивое лицо с высокими скулами сосредоточенное и бледное, а рукава белой рубашки закатаны до локтей.

– Абсолютно ничего не случилось, – улыбается весьма приветливо, хоть и слегка устало, и откладывает в сторону толстую папку. – Скажи лучше, как дела в зале?

Меня удивляет его вопрос, потому что Артур всё и так прекрасно знает. Работает здесь с первого дня открытия ресторана и уйдет, только если “Корсар” провалится под землю при ядерном взрыве.

– Всё отлично, – начинаю перечислять, усиленно вспоминая, чем же особенным может быть примечательна эта смена. Вдруг есть какие-то важные детали, о которых я забыла? – Посетителей мало, в кабинке постоянные гости отдыхают, но всё в рамках приличия, тихо и спокойно.

Об этих завсегдатаях кабинки я наслушалась от коллег, но работаю в “Корсаре” совсем недавно, потому ни разу не приходилось обслуживать их столик. Обычно я тружусь в зале для некурящих, но именно сегодня сотрудница попросила подменить, потому появился шанс увидеть их хоть краем глаза. Правда, момент их входа в ресторан я снова благополучно профукала, потому что как раз именно в это время пришлось менять гостям пепельницы. А так ведь интересно было хоть глазком глянуть… Говорят, они то ли байкеры, то ли уголовники какие-то, и кое-кто из наших барышень рассказывал об оружии, которое они, якобы, приносят с собой.

Артур берёт следующую папку из стопки слева, открывает и увлечённо принимается пялиться в бумаги. Я же стою, переминаясь с ноги на ногу, и нервно сжимая подол форменной юбки. Понять бы ещё, зачем меня вызвало начальство… Если уволят, даже не знаю, что делать-то буду.

– Вот, кстати, о кабинке и хотел с тобой поговорить, – наконец говорит, бросая на меня задумчивый взгляд, о чём-то раздумывая. Как будто что-то для себя понять пытается, а мне ещё тревожнее становится.

– Это ведь вотчина Игоря… – напоминаю зачем-то, а Артур ухмыляется.

– Знаю, но у него что-то случилось, отпросился до конца смены.

Неужели меня решили отправить туда вместо Игоря? Однако смена перестаёт быть скучной. Впервые мне, ещё довольно неопытной, решили доверить обслуживание ВИП-клиентов. Странно, конечно, потому что есть в нашей смене и более достойные кандидаты. Но с другой стороны греет мысль о чаевых – деньгах, которые мне очень пригодятся.

– Так что принимай на себя заботу о посетителях, все остальные столики отдай Анжелике.

Меня так и подмывает спросить, почему Артур принял именно такое решение, но он уже машет на меня рукой, что означает конец беседы. Наш администратор умеет быть жёстким, а начнёшь приставать с лишними расспросами, в два счёта на улицу выбросит. Мне же слишком нужна эта работа, чтобы лезть на рожон.

– Только, Ева, – останавливает меня на пороге, – это особенные клиенты, понимаешь? Они должны остаться довольны. Хоть в лепёшку расшибись, но довольны. Ясно?

Киваю, и он отпускает меня.

Делать нечего, зажимаю под мышкой планшет и иду к кабинке. Сердце стучит, а ладони потеют. Столько раз слышала об этих гостях, что успела нафантазировать себе такого, от чего порой волосы шевелятся во всех возможных местах. А вдруг начнут приставать? После вчерашнего происшествия внутри всё переворачивается, как представлю, что ко мне кто-то помимо моей воли прикасается.

Хотя, с другой стороны, сдалась я им, чтобы ещё приставать. Наверняка, свои подруги есть, меня только для полного счастья и не хватает.

Набираю полную грудь воздуха, натягиваю на лицо дежурную улыбку и открываю дверь. Сначала на меня не обращают ни малейшего внимания, о чём-то споря и разливая виски по стаканам. Замечаю, что алкоголь на исходе, а тарелки практически пусты. Это помогает абстрагироваться от странного ощущения, которое копошится внутри. Что-то сродни страху, потому что не исключено, что кто-то, подобный этой троице, и приставал ко мне, требуя передать привет брату.

Так, Ева, ты профессионал, бросай паниковать!

Аутотренинг помогает слабо и, когда меня наконец замечают, готова в обморок рухнуть от волнения. А вдруг им что-то не понравится, и меня после этого уволят? Сжимаю кулаки, когда встречаюсь взглядом с рыжим широкоплечим мужчиной с чёрной повязкой, прикрывающей один глаз. Стоп! Я же видела его уже! Точно! Именно ему вчера привезла пиццу. Такое странное совпадение, забавное даже.

Мужчины дружно улыбаются, а один из них надевает солнцезащитные очки, словно ему смотреть на меня больно. Я успела заметить, что глаза у него странные, красные, а ресницы белые точно снег. Альбинос. Третий почти красивый с аккуратной светлой бородой и зачёсанными назад русыми волосами, да только в глазах лёд. Сколько им лет, интересно? С детства эту игру люблю: смотреть на незнакомца и предполагать, какого он возраста. Этим, наверное, лет по сорок.

– Ева, да? – спрашивает вчерашний поедатель пиццы, прочитав имя на бейдже.

– Да, меня зовут Ева и я ваш официант на сегодня, – выдаю заученную наизусть фразу, а он ухмыляется. Такой же рыжий, как и я, и от этого становится почти смешно. Ненавижу свой цвет волос, веснушки эти проклятые, из-за которых надо мной только и делали, что потешались всё детство. – Будут какие-нибудь пожелания?

Альбинос хмыкает и чуть дёргает головой. Это точно какой-то условный знак, от которого становится не по себе. Вот о чём они сейчас думают? У меня, наверное, паранойя расшалилась, но после вчерашнего, в каждом готова врага видеть.

– Роджер, мы пойдём, покурим, – заявляет обладатель ледяного взгляда, и через секунду дверь кабинки закрывается. Шустрые какие, а ведь это зал для курящих, им не нужно было выходить. Цирк какой-то.

– Вы определились с заказом? – делаю вид, что ничего не происходит, а я вся из себя высококлассный профессионал. Правда, не знаю, на сколько меня ещё хватит.

– Пицца есть? – улыбается, а я сжимаю планшет, точно спасательный круг. – С удовольствием бы съел.

– К сожалению, нет, – отрицательно машу головой, а он улыбается ещё шире.

Сидит, раскинув руки по бокам и положив на спинку мягкого тёмно-синего дивана. Поза максимально расслаблена, а на губах улыбка. Он кажется таким спокойным, зато у меня коленки дрожат.

– Кстати, я Родион.

– Я помню.

– Неужели? – удивлённо заламываю бровь, а я язык прикусываю, потому что явно что-то лишнее ляпнула. – Польщён.

– У меня память очень хорошая.

– Может быть, присядешь?

– Нам нельзя, извините, – снова машу головой и делаю спасительный шаг назад.

Я не соврала, ведь если Артур увидит, что общаюсь с посетителями не о заказе или их отдельных пожеланиях, уволит, не задумываясь. Родион хмыкает и пожимает плечами.

– Присядь, никто не увидит, – чуть подаётся вперёд и в глаза мне заглядывает. – А кто нос свой всунет, останется без него.

У меня вырывается нервный смешок, но продолжаю стоять, переминаясь с ноги на ногу. Он угадал, ноги гудят страшно, я почти совсем этой ночью не спала, а вечером снова выходить на смену в пиццерию. Нет, я не жалуюсь, просто констатирую факт. Так хочется принять приглашение и присесть на мягкий диван, но не могу себе позволить такую роскошь. Во всяком случае, не рядом с этим странным мужчиной с ярко-рыжей бородой, который так странно смотрит на меня.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – продолжает, беря в руки стакан с виски и чуть взбалтывая содержимое, – ты работаешь здесь официанткой и ещё пиццу развозишь, правильно? Ничего не напутал?

Не понимаю, к чему все эти вопросы. Вообще этот его интерес внезапный к моей персоне настораживает. Зачем ему это нужно? Своих проблем не хватает или просто веселится? Уметь бы мысли читать, а то так недолго и нервное расстройство заработать.

– Ещё и полы мою несколько раз в неделю в соседнем подъезде. – Вскидываю подбородок, потому что мне нечего стесняться. Я не виновата, что моя жизнь однажды пошла под откос, но стыдиться того, что вынуждена зарабатывать деньги не стану. Я же не на панели стою и не стриптиз танцую, но даже в таком случае не стала бы скрывать. Это моя и только моя жизнь и проживать её вольна так как посчитаю нужным.

– Всего-то? А сталь на заводе не отливаешь? Троллейбус на досуге не водишь?

Всё ещё в стакан свой пялится, словно на его дне может истину найти, а мне окончательно не по себе становится. Вот что он хочет от меня? И ведь уйти не могу и послать его не получится, потому что уволят. Артур чётко выразился: посетители должны остаться довольны. Вот же влипла!

– Не отливаю. И не вожу.

Ладони вспотели, и я незаметно пытаюсь вытереть их, хотя мало помогает. Почему-то наедине с ним так странно чувствую себя, хотя никогда за собой подобного не замечала. И даже понять не могу, что за ощущения, но аж подташнивает. Скорее бы выбраться отсюда, на улицу выйти и свежего воздуха глотнуть, потому что ещё немного и, наверное, задохнусь.

– Удивительно, – пожимает плечами и снова откидывается на спину дивана, не выпуская стакана с виски из пальцев. – Ева, присядь, пожалуйста.

В голосе – сокрушающая, обезоруживающая усталость и мольба, которой не могу противиться. Сглатываю и делаю крошечный шаг в его сторону. Так неправильно, я не должна этого делать – по целому ряду причин, – но подчиняюсь.

Ещё один шаг, второй, и я вот я уже сижу на краешке дивана, готовая в любой момент вскочить и бежать отсюда со всех ног. И так, наверное, будет правильно. Но пока что, совсем немного, но посижу.

Украдкой кидаю взгляд на Родиона, а он вопросительно заламывает бровь, пряча улыбку в аккуратной рыжей бороде. При всём внешнем несовершенстве не кажется страшным, тем, кого стоит бояться. Или, может быть, просто слишком устала, чтобы спорить – не знаю и разбираться в этом пока что не буду. Потом подумаю, не сейчас.

– Есть хочешь? – спрашивает и, не дожидаясь ответа, пододвигает в мою сторону блюдо с креветками под винным соусом. Рот наполняется слюной, и я сглатываю, потому что это уже слишком. – Бери, не стесняйся.

Эта странная забота почти незнакомого человека пугает, но и согревает одновременно. Я, в общем-то, не привыкла к такому обращению, и от этого так странно на душе.

– Нет, спасибо, – смотрю на свои ноги и смахиваю невидимые крошки с подола тёмно-синей форменной юбки. – Нам нельзя, да и я не голодная, честное слово.

Всех официанток “Корсара” заставляют носить длинные юбки, белые рубашки с пышными рукавами, вечно спадающими с одного плеча и корсеты. Симпатично, но жутко неудобно. А с моей худобой только корсета и не хватает, вообще на воблу вяленую похожа становлюсь. Но устав ресторана – превыше всего, приходится мириться.

– Ева, бери, – понижает голос, и теперь он опасно вибрирует вокруг, обволакивает, а я вздрагиваю. – Я же знаю, что Артур не разрешает официанткам есть здесь.

– Но я не голодная, – ещё пытаюсь сопротивляться, хотя живот мучительно сводит, а вязкая слюна наполняет рот. – Честное слово.

– Ева-а… – протягивает, глядя на меня, чуть наклонив набок голову. – Не бери в голову всю эту чушь о возможном увольнении, ничего с тобой Артур не сделает. Так что уважь старика и возьми креветку. Что тебе стоит?

Старика? Но он не выглядит таким. Да, ему лет сорок, но это же не старость.

– Хорошо, только пить не заставляйте, – улыбаюсь, чувствуя как краснеют щёки.

Он смеётся, а я аккуратно накалываю на вилку одну креветку, самую маленькую. Только одну съем, больше не стану. Неприлично же. Но куда там, голод и усталость сильнее, и очухиваюсь, когда блюдо оказывается абсолютно пустым. Хорошо хоть не вылизала, с меня станется.

Родион молчит, продолжая напряжённо вглядываться в содержимое полупустого стакана с виски. А мне так спокойно сейчас, что хочется только одного: свернуться калачиком и заснуть, чтобы никто не мешал выспаться наконец-то.

– Почему ты вчера убежала? – раздаётся вопрос, услышать который уж никак не ожидала. – Испугалась чего-то?

Смотрю на