Тёмное дело в Редькограде

Глава 1

Велик и знатен город Редькоград, только добраться до него не так-то просто. Не мутовку облизать. С севера, с востока, да и с юга вообще не подойдёшь: там горы высокие, пропасти широкие и леса такие непроходимые, что средь них не всякая змея проползет, а уж о конях с людьми и говорить не приходится. Крепка и надёжна граница с трёх сторон, а вот с запада к городу подойти можно, но и тут тоже: по болотам путешествовать – не сахар после бани лизать. Болота здесь на редкость мерзко противные, и живут в них постоянно только: тьма комаров, рать голосистых лягушек да две русалки преклонных лет. Комары – живые бойкие злые, кровь сосут из любого места за милую душу; лягушки, тоже энергичные – по ночам песни петь на редкость горазды, а вот русалки на болотах сонные и ленивые до безобразия. До того они любят в мягкой тине без дела полежать, что уж мох у них по всему телу пошёл, а местами и камыш заколосился. Целыми днями они в тине блаженствуют, даже на путников мужеского полу – ноль внимания. Оно, может быть, и к лучшему. А то вот такое дело однажды случилось…

Пастух Егорка ходил на престольный праздник в село Сиволапово. Оно как раз между кривым оврагом да гнилым болотом раскинулось. Зажиточное село, ничего не скажешь, народ там чай с сахаром почесть каждый день вкушает и девки в селе – на загляденье, правда, местами, но не в этом дело… Дело в том, что Егорка припозднился на гулянке и пошёл к Редькограду уже затемно. Шагает он в тусклом лунном свете сквозь болотный туман и песни протяжные поёт, не то, чтоб боязнь заглушить, а так – для души. Отчаянный пастух парень, только дурак первостатейный. Именно из-за дурости своей он и остановился послушать: а чего это там во тьме болотной забурлило внезапно. Был бы он поумней, так ноги бы в руки и… Но дуракам, как говорят умные люди, закон не всегда писан. Захотелось Егорке на бульканье глянуть своим собственным глазом и разнюхать: чего там да как. Пастуху даже луна с неба моргает, мол, ты чего, совсем с дуба рухнул, беги, а ему хоть бы хны. Раздвинул он густую осоку, в трясину по щиколотку зашел, пригнулся и… узрел глаз! Да какой! Будто в громадном изумруде сенной сарай от удара молнии полыхнул. У парня от того пожара мурашки по всему телу заскакали, как блохи на собачьем хвосте в предчувствии водных процедур. Все соки организма, за любовные страсти ответственные, защекотали приятной истомой соответствующие места самым неподобающим образом; со всего тела к низу живота благодать стремительно пошла на пару с томлением… Одним словом, влюбился пастух в это чудо глазастое с первого раза и с тех пор покою ему нет: и день, и ночь по болоту бродит парень да ищет чего-то, а руками всё жесты вытворяет противоестественные приличному человеку. Срамоту всякую, одним словом. Сказывают, что русалка его околдовала, а как там на самом деле: то кто ж его знает? Но это так, к слову. Не до влюбленного пастуха сейчас жителям Редькограда, беда тут случилась.

Началась та беда темной ночью на сорок третий день вдовства князя великого Симеона. Жестокая похоть одолела местного властителя. Не один день он ей противился и боролся всячески с подлым недугом, и вот не вынес напора бессовестного. Объявил наутро зело не выспавшийся князь о своем непременном желании жениться, как говорится, от греха подальше. Вот тут всё и началось.

Невест повезли со всех волостей и из-за границы. Глаза у бояр редьковских во все стороны разбегаются от этакого женской фестивали, но это не причина, чтоб обычаи старинные не блюсти. А раз так, то принялись бояре первым делом красных девок сортировать. Для этого случая в Редькограде с древних времен надежный способ имелся. Вот какой. Брали бояре девку под белые руки, надевали ей на голову холщовый мешок и заводили в баню. В бане же сидит нагишом городской дурачок Федул и матерные частушки бойко на балалайке наяривает. Но это только прелюдия, дальше интереснее. К нему как девку подведут, мешок с головы её сдернут, так Федул тут же перед ней в пляс. И такие коленца, стервец, вытворяет, что у-у-ух… То в такую позицию встанет, то в этакую; то этим делом тряхнёт, то тем… Бояре же момент ловят и внимательно на кандидатку в княгини смотрят: если зарделась только, в один сорт определяют, ежели икнула или лик руками прикрыла – в другой, а коли в пляс с дурачком пошла, так в третий. И набралось таких сортов семь или восемь, пока испытанию не прекратили. А прекратили её не по взаимному хотению, а из-за трагического инцидента: одна принцесса чернявая из дальней заморской стороны до того вдохновенно сошлась с Федулом в пляске лихой, что оторвала рученькой белой весьма важную деталь с тела дурачка. Федул вздрогнул, поперхнулся, потом чуть кровью не изошел, судорожно выкарабкиваясь с того света, встревожился от жестокой напасти и испытывать девок дальше наотрез отказался. Пришлось всех оставшихся товарок определить в единый сорт, как некондицию, но с правом продолжения участия.

