Штурм бездны: Прорыв. Цикл «Охотник»
© Дмитрий Янковский, 2022
ISBN 978-5-0059-3922-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. «Тьма»
Можно ко многому привыкнуть, но только не к темноте у океанского дна на глубине в четыре километра. Привыкнуть можно к давлению, от которого даже в жидкостном скафандре ноют кости, к тяжести боевого каркаса, к холоду. Но темнота – это другое. Она телу не угрожает. Сама по себе она вообще никаких опасностей не несет, но будит в недрах подсознания образы столь жутких чудовищ, что им нет истинных названий ни на одном из существующих языков, да и на мертвых тоже. В те времена, когда подобные твари могли выскочить из темноты в любой миг, люди еще разговаривать не умели толком, лишь мычали, махали руками и издавали гортанные звуки. Это потом уже палеонтологи навыдумывали названий, но это совсем не то, что выкрикивали первобытные люди перед тем, как их перекусят надвое и утащат во тьму.
Затем, не без помощи древних охотников, твари вымерли. В городах выросли каменные дома, наполненные электрическим светом, но в глубине подсознания все осталось, как прежде. Там свирепые плейстоценовые хищники как жили, так и продолжают жить, именно они вызывают выбросы адреналина, стоит оказаться в кромешной тьме.
Тьма же на глубине именно кромешная, иначе не скажешь. Сколько бы ни пылало Солнце, но ни один квант его света не способен пробиться ниже отметки в сто метров. На базальтовом дне океана лишь тьма, ледяной холод и безжизненные пространства на тысячи километров. Фонари тут бессильны, даже самые мощные. Свет торчит из прожектора на шлеме, как лезвие, режет тьму, будто резину, а не освещает вообще ничего. Внутри луча слишком ярко, зрачки сужаются, и все равно ничего не видать, а за пределами светового конуса лишь тьма.
Еще при первых вылазках с базы «DIP-24-200» мы поняли, что жидкостные сверхглубинные аппараты линейки «СГАК» фонарями можно было вообще не укомплектовывать – пустая затея. К счастью, пиротехники сделали для нас специальные осветительные ракеты «СГОР-4», мы их сразу прозвали «светлячками». Лишь от них был толк в глубине. Без них вообще беда. Мы их в каждое патрулирование брали примерно в два раза больше, чем требовалось, потому что одна лишь мысль остаться без света включала дремучий инфернальный ужас, с ним шагу не ступить, не заставить тело выполнять команды мозга, словно тебя парализовало. Не у одного меня так, абсолютно у всех, хотя всем нам приходилось подолгу оставаться во тьме, чтобы прятаться от тварей, и всем это давалось не без труда.
Я не особо религиозен, но уверен, если где-то во Вселенной есть нечто подобное библейскому аду, то оно должно быть наполнено тьмой, а огонь, на котором варят смолу для грешников, надо разводить в каком-то отдельном закрытом помещении. Иначе вечного страдания не получится. Ко всему можно привыкнуть, даже к кипящей смоле, но только не к тьме. Останься во тьме надолго, крыша точно съедет, даже вообще без кипящей смолы.
На практике же все было еще хуже. На практике, хотя плейстоценовая эра давно закончилась, на дне океана властвовала не только тьма, но встречались и жуткие монстры, ее населяющие. Подобно древним охотникам, мы несколько раз в неделю выбирались с глубоководной базы, как из пещеры, и патрулировали окрестности.
Если бы не «светлячки», в таких условиях работать было бы решительно невозможно, а так рукотворное солнце висело над нами, освещая унылый базальтовый ландшафт, искрящийся частицами ила. Стоило «светлячку» начать гаснуть, Бак запускал еще одну ракету, обеспечивающую нам четыре минуты света. Я же тащил на себе другой груз – саперное снаряжение, включая акустический комплекс, автономные буи для установки помех и дальнобойные малокалиберные ракеты, способные наводиться на радарные биотехнологические метки.
В течение четырех лет нашей вахты на «DIP-24-200», мы разработали совершенно новую тактику подводной охоты, которую до нас никто не использовал. Мы ей даже название дали – донная охота. Очень точное название, отражающее самую суть.
Дело в том, что раньше для уничтожения одного крупного биотеха требовалась целая флотилия, да и то, исход такой схватки никто бы не взялся в точности предсказать. Проблема состояла в том, что все твари, живые торпеды, мины, даже автономных классов и патрульные, были привязаны к какой-то из донных платформ, выполняющей роль командира отряда, или скорее правителя территории. Уничтожать торпеды хоть по одиночке, хоть целыми стаями, было совершенно бессмысленно, так как из икры и личинок наплодятся новые, платформа возьмет над ними контроль, и численность нашего противника восстановится. Это все равно, что воду решетом носить. Совсем другое дело – уничтожить саму платформу. Тогда мины, не способные активно перемещаться, остаются сами по себе, а мобильные торпеды уходят из акватории в зону действия другой платформы. Таким образом, грубо говоря, одним выстрелом можно было очистить круг радиусом километров десять, а это не мало, когда речь идет о прибрежных зонах.
Вот только одним выстрелом этого сделать не получалось. Платформы выращивали вокруг себя столь мощное боевое охранение, что через него никак не пробиться – хоть стреляй, хоть бомбы кидай, все бессмысленно. Любые снаряды будут перехвачены, на любых скоростях, под любыми мыслимыми и немыслимыми углами к атакуемой цели.
Поэтому раньше, еще при Вершинском, платформы уничтожались массированными ударами, силами флотилии из нескольких кораблей с ракетно-бомбовыми установками, туда же входили бронированные тяжеловооруженные амфибии, а так же несколько реактивных батипланов, способных уходить от биотехов за счет весомого преимущества в скорости. Все это требовало высоких затрат и не гарантировало успеха. Биотехи брали числом, иногда они могли часами стекаться со всех направлений, пока у людей не кончатся боеприпасы. Ну, а как кончатся – конец. Даже на гравилетах не провести эвакуацию, так как донные платформы с высочайшей эффективностью уничтожали низколетящие цели пуском биотехнологических ракет, выращенных в мышечных полостях шахт.
Но Бак еще пять лет назад придумал кардинально другую тактику. Раньше такое в голову никому бы не пришло – вылезти из под брони в океане и сражаться с тварями в качестве боевого пловца. Биотехов боялись не на рациональном, а скорее на мистическом уровне, но Бак исходил из идеи, что искусственные твари ничем не отличаются от обычных хищников, от акул, например, которые не обладают способностями к ясновидению, они могут лишь увидеть, услышать или учуять боевого пловца при помощи обоняния. В общем, Бак выдвинул предположение, что к платформе можно незаметно подкрасться, не потревожив боевое охранение.
Поначалу даже я над ним поржал, не говоря уж о начальстве в адмиралтействе. К тактике массированных ударов силами батипланов и кораблей при поддержке ударных гравилетов все привыкли, о другой даже не думали. Но Бак сумел доказать, что прав. У него хватило смелости подкрасться к крупной мине и пристрелить ее из гарпунного карабина еще до того, как отряд охотников оснастили жидкостными скафандрами линейки «ГАДЖ». Потом они появились в нашем отдельном взводе, и мы над Баком ржать перестали, а начали изучать новые возможности.
Так родилась тактика донной охоты, так возник сначала наш отдельный взвод донников, затем другие пошли по нашим стопам.
За четыре года донникам в разных частях мирового океана удалось уничтожить или взять под контроль сотни ракетных платформ на океанском дне. На очищенных территориях оставалось лишь проводить регулярное патрулирование, чтобы новая платформа не выросла из личинки. Пока она еще молодая, пока не обзавелась мощным боевым охранением, ее втроем, а то и вдвоем можно убить. Без запредельных усилий.
Нас это увлекло. Бывало, что мы буквально жили в жидкостных аппаратах, проводя по много часов вне базы, в патрульных и боевых рейдах. Работа была трудной, но зато и отпуск у нас был по три раза в год, мы возвращались на Тринидад, я к жене и дочке, остальные просто лентяйничать, знакомиться с курортницами на пляжах, пить коктейли и ловить рыбу.
Но в этот раз мы шли не на разведку, мы шли убивать. Беспилотник класса «Катран», который барражировал по спирали с левой циркуляцией по всей подотчетной нам зоне, засек на краю акватории сразу две потенциально опасных биотехнологических метки. Одна принадлежала растущей платформе, другая невообразимо крупной мине неизвестного класса. Ее метка обозначалась на радаре как «СМТК-200», и цифра, означающая массу боевого заряда, явно была не в килограммах, а в тоннах. Такая долбанет, мало не покажется.
Никто из нас не понимал, каким образом мина успела незаметно для нас нажрать столько ниртрожира, мы должны были или сами ее отследить на патрулировании, или по данным с «Катрана» вычислить, но гораздо раньше. Однако не случилось. Почему – не понятно.
Это означало, что мы или с интерпретацией данных радара ошиблись, и масса нитрожира составляла двести килограммов, а не двести тонн, как у кита, на минуточку, или биотехи придумали что-то новенькое, с чем мы раньше не сталкивались.
От беспилотника в таких случаях толку ноль. Он ничего, кроме радарных меток, передать нам не может. Боевое охранение платформы, даже если оно совсем хлипкое, уничтожит дрон на подходе, не дав ему передать ни изображение с камер, ни данные сонара. Так что это пустое, мы это еще четыре года назад поняли. Дроны хороши с пиратами воевать, там им цены нет, а тут, в глубине, от них толку значительно меньше. Тут нужны люди, да не абы какие, а с достаточным для этого опытом, с наработанными до автоматизма навыками и высочайшей психической устойчивостью.
Час назад мы с Рипли, Баком и Викингом выдвинулись с базы на батиплане «Валерка» в юго-западном направлении. Но до самой цели двигаться на батиплане нельзя, так как его твари издалека услышат, бросятся в атаку, нам придется связать себя боем, вместо того, чтобы нанести удар по главной цели. Именно чтобы избежать этого была придумана тактика донной охоты.
Так что батиплан мы оставили на безопасной дистанции, с Рипли за штурвалом и Викингом в кресле огневого комплекса. Затем, вдвоем с Баком, выдвинулись пешим порядком к намеченной цели. После выстрела в главную цель мы неизбежно выдадим свою огневую позицию, и на нас ринется все боевое охранение. Тут-то, настанет черед Рипли и Викингу нас прикрыть плотным огнем, дать отойти, взять на борт, и дать ходу.
Обычно такие атаки донников заканчивались тем, что батиплан уводил за собой все боевое охранение убитой платформы, а на подходе к глубоководной базе, тварей тупо уничтожали всех до единой огнем из стационарных огневых комплексов, и на этом дело заканчивалось. Но в нашем случае такой тактический ход не прокатит, нам драпать придется до берега, под прикрытие батарей, а не на базу «DIP-24-200». На базе у нас оставался только салага по прозвищу Дикий, у него не было ключа от огневого комплекса, а потому он не мог отразить атаку тварей, когда они приличной ордой увяжутся за батипланом.
При работе в жидкостном скафандре легкие боевого пловца заполнены несжимаемым «рассолом», чтобы грудную клетку не раздавило чудовищным давлением глубины. Говорить в таком состоянии невозможно, поэтому мы общались на дне жестами Языка Охотников, которые вычислитель скафандра переводил в текст на визоре шлема.
«Еще два „светлячка“, и уходим в режим маскировки», – передал я Баку.
«Принял, готов», – ответил он.
У меня чаще забилось сердце. Это было самое трудное в работе охотника-донника – выход на огневую позицию в режиме затрудненного обнаружения. Тут уже никаких «светлячков», и даже никакого фонаря на шлеме, тут уже все. Тьма. Полная. Причем, довольно надолго. В режиме затрудненного обнаружения мы не могли пользоваться любыми активными средствами, даже сонар включать было нельзя. Все, что мы могли – наблюдать за радарными метками на визоре шлема, а так же улавливать звуки и другие сигналы в пассивном режиме. В общем, то еще развлечение. Не для слабых нервов.
Не смотря на тренировки, не смотря на опыт, мне все равно было не по себе в ожидании, когда погаснет последний «светлячок». Вот он начал меркнуть, и я не стал растягивать эту пытку, закрыл глаза, а когда открыл, меня окружала первобытная тьма. Она и за миллиарды лет до появления человека тут была, и сейчас заполняла пространство, и даже когда Солнце распухнет в предсмертной агонии, когда поверхность океана закипит от нарастающего жара, тут, на дне, останется такая же тьма и такой же ледяной холод.
Я установил приборы на грунт, включил акустическую станцию и она принялась вслушиваться в едва различимые колебания, распространяющиеся в водной стихии. В первую очередь это были отголоски ультразвуковых выкриков, которыми биотехи прощупывали пространство во тьме.
Квантовый вычислитель на колбе Марковича собирал данные по крупицам, складывал общую интерференционную картину за длительный промежуток времени, вычислял распространение ультразвука в воде, отражение его от препятствий, соединял это с данными радарных меток. Результатом работы становилась объемная картина расположения, формы и размера объектов, попадающих в зону действия ультразвука, который издавали твари. Грубо говоря, мы видели их сонарами, они сканировали пространство в активном режиме, а мы снимали создаваемую ими волновую картину в пассивном режиме и на большом расстоянии. Вычислительная мощь для этого требовалась колоссальная, но люди вообще на протяжении всей своей истории не стремились экономить ресурсы, когда им что-то сильно приспичит.
Вот это была охота, так охота. Спрятаться, затаиться во тьме, оставаясь неслышимым, невидимым для противника, следить за ним, а потом напасть, неожиданно и мощно. Это вам не из ракетно-бомбовых установок молотить, как бывало во времена Вершинского.
«Есть картинка, – передал я Баку через две минуты, потребовавшихся на обработку данных. – Тебе послойно кинуть, или изометрию?»
«Давай изометрию для начала».
Я передал ему результат вычислений, и мы некоторое время разглядывали получившуюся проекцию. Платформа, как и ожидалось, была совсем молодой, и мышечные полости шахт у нее еще не сформировались до такой степени, чтобы в них могли созреть ракеты. Допускать их созревания было никак нельзя, потому что в двенадцати километрах к северу, вполне в зоне поражения, находилась биологическая станция «Тапрабани». Если платформа ударит по плавучей станции ракетами, мало не покажется. Даже охотникам не всегда в таких случаях хватало мощности противовоздушной обороны, а у гражданских шансов вообще ноль.
Не смотря на юный возраст, платформа сумела сформировать неплохое боевое охранение, состоявшее из вполне зрелых торпед, среди которых даже «ГАТ-120» были сильно не самыми крупными. Создавалось ощущение, что платформа готовится к нападению на портовый объект или на «Тапрабани», потому что для охоты за надводными кораблями торпеды нужны пошустрее и полегче, вроде «Стрелок» или «Сирен». Тут же преобладали внушительные калибры, специально предназначенные для разрушения пирсовых зон и наземных прибрежных строений. Меня поразило другое – общая численность твари в боевом охранении. Их были, без преувеличения, сотни и сотни, столько мне еще видеть не доводилось.
Но одна мина привлекла наше повышенное внимание. С первого взгляда было ясно, что это именно та тварь, данные о которой мы получили с «Катрана», и размерчик у нее был такой, что барракуда его дери. Двести тонн, за милую душу. Она была покрупнее кита, и похожа была на кита, если бы его за хвост привязали к якорному жгуту. Я видывал похожих тварей в Атлантике, но все же они поменьше были, минимум на треть.
Столь здоровенная мина никак не могла входить в боевое охранение молодой платформы. Ей чтобы вырасти до таких размеров, нужно полгода, не меньше, а платформе было месяца два, максимум три. Так что это скорее платформа зачем-то прибилась к крупному зрелому биотеху и решила закончить рост поближе к нему.
То, что мы такую крупную мину прозевали во время патрулирования, меня не удивляло. Столь мощные биотехи вырастали в глубоких расщелинах дна, питаясь планктоном, а иногда и чем пожирнее. Крупнотоннажные мины большую часть жизни прятались, не разменивались по пустякам, а взрывались только при полной уверенности, что поразят достойную цель. Достойной же целью для подобной громадины мог стать, к примеру, караван из нескольких судов, или звено батипланов. Но точно не одиночная цель.
Наличие сверхтяжелой мины объясняло и размер внушительного боевого охранения у молодой платформы. Дело в том, что крупные мины частенько обзаводились собственным боевым охранением, а платформа к нему просто примазалась в силу своего заводского статуса. У биотехов была строгая иерархия, с ней никто из них не мог поспорить, эти инстинкты в них закладывались на генетическом уровне при производстве икры и личинок.
«Это ловушка», – передал я Баку.
«На кого?»
«На охотников. Мы эту мину случайно засекли. Я думаю, она изредка поднимается из глубокой расщелины, чтобы подышать в более богатой кислородом воде. Потом прячется снова и ждет. А платформа чисто для приманки».
«Похоже на то, – согласился Бак. – Мина уйдет в расщелину, платформа пальнет ракетами по „Тапрабани“, или ее просто случайно найдут, вышлют батипланы, те зайдут на цель, не видя спрятавшуюся мину на радаре, а она жахнет, и всем конец».
«Они изучили тактику охотников, – добавил я. – Но не тактику донников. Мина ждет звено батипланов, а не двух боевых пловцов».
«Но если она жахнет, нам тоже конец, – прикинул Бак. – Дистанция километра два, а там двести тонн нитрожира. Под водой при такой силе ударной волны нас в блин расплющит».
«Может даже базу с якорей сорвать», – согласился я.
«Ну, и что делать?» – спросил Бак.
«Пока представления не имею. Из ракетной установки или из карабина с нашей дистанции ее не взять. Торпеды и служебные „кальмары“ перехватят любой снаряд на траектории, поймут, где мы, и накроют нас медным тазом».
«Даже если не перехватят, а мы в нее попадем, она детонирует, и наделает столько шороху, что мы еще в адском котле по инерции будем неделю кувыркаться».
Мы задумались. Привычные нам решения, зарекомендовавшие себя за несколько лет, тут не годились.
Глава 2. «Игра воображения»
Конечно, все наши переговоры в гиперволновом диапазоне читались и на мониторах батиплана, поэтому моментально на связь вышла Рипли и принялась обзывать нас идиотами. Ей легче было, она могла орать в микрофон, и мы слышали ее голос, транслируемый биомембранами шлемов, поэтому поначалу она нас подавила своим красноречием. Пришлось дождаться, когда у нее кончится набор ругательств.
«На самом деле думать особо не о чем, – передал я ей. – Флотилию вызывать глупо, именно ее биотехи ждут, именно для нее подготовили сверхтяжелую мину. Ну, предупредим мы командора флотилии о мине, что это изменит? Все равно через боевое охранение одними лишь бомбами не пробиться, мы еще в Черном море насмотрелись, как обслуживающие биотехи платформ легко и непринужденно перехватывали любые снаряды. Значит, надо вводить в зону несколько батипланов, пробиваться к цели, тратя уйму боеприпасов. Но ввести батипланы в зону невозможно, так как их неминуемо уничтожит мина огромного радиуса действия».
Рипли крыть было нечем и ей пришлось заткнуться. Получалось, что либо наступил день триумфа донной охоты, когда новыми методами будет достигнута победа, недостижимая другими путями, либо мы тут все сдохнем. Отступление тоже ничего не решит, в этом случае платформа дозреет, нанесет удар по «Тапрабани», ее все равно попытаются уничтожить. В этом случае тоже погибнет несоизмеримо больше людей, чем мы двое. Так что нечего тут особо решать. Как говорят, назвался груздем, полезай в кузов.
Я поделился этими соображениями в эфире, и Бак согласился по всем пунктам.
«Попробуем, – передал он мне. – Подкрадемся незаметно».
– Точно не надо доложить в адмиралтейство? – уточнила Рипли.
Пришлось ей напомнить, что она, по сути, салага, и старшим товарищам лучше знать, что делать в боевой обстановке. Ну, я не стал грубить, а просто проигнорировал ее фразу и передал:
«Рельеф дна тут плохой. Гладкий базальт».
«В базальте всегда есть трещины, по ним и пройдем», – ответил Бак.
Это легче было сказать, чем сделать, поскольку в кромешной тьме не то что трещины в базальте, а палец у самого носа не разглядеть. Пришлось мне перенастраивать акустическую станцию, чтобы по тому же принципу, пользуясь сонарами биотехов, создать объемную картину дна. Времени на это ушло больше, но результат нас порадовал – несколько пересекающихся трещин, действительно, могли привести нас так близко к мине, что можно было попробовать вскрыть ее боевую полость из тяжелого гарпунного карабина. Без риска детонации. Более того, рельеф в самой зоне боевого охранения был не таким гладким и унылым, как ближе к базе – из дна торчали скальные выступы и грудами лежали крупные валуны. Я вспомнил нашу Гору Циклопов, где между валунами можно было даже пролезть, правда, без скафандра. Тут было нечто вроде того, только поменьше масштабом.
Я отметил путь маркерами, чтобы можно было двигаться вообще без ориентиров, только по меткам визора, мы оставили крупногабаритное снаряжение на дне, взяли только оружие и боеприпасы, после чего соскользнули в ближайшую трещину.
К сожалению, дно у нее было где-то очень уж глубоко, даже искать его бессмысленно, так что мы придали скафандрам нулевую плавучесть и, осторожно подгребая руками, двинулись вперед на пару метров ниже уровня дна. Включать водометы было совершенно недопустимо, нас по их звуку сразу бы засекли и торпедировали чем-то вроде «Барракуд», специально предназначенных для уничтожения боевых пловцов. А так, медленно но верно.
Правда, выходило уж очень медленно. Мы еле двигались от маркера до маркера, потом Бак додумался отталкиваться руками от стенок трещины, и дело пошло намного быстрее. Затем до меня дошло, что не обязательно использовать водометы в пульсирующем режиме, создавая характерный шум под водой, а можно заставить скафандр медленно набирать воду в мантию, затем не очень быстро и не очень часто ее выпускать, добавляя тягу между толчками от стенок. Это позволило нам разогнаться до вполне вменяемой скорости, и вскоре мы по радарным меткам поняли, что находимся внутри боевого охранения.
Нас, как водится, не замечали. Алгоритмы торпед хорошо работали при лобовых атаках, когда противника надо было заваливать числом и мощностью боевых зарядов. Твари висели в воде, сканировали пространство ультразвуком, на случай приближения понятной им цели, но нас за кромкой трещины им было не обнаружить. Для этого в трещину надо нырнуть, а с какого перепугу им это делать?
Затем мы свернули на пересечении трещин, и направились почти прямиком к тому месту, где радар показывал метку сверхтяжелой мины. Сказать, что мне было как-то особенно страшно – нет. Бывало намного страшнее, особенно в самом начале охоты, еще в Черном море. Тут ведь если мина взорвется, точно не успеешь ничего почувствовать. Как Бак выразился, ударная волна такой силы, что еще неделю будешь в адском котле кувыркаться по инерции. К тому же эмоции в глубине не помогают, только мешают.
Постепенно начало светлеть. Так всегда бывает возле платформ, они, оказалось, кромешную тьму тоже не любят, поэтому порождают крошечные искусственные светящиеся микроорганизмы, которые их окутывают довольно большим облаком. Я это явление когда впервые увидел, сильно удивился, посчитал единичным случаем у одной отдельно взятой платформы, но потом оказалось, что даже «Барбары», ползая по дну, таскают за собой эту живую иллюминацию.
Видно было хорошо, особенно с учетом, что ледяная вода у дна была почти так же прозрачна, как воздух. Мы с Баком очень осторожно высунули головы из трещины и разглядели мину. Это, конечно, сколько ни описывай, все равно хрен представишь. Ну, так-то просто, типа, огромный, размером больше синего кита, кожаный мешок был словно привязан за горловину к якорному жгуту. Еще это было похоже по форме на древний стратостат, на которых начинали покорение космоса еще до создания мощных орбитальных ракет. Только те были серебристыми, а этот грязно-бурый, с желтыми бородавчатыми пятнами на боках, в тех местах, где располагались многометровые жаберные щели. Конечно, такую махину кислородом обеспечить, да еще в бедных водах – это надо не мало стараний приложить. Видно было, как светящиеся облака микроорганизмов вместе с водой прокачиваются через жабры мины.
Уж насколько я всякого повидал, и то впал в нечто вроде гипнотического ступора. Ну, ушел сам в себя, в такое место, откуда нельзя управлять телом, дергая за ниточки нервов, и лишь пялился на происходящее вокруг через проемы глаз.
«Долговязый, хватит медитировать, – передал мне Бак. – Может пора пострелять?»
У него воображение было менее развито, чем у меня, что много раз его выручало. Я же всегда знал, что воображение в нашем деле порок, с ним надо бороться, а сейчас мне стало особенно стыдно, что завис в боевой ситуации. Но в следующий миг именно воображение поставило передо мной вопрос, на который ответа у меня не было. Я вдруг живо представил, что Бак точным выстрелом поражает мину в самый уязвимый нервный центр над жгутиковым колодцем. Гарпун на огромной скорости вскрывает боевую полость, нирожир выливается, детонация не происходит… Победа? Ну, типа. Но что дальше? Мы уничтожим мину, но не платформу. Она продолжить командовать боевым охранением, и никакого хаоса огнем батиплана внести не получится.
Я передал свои соображения Баку, и тот сам завис на полминуты, не меньше.
«Не подумал об этом, – признался он после затянувшейся паузы. – Обычно же донники уничтожали сразу платформу».
«Вот именно», – ответил я.
– Если грохните мину, мы вас мигом подхватим, – раздался под шлемом голос Рипли.
«Мигом это как?». – Я решил остудить ее пыл.
Она не ответила, поняла, что сморозила глупость.
С безопасной дистанции батиплан доберется до огневой позиции хорошо, если за пару минут. От нас твари за это время один фарш оставят. Попытка же нас прикрыть огнем бортовой батареи издалека, будет воспринята платформой, как атака на нее. Тогда торпеды и «кальмары» внешнего круга перехватят все выпущенные снаряды, а «Барракуды» внутреннего круга разделаются с нами.
«Есть только один выход, – прикинул я. – Надо одновременно убить мину и платформу. Тогда боевое охранение превратится просто в стаю торпед, „кальмары“ вообще останутся не у дел, Викинг сможет начать стрелять издалека, большинство торпед бросятся на перехват батиплана, а от остальных мы сами отстреляемся».
Я понимал, почему никто не отвечает. Все думали, и думали одинаково, что это трудно, что это рискованно. Но какой смысл говорить об этом, если другого выхода нет?
«Бак, займись миной, у тебя опыта больше, – передал я в эфир, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. – Мне больше везет с платформами. Главное, стрелять одновременно».
Чтобы занять позицию для эффективной стрельбы по платформе, мне понадобилось еще несколько минут продвигаться по трещине одному. Хорошо хоть не во тьме, я этому был очень рад. Но стрельба – не то же самое, что выстрел. Мы с Баком находились в очень разном положении. От него требовался один предельно точный выстрел, и тут любая ошибка грозила взрывом мины. Я же точно знал, что даже молодую платформу одним выстрелом не уничтожить, и что пока платформа жива, каждая тварь между мной и целью будет кидаться на перехват выпущенных из карабина гарпунов. Мне придется выпустить изрядную часть боезапаса, чтобы убить платформу, занимавшую высшую ступень в иерархии биотехов. Причем, сделать это надо в считанные секунды. Чем дольше платформа продержится во главе боевого охранения после выстрела Бака, тем меньше у нас шансов на выживание.
Тут меня осенило. Резко, как вспышка молнии. Мое воображение, подобно машине времени, вернуло меня на много лет назад, когда мы только прибыли на Тринидад, и мне, за неимением других средств, пришлось взять под контроль донную платформу на шельфе. Я подкрался к ней скрытым порядком, вскрыл пульт управления и переключил профиль взаимодействия с боевым охранением. После этого все твари, принадлежащие платформе, стали принадлежать мне, и она сама тоже. Это была моя личная армия в глубине.
С тех пор многое изменилось, и сам я изменился очень сильно, но все же сейчас мне ничего в теории не мешало повторить этот трюк. Он бы решил все. Если Бак убьет мину, а я возьму под контроль платформу, все будет кончено самым победоносным образом. Рипли останется пройти на батиплане между тварями, которые не тронут ее, забрать нас на борт, и вернуться на базу. А платформа до конца своих дней будет пребывать в режиме ожидания без всякого вреда для рода человеческого.
Перспектива заманчивая, сказать нечего, но чтобы претворить такой план в жизнь, мне придется не просто подобраться к твари на расстояние выстрела, а приблизиться к ней вплотную, затем вскрыть программатор и ввести новые данные. При этом торпеды боевого охранения неизбежно меня засекут, подадут сигнал тревоги, и тогда Баку придется не сладко.
Подумав и взвесив все шансы, я передал в эфир:
«Бак, я стрелять не буду. Если платформа останется живой, то рядом с ней для нас будет самое безопасное место. Убивай мину, потом сразу пробивайся вплотную к платформе. Там разберемся».
«Принял. – ответил Бак. – Будь готов, я на позиции».
Я дождался выстрела, и тут же помчался к платформе, уже не заботясь о маскировке. Мышцы водометов, казалось, затрещали от напряжения. Уже через пару секунд стало ясно, что Бак справился, попал, иначе бы мина рванула.
«Вскрыл полость, – сообщил Бак. – Встречай боевого товарища».
– Вы сумасшедшие оба, – услышал я на гиперволне голос Рипли.
Мое положение облегчалось тем, что в непосредственной близости от платформы торпед очень мало. Они там не занимают позиции, так как все равно не могут взрываться. В результате, чтобы меня перехватить, торпедам внутреннего круга пришлось играть со мной в догонялки, а это не так-то просто, с учетом мышечной мощи сверхглубинного аппарата линейки СГАК. Он ведь создан по тем же биотехнологиям, что и сами торпеды, а потому ничем не уступал им в скорости, а на форсажном режиме даже превосходил.
Но все же и в непосредственной близости от платформы торпеды тоже имелись. Они не могли взорваться без риска ранить платформу, но их функция была совершенно иной. На них возлагалось поражение вражеских боевых пловцов, если они попробуют несанкционированно завладеть доступом к программатору.
Мне с такими тварями уже приходилось драться, когда я оказался лицом к лицу с движущейся платформой класса «Барбара». Это были небольшие, юркие «МТБО-10», слишком слабые, чтобы топить корабли, но прекрасно приспособленные для уничтожения боевых пловцов. Для этого им и взрываться не надо, для этого у них имелся набор режущих пластин, не тупее моего глубинного кинжала, и опасная зубастая пасть. К тому же, как правило, к ним приписывались «Барракуды», оснащенные ультразвуковой пушкой на морде, а это вообще не фонтан.
Они, заразы, тоже хитрые, ловко прятались в трещинах, так что я их увидел на радаре, только когда как следует поднажал. Но когда они, по команде платформы, выскочили в зону обнаружения, мне скорость сбавлять не было уже никакого резону. Только драться, тут уж, как ни крути. Иначе зажмут с двух сторон так, что мало не покажется.
Я насчитал в непосредственной близости шесть «МТБО-10» и три «Барракуды». В прошлый раз было две, и то я не слабо упарился уклоняться от их ультразвуковых импульсов, способных разорвать жабры моего скафандра и оставить меня без кислорода. Ну и, ясное дело, как минимум четыре ультразвуковых пушки имелось у самой платформы, для защиты ее со всех четырех сторон.
Но я тоже пороху в океане понюхал, так что запросто меня было не взять. Я хорошо знал и преимущества ультразвуковых «дудок», и их слабые места. Преимущество было понятно – если из нее прилетит, жабрам аппарата конец, и я задохнусь в собственном скафандре. Ну и шкуру ультразвуком можно попортить – у Бака имелся такой ожог на плече. Женщинам нравилось, пищали от восторга, а самому Баку не очень. Особенно в первые часы после получения.
Слабые места ультразвуковые пушки тоже имели. К ним, в первую очередь, относилась не очень высокая скорострельность, так как ультразвук там вырабатывался за счет протекания потока воды в хитиновом резонаторе, и эту воду для каждого выстрела надо было набрать в полость. Кроме того, ультразвуковой удар хорошо был виден в воде. Увернуться не увернешься, а вот сам факт выстрела, что он был, и в ближайшие секунд пять следующего не будет, понять можно запросто. Еще я знал приметы, по которым видно, что торпеда собралась стрелять. Их было несколько, таких примет – и пузырьки, вырывающиеся из жаберных щелей от компрессии перед выстрелом, и замедление хода, так как поток воды при выстреле имел нее слабую обратную тягу, так что если торпеда пальнет на полном ходу, ей отдачей не мудрено и шею свернуть.
В общем, к атаке я был готов, и она не заставила себя ждать. Первыми ударили «Барракуды», не одновременно, а с интервалами в две секунды, чтобы не дать мне прохлаждаться полных пять секунд. На такой большой дистанции это пустое – увидев, какая из торпед выстрелит первой, я заранее ушел в головокружительный противоторпедный маневр, представляющий собой сложную кривую в трехмерном пространстве. Двигаясь по ней с постоянно смещающимся углом атаки, я не давал возможности торпедам правильно взять упреждение, и все три белых трассы пробили воду там, где меня или еще не было, или не было уже.
При этом твари себя неминуемо демаскировали, они не могли стрелять, оставаясь в расщелинах. Как только их метки появились на радаре, я дал им прочихаться из легкого карабина. Попасть не попал, это даже при моей меткости было немыслимым, но зато не дал второй раз отстреляться по мне. Не до этого стало тварям, самим пришлось уклоняться от гарпунов.
Тут же на радаре я заметил алые искры малокалиберных управляемых ракет – это уже Викинг, умница, долбанул по севшим мне на хвост скоростным торпедам внутреннего круга. Те так увлеклись погоней, что сгруппировались слишком плотно, прозевали атаку и теперь им уже не рассредоточиться во избежание вторичных детонаций.
Накрыло их знатно – даже на приличной дистанции от мощных взрывов ударило компрессионной волной. Это вам не в воздухе взрыв, тут несжимаемая среда, барракуда ее дери, тут так долбанет, что глаза из орбит вылезут, без всякого преувеличения. Но плотная мускулатура скафандра такие удары призвана брать на себя, и справлялась с этим отлично.
Бак, не мешкая, пальнул по тварям из тяжелого карабина. В отличии от скорострельного легкого ЛКБГ-7, из которого я полоснул по торпедам очередью, его елдометище пулял редко, но метко. В первую очередь за счет управляемого активно-реактивного гарпуна с фугасной боевой частью. От такого ни одна тварь увернуться не в состоянии, хоть она какая быстрая и верткая. Так что когда идет атака из тяжелого карабина, тварям есть лишь один резон – улепетывать подальше одна от другой, чтобы при попадании всех не накрыло взрывом.
«Барракуды», конечно, верткие, в этом им не откажешь. Так что Баку удалось лишь одну снять точным выстрелом, остальные метнулись в стороны, как мальки от брошенного в воду камня. Я их на тракетории приложил очередью из ЛКБГ-7, и пробил задницу одной из «МТБО-10», лишив ее маневренности.
Платформе это не понравилось, и она пальнула в меня в меня из своей «дудки». Я как раз проходил второй цикл противоторпедного маневра, и она промахнулась, а я, улучшив момент, резко ушел в глубину, и буквально секунды за три оказался у самой платформы, в мертвой зоне всех ее средств поражения.
Позиция удобная до предела, и товарищи готовы прикрыть. В общем, мне надо было как можно скорее найти пульт управления и пустить его в ход, тогда можно будет заказывать шампанское со Шри-Ланки.
Вот только совсем рядом оставались еще две «Барракуды» и пять «МТБО-10». А это не шуточки ни фига.
Глава 3. «Жабры»
Я порадовался, что при тактическом планировании операции мне досталась боевая роль, требующая вооруженности легким гарпунным карабином, а не тяжелым. Тяжелый карабин великолепен на дальних дистанциях, когда в высокой скорострельности нет смысла, ведь торпеды три километра не преодолеют за пару десятков секунд, а вот точность управляемый гарпун дает ювелирную. У меня же ситуация была прямо противоположная – торпеды под носом, а от скорострельности оружия целиком и полностью зависела эффективность меня, как боевой единицы.
В общем, когда ринулись «МТБО-10», я встретил их шквальным огнем, выпустив сразу с десяток гарпунов. Три из них попали в цель, и разрубили тела тварей широкими лезвиями наконечников. Вот только кассета опустела, и ее надо было сменить. Не сказать, что задача трудная – нажал на рычаг, сбросил старую, достал с каркаса новую, поставил на место. Клац, клац, клац. Как на тренировке. И уж столько я настрелялся из легких карабинов на разных глубинах, что и не сосчитать случаи применения, но даже мне с моими навыками нужно секунды четыре на перезарядку. За это время обе уцелевшие «МТБО-10» описали пологие дуги, и оказались в непосредственной близости от меня. Ясно стало, что стрелять мне уже не дадут. А Бак тоже из своего елдомета пальнуть не мог, так как и мне бы не поздоровилось.
Первым рефлексом было выхватить глубинный кинжал и броситься в рукопашную, но мне секунды хватило на понимание недопустимости такой тактики. Слишком уж хорошо оснащены были «МТБО-10» режущими пластинами, и это оружие было раза в два длиннее моего кинжала. Вступи я в драку с двумя торпедами сразу, меня бы вместе со скафандром на лапшу располосовали.
Времени на раздумье не оставалось, но, как это нередко бывает в критических ситуациях, в памяти сам собой всплыл яркий, очень значимый для меня образ из детства, как я, защищая Ксюшу, дрался с Дохтером. Гарпун тогда у меня был от тяжелого карабина, и я орудовал им, как алебардой, но и сейчас можно было значительно усилить свою штурмовую мощь на короткой дистанции, используя режущий наконечник.
Вот только гарпун не достать из кассеты в два счета, легче было ею снарядить карабин, тогда сработает механизм подачи, и наконечник выдвинется из ствола, образовав нечто вроде штыка, который крепили к древним ружьям.
Мне понадобилось еще две секунды, чтобы вставить кассету на место, и от первого натиска «МТБО-10» пришлось увернуться, используя всю мощь водометов скафандра. Но просто дать деру было нельзя – стоит удалиться от платформы, меня тут же торпедируют твари внутреннего круга боевого охранения. Простую дугу описывать – тоже самоубийство, меня бы махом с двух точек обстреляли «Барракуды» ультразвуком. В общем, пришлось мне снова уйти в полноценный противоторпедный маневр, следуя маркерам визора, но на столь короткой дистанции он не имел высокой эффективности, так как чем ближе цель, тем проще тварям высчитывать упреждение для удара.
Две секунды я выиграл, но обе «Бараркуды» по мне предсказуемо шарахнули ультразвуком. Одна промахнулась, другая зацепила ступню левой ноги, и я бы взвыл от боли, если бы легкие не были заполнены «рассолом». Ну, натурально, словно раскаленный уголек попал в тапок. Зато когда у меня красные круги перестали мелькать в глазах, я уже был готов к встрече с «МТБО-10», держа в руках полностью снаряженный карабин с торчащим из ствола лезвием наконечника.
В ближайшие три секунды о «Барракудах» можно было не думать – они отстрелялись, им нужно время на забор воды для «дудок». А вот «МТБО-10» представляли серьезную опасность, в первую очередь потому, что их две, и они действовали весьма согласованно.
Стоило мне выйти из противоторпедного маневра, меня атаковали в лоб почти параллельными курсами. Стоило зазеваться, острые пластины прошли бы через мышечную ткань скафандра, как нож сквозь масло, но, меня выручил вычислитель костюма. Он без команды бросил мне на визор подсветку приоритетной цели, той торпеды, которая была всего на полкорпуса ближе ко мне, чем другая. Это дало мне возможность ударить гарпуном именно ее, а затем врубить водомет и уйти с линии атаки.
Инерция у «МТБО-10» значительная, так что одна тварь как следует налетела на гарпун, а вторая промахнулась мимо меня, попыталась развернуться на ходу, но ее все же протащило метров на десять по ходу движения.
Первую я вскрыл, как селедку, вырвал гарпун, и приготовился нанести удар, но тут мне прилетело от «Барракуды» прямым попаданием по жабрам. Спину мне прикрыли водометы, это спасло от ожога, но вот дыхательным органам скафандра пришел конец, и дышать теперь под водой стало нечем.
Конечно, в крови имелся какой-то уровень кислорода, и при моей тренированности до потери сознания пройдет минуты две, может и больше, но кардинально это ситуацию поменять не могло. Все равно меня от воздуха отделяли километры водяной толщи. А тут еще оставшаяся «МТБО-10» закончила разворот и ринулась на меня.
Я, конечно, не стал дожидаться прямого контакта, была секунда, чтобы прицелиться и выстрелить, мне этого времени за глаза и за уши хватило. Так что гарпун вырвался из ствола и с короткой дистанции прошил тварь от носа до задницы, вывернув наружу все внутренности, включая нитрожир, от реакции с которым вскипела вода.
Тут я заметил пузырьки вокруг морды второй «Барракуды», едва успел повернуться к ней спиной, и получил второй удар по водометам. Теперь им тоже с гарантией пришел конец, так что я лишился не только возможности дышать, но и маневренности. Зато они отстрелялись обе, и я намеревался этот факт использовать по полной программе.
Дистанция до них была около пятидесяти метров, очень удобная для стрельбы из легкого карабина, так что я не дал им набрать воды для следующего выстрела, а освежевал двумя короткими очередями по три гарпуна в каждой.
Если бы не убитые жабры и водомет, это можно было бы считать победой, а так она мне слишком дорогой ценой досталась, радости не вызвала, но принесла некоторое облегчение. Я опустился на грунт и в несколько шагов добрался до платформы. Мне оставалось минуты полторы быть в сознании, и я не знал хватит ли этого времени, чтобы запустить программатор и взять над платформой контроль.
«У тебя кровь из жаберных крышек», – передал Бак.
Да, это тоже представляло собой проблему. Моя кровеносная система через катетер была соединена с кровеносной системой скафандра, и его кровопотеря скоро превратится в мою. Хотя воздух в таких случаях кончается раньше, чем наступает геморрагический шок.
«В сторону!» – приказал Бак.
Я сразу понял, что он собрался избавить меня от необходимости работы с программатором, а решил без затей расстрелять платформу тяжелыми гарпунами. Это сильно осложнит жизнь Рипли и Викингу, им придется пробиваться к нам через сотни тварей, чтобы эвакуировать Бака.
«Не стрелять! – приказал я, пользуясь правом старшего в группе. – К программатору! Иначе нас торпедируют, как только платформа сдохнет».
У меня уже начинало шуметь в голове от недостатка кислорода. Соображать становилось все труднее, но я все же вскрыл кинжалом крышку программатора и нажал сенсоры первичного запуска. Секунд через двадцать рядом со мной на грунт опустился Бак. Пока платформа жива, торпеды охранения не смогут его поразить без риска ранить платформу, а всех «МТБО-10» и «Барракуд» я перебил.
Вот только Бак, оказавшись рядом, не стал менять меня у программатора, а повел себя странно – достал с каркаса гарпун и всадил его шток мне под жаберные крышки. Тут-то до меня и дошло, что он задумал. Гарпуны тяжелого карабина имеют активно-реактивный принцип выстрела. Из ствола их выталкивает вышибным зарядом, а затем срабатывает химический реактивный двигатель. Работает он на том же порошке, что и картриджи воздушных аппаратов, при контакте с водой этот химикат бурно выделяет кислород. Просто чистый кислород, и ничего больше.
Ну, оно и сработало.
Конечно, гарпун Бак удержать после запуска двигателя не смог, у него тяга такая, что будь здоров и не кашляй. Но прежде, чем снаряд унесся во тьму океанских глубин, он выбросил в жабры скафандра добрую порцию кислорода. У меня в глазах махом посветлело. В «рассоле» под давлением тоже растворилось до фига живительного газа, так что он и через легкие начал всасываться, в обход кровеносной системы скафандра.
«Жабры прижги резаком! – передал я жестами. – Это остановит кровопотерю».
«А как кислород поставлять?»
«Напрямую в „рассол“, он под давлением растворяется махом».
Бак не стал спорить, активировал термитный резак, которым мы при надобности освобождали металлические конструкции под водой, и как следует прошелся по разорванным сосудам скафандра, прижигая их пламенем.
«Бери платформу под контроль, воздуха теперь хватит минут на пять», – передал Бак.
Конечно, всё это Викинг с Рипли тоже читали на мониторах. Неловко я себя от этого почувствовал, но с этим уже ничего не поделать. Важнее было справиться с программатором, и я этим занялся, благо, не в первый раз.
Бак взял мой легкий карабин и следил за радарными метками на визоре, чтобы ни одна тварь нас нее нахлобучила, пока я работаю. Страха не было вообще – как отрубило. Умом я понимал, что ситуация сложная, что способ моего дыхания нештатный, и неизвестно, к чему это все приведет, но тело работало четко и слаженно, без тремора и зависаний.
Я выбрал нужный пункт меню на экране программатора и перевел платформу и ее боевое охранение в режим пассивного патрулирования. Теперь твари ни на кого не нападут, ни на нас, ни на батиплан.
«Рипли, охранение под контролем! – передал Викинг. – Жми полным ходом к нам».
Две из пяти минут, отпущенных мне на усвоение порции кислорода, истекли, а Рипли до нас добираться пару минут на маршевом двигателе, так что она могла успеть. С пилотированием у нее полный порядок. Я перевел радар на дальнее обнаружение, хотелось видеть, как приближается батиплан, но вместо успокоения информация на визоре принесла легкий шок.
«Почему идете на маневровых?» – спросил я Рипли.
– Торпед очень много, – раздался ее голос под шлемом. – Если переть на маршевом, врежемся в какую-нибудь тварь и сами себя торпедируем.
Об этом я не подумал сразу, а когда понял ее правоту, сердце заныло, а в глазах раньше времени поплыло от начинающегося удушья. Я понял, что батиплан не успеет нас эвакуировать, что придется делать еще один впрыск кислорода, и в этот раз уже не под жаберные крышки, а напрямую в «рассол».
Мы с Баком переглянулись, ясно было, что думаем об одном и том же. У гарпуна не слабая тяга, он выбрасывает из жерла двигателя огромное количество кислорода под приличным давлением. Если прорезать дыру в мышечной ткани скафандра и сунуть в нее шток гарпуна, меня, вместе со скафандром, неизбежно надует, как жабу. Может, надует только скафандр, а может он лопнет, и я останусь голым, без «рассола» на глубине океанского дна. Тогда мне точно конец. Но если вообще ничего не делать, мне тоже конец.
«Надо резать скафандр», – передал Бак.
«В двух местах, для сброса давления», – добавил я.
На самом деле две дыры вместо одной не решали проблему кардинально, точнее создавали массу дополнительных трудностей. Во-первых, под давлением из скафандра вышибет весь «рассол», его место займет забортная океанская вода, а это не совсем то же самое, что стерильный физраствор в легких. Во-вторых, скафандр и так изуродован, его мышечная ткань повреждена, и новые дыры ситуацию не улучшат – скафандр под давлением может лопнуть.
«Режь», – велел я.
Бак достал глубинный кинжал и проделал им две дыры, в левом и правом боку, почти под мышками, ближе к шлему. В этом был смысл, чтобы насыщение «рассола» кислородом произошло ближе к дыхательным путям. Вода густо окрасилась кровью – пока это была кровь скафандра, но когда она кончится, в воду пойдет моя.
«Надо основную артерию скафандра из катетера вынуть, – напомнил я. – Иначе истеку кровью».
Бак кивнул, и нанес еще один удар кинжалом в район моей поясницы, где обосновался искусственный биотехнологический паразит, обеспечивающий связь моей кровеносной системы с кровеносной системой скафандра. Сейчас, с убитыми жабрами, толку от этой связи не было никакого, одни риски.
«Готов?» – спросил Бак.
К такому разве можно подготовиться? Я не стал отвечать. Он сорвал заглушку с дюзы и сунул шток гарпуна в дыру моего скафандра. Шибануло давлением так, что я на миг потерял сознание, а когда пришел в себя, сообразил, что ничего толком не вижу. Напором вспенившегося «рассола» то ли повредило глаза, то ли временно изменило их форму, но резкость навести не получалось – все выглядело предельно размытым, как в бабушкиных очках. Гарпун вырвало из рук Бака, тягой реактивной струи меня закрутило волчком, затем отпустило, и я совсем рядом услышал глухой взрыв.
Во всей этой свистопляске мне удалось отыскать всего один положительный момент – я перестал задыхаться. Видимо, не слабая порция кислорода, вбитая в «рассол» под давлением, дошла до легочной ткани и начала в нее впитываться. И еще одна мысль вертелась, жуткая. Мне показалось, что вырвавшийся из дыры гарпун убил Бака. Но тут визор шлема осветился, пришло сообщение. Я его не мог прочитать, глаза еще не пришли в норму, но никто, кроме Бака отправить его не мог – Рипли или Викингу проще было общаться голосом. Значит, Бак жив. Вот только не понять, чего он от меня хочет.
«Рипли, что мне Бак написал?» – передал я при помощи жестов в эфир.
– Гарпун попал в платформу и взорвался внутри, – ответила она. – Что у тебя со зрением?
Отвечать я не стал. Некогда. Если гарпун попал в платформу, когда меня раскрутило, она неизбежно умрет. Может, она уже умерла, если взрыв произошел вблизи основного нервного центра.
«Викинг, я не вижу текст на визоре, – передал я. – Повторяй голосом все, что напишет мне Бак».
– Есть, принял! – раздался в мембранах голос Викинга.
«Бак, насколько пострадала платформа?» – Я принялся передавать жестами.
Визор вспыхнул, а Викинг перевел:
– Ей капец. Минуты не протянет.
Хуже ситуации еще не было за все время моей охоты на тварей. Хуже было, только когда Ксюша умирала после падения со скалы, но то не было напрямую связано с охотой. То была моя ошибка, а сейчас мне ошибок допускать больше нельзя, от этого много жизней зависит. Я оставался командиром группы – без зрения, без возможности видеть данные визора и прицеливаться, без возможности прямой коммуникации с Баком, без возможности перемещаться на водометах, без возможности нормально дышать, барракуда его дери.
Когда платформа умрет, все ее боевое охранение, усмиренное мной, превратится просто в огромную стаю торпед и в дикое минное поле. Все твари разом нападут на нас с Баком, уже не боясь ранить платформу, и на батиплан. В этих условиях, честно говоря, я вообще не представлял, как нас можно эвакуировать. Если бы я один был на океанском дне, я бы не задумываясь отдал приказ Рипли развернуть батиплан и на полном ходу улепетывать к берегам Шри-Ланки, под защиту береговых батарей. Но на дне со мной оставался Бак, его я не мог так запросто принести в жертву. Не был я шахматистом по своей природе, не мог я оценить ценность одной жизни против другой, или даже двух. Если выбираться, то всем. Ну и погибать всем, если не выйдет выкрутиться.
Одна беда – у меня ни малейших идей не было, как можно выкрутиться в создавшейся ситуации.
– Платформа сдохла, – услышал я голос Викинга, хотя визор не вспыхивал новым сообщением от Бака. – Пропала радарная метка.
Я с трудом удержался, чтобы не отдать команду Рипли и Викингу к отступлению. Я вдруг понял, что если они сунутся в гущу торпед, им не выжить. Биотехи зажмут их и торпедируют. Почти наверняка. Но именно это «почти» меня удержало от рокового жеста. Отступать было нельзя. Рипли и Викинг хотя бы защищены броней, у них колоссальная огневая мощь и скорость маршевого мотора. Они могут прорваться. В теории. Бак же был почти беззащитен, и если его не попытаться эвакуировать, ему точно конец. С гарантией. О себе я вообще не думал. Моя гибель в этой миссии была для меня очевидной.
Глава 4. «Дикий»
Я замер всего на секунду, стараясь принять хоть сколько-нибудь оправданное решение, но в этот момент стало ясно, что некая неучтенная мною сила вторглась в ситуацию. Рипли длинно и витиевато выругалась в эфире, чего в обычных обстоятельствах она себе не позволяла. Чем вызваны ее бурные эмоции я еще понять не успел, но уже ясно было, что такие трехэтажные речевые обороты из уст симпатичной молоденькой симпатичной девушки не могли вырваться без веской причины.
Зрение постепенно восстанавливалось, я еще не мог читать буквы на визоре, но уже различал строки. Это можно было бы посчитать добрым знаком, если бы не остальные проблемы.
«Отставить ругань! – приказал я. – Доложить обстановку!»
Но ни Рипли, ни Викинг ответить мне не успели, вместо этого я услышал голос, который услышать никак не ожидал. На связь вышел ни кто иной, как оставленный на базе салага по прозвищу Дикий.
– Эй, старичье! – весело произнес он. – Мне показалось, вам нужна помощь. Рипли, красавица, прикрой «Катрана», на нем посылочка для Долговязого, а то у него плохо получается дышать под водой.
Хотя мое зрение еще не до конца восстановилось, но все же я смог различить на радаре три динамичных размытых точки. Первая – это батиплан «Валерка» с Рипли и Викингом на борту. Вторая, наш беспилотник «Катран», несущийся со стороны базы «DIP-24-200» на маршевом двигателе, а третья – легкий скоростной затопляемый транспортный модуль «Скат-44», предназначенный для доставки боевых пловцов и грузов к местам боевого дежурства на сверхглубинных эшелонах.
Мне сразу стало понятно две вещи. Первая – «Катран» идет на автоматическом управлении с привязкой к цели, и целью являемся мы с Баком. Вторая – «Скат» пилотирует Дикий, больше некому. И это могло спасти ситуацию.
Наша проблема ведь состояла в том, что на батиплане крайне нежелательно соваться в гущу торпед, особенно там, где скоростные маневренные твари могут загнать его на минные поля. Это всегда грозило тем, что мы называли «зажимом», то есть, полным окружением на всех эшелонах, лишением сначала возможности идти на маршевом двигателе, затем маневрировать. Зажатый батиплан неизбежно торпедируют, потому что на коротких дистанциях бортовым батареям не хватает огня.
Но на значительных дистанциях все кардинально менялось. Там, в отсутствии «зажима», батиплан мог двигаться на маршевом реактивном двигателе, разгоняясь до аэродинамических скоростей в облаке генерируемого им пара. В таком состоянии ни одна тварь не могла его догнать, что позволяло применять разработанные еще при штурме Атлантики боевые схемы. Суть большинства из них состояла в отрыве от преследования с последующим уничтожением увязавшихся биотехов огнем бортовых батарей. Фактически, если биотехам не удастся зажать батиплан и загнать на минные поля, он становится условно неуязвимым.
До появления Дикого, Рипли вынуждена была бы зайти в самую гущу торпед, чтобы нас эвакуировать, а это было предельно опасно. Однако Дикий решил кардинально изменить расстановку сил. Он вывел из эллинга «Скат», взял управление над «Катраном» и погнал его в нашу сторону. Беспилотному аппарату, а не «Валерке», предстояло забраться в гущу торпед, добраться до нас, и доставить посылку, скорее всего, контейнер со свеженьким сверхглубинным скафандром для меня.
При этом у самого «Катрана» вооружения вообще не было, только средства наблюдения и связи. Но в такой ситуации оно ему и не нужно, так как прорываться придется через поля торпед, в непосредственной близости от них, а на коротких дистанциях огневые средства имеют низкую эффективность. Зато если «Катран» начнет прорываться к нам, ему можно расчистить дорогу огнем бортовых батарей батиплана с дальней дистанции, без малейшего риска «зажима».
Идею трудно было назвать гениальной, но стоило признать, что она пришлась как нельзя кстати. Единственное, я не совсем понимал, какую роль в плане играл комплекс «Скат». Управлять «Катраном» можно было не покидая базу. Но я пока решил не раздумывать над этим, мало было для анализа данных.
Как я и предполагал, «Катран» на полном ходу реактивной тяги вломился в гущу торпед, но ни одной твари не удалось его торпедировать, поскольку Викинг так дал им прочихаться из огневого комплекса, что во все стороны прошла не слабая волна вторичных детонаций. Биотехи слишком уплотнили свои порядки, стараясь поскорее перехватить «Катран», а потому взрыв одной торпеды приводил к детонации соседних. Из-за этого беспилотник легко прорвался через внешнее кольцо обороны, а тут уже и Бак ударил по тварям с тыла из тяжелого карабина.
Ко мне зрение возвращалось стремительно, я уже мог бы различать текст на визоре, вот только Баку недосуг было общаться со мной в чатике. Зато я снова обрел возможность прицеливаться, и хотя у меня не было дальнобойного гарпунного карабина, но зато из легкого я мог, не отвлекая Бака, отсекать скоростные торпеды, рванувшие нас уничтожить после смерти платформы.
Начался лихой бой. Рипли ловко маневрировала на «Валерке», давая Викингу возможность долбить из всех огневых средств, расчищая путь «Катрану». Бак помогал батиплану прицельным огнем с тыла, а я колотил из легкого карабина по всем тварям, которые пытались ринуться в нашу сторону.
На какое-то время я даже забыл о Диком, хотя именно он все это устроил. Слишком уж я был увлечен стрельбой, ловил в сетку голографического прицела радарные метки тварей и долбил, долбил, короткими очередями, выпуская серии по три гарпуна, для гарантии, чтобы не дать торпеде увернуться.
Последняя порция кислорода, растворенная в «рассоле», подходила к концу, я уже ощущал надвигающееся удушье, но через минуту и сорок секунд «Катран» сбросил ход, перешел с маршевого мотора на маневровые турбины и лег на грунт в двух шагах от Бака. Я перехватил его тяжелый карабин, чтобы не ослаблять огневой натиск, а Бак вскрыл грузовую полость «Катрана» и достал оттуда контейнер с легким скафандром «СГАЖ-8», предназначенным не столько для боя, сколько для выполнения монтажных работ за пределами станции. Причина выбора была понятна – боевые скафандры располагались не в эллинг