Еще следует отметить, что не только приезжие красавицы бились за сердце князя, были красавицы и доморощенные. Особенно среди них выделялась дочь боярина Афинея – Афродита. И была она не только хороша собой на диво, но и неоднократно отличалась на пожарах, первой входя в горящую избу. Сами понимаете: в наших краях баб, желающих на пожаре отличиться – пруд пруди, наперегонки мчат, но дочь Афинея всегда в этой гонке на лидерской позиции. А один раз местные парни, по приколу, попросили красавицу остановить коня на скаку. Афродита просьбу парней выполнила, но с некоторым ущербом для коня: здорово повредив ему ладьевидную кость. Пожалев бедное животное, Афродита расстроилась до слезы и долго оглоблей гоняла парней – приколистов по орешнику…

– Вот бы нашему князю такую супружницу, – неоднократно вздыхали горожане, наблюдая за очередным подвигом красавицы. – Совсем бы другая жизнь началась…

Авторитет Афродиты в Редькограде настолько велик, что даже Федул-дурачок в бане надевал перед ней штаны и снимал шапку. Казалось бы, кого еще князю надо, но сердцу не прикажешь, и участвовала Афродита в конкурсе на общих основаниях, правда, по высшему сорту, наряду с девками королевских и прочих благородных кровей. Хотя и была у Афродиты мохнатая рука в образе княжеской няньки Ненилы, которая терпеть не могла всякую заморщину и ратовала только за своё отечественное, но фаворитом в гонке к княжеской постели считали её очень немногие…

Дальше стали бояре девок внутри каждого сорта смотреть наиподробнейшим образом: то в открытую, а чаще исподтишка. Разные жизненные ситуации принялись им устраивать, подвохи чинить. Некоторые некоторых и соблазнить пробовали, а иначе как стойкость амурную заценить? Короче, всю подноготную вызнали, а потом провели конкурс песни с пляской в три тура, но никак выбрать достойнейшей не получалось. Ну, все хороши так, что дальше и некуда, прямо-таки – одна к одной. Масть в масть. Может быть, и до сей поры, они бы выбирали, но князь Семион не вытерпел конкурсного регламента, ногой топнул и мгновенно положил глаз на ту самую чернявую, какая в азарте Федула аргумента лишила. Бояре наперебой Семиону опасения в ухо зашептали, мол, остерегись князь, целостность организма под угрозой, но тот – ни в какую: хочу Земфиру и всё тут! Стали к свадьбе готовиться.

На скорую руку палаты пировые возле лягушачьей озёрки возвели. Добротные палаты получились, и не скажешь, что деланы второпях, правда, пришлось крыльцо парадное маленько перестроить да стену западную заодно вновь возвести. А всё почему? Из-за недоразумения. Нельзя же в пировых палатах без столов. Когда столы дубовые сколотили, то неожиданно оказалось, что не проходят они в дверь. Старые люди, еще заранее говорили, что такой казус вполне может случиться, но кто ж слушает старших в момент деятельной горячки. Не до них, когда руки чешутся и в прочих местах зуд. А горячка такая случилась в те дни в Редькограде, что хоть каждого из бадьи водой студёной поливай. Всё и везде кипело. Всякому хотелось непременно перед князем отличиться. Через край и выше того бил фонтанми энтузиазм у всех без разбору.

Когда узкие двери палат дали столам от ворот поворот, попробовали те столы в окно сунуть, но и там засада. Не проходят. Архитектора палат – Тришку Ушлого, тут же стали всем миром на кол сажать, но тот парнем оказался вёртким, вырвался он из жадных рук земляков и помчал в лес, как лось к лосихе в момент наивысшего накала. Погоня за архитектором успехом не увенчалась, поэтому усталый народ загрустил, расселся на мягкой траве вокруг палат и стал думать над следующим шагом в сторону исправления ситуации. Думали долго, но безуспешно, а потому решили позвать Феофана-богатыря. Известная личность, его всегда в Редькограде зовут, когда ситуация тупиковая, и не было случая, чтоб он ту ситуацию не разрулил, правда, всегда получалось не так, как хотелось.

– Помоги нам надёжа-богатырь, – поклонился Феофану в пояс староста того городского конца, с какого палаты пировые возвели. – Подумай с нами, как нам столы дубовые в палаты просторные занесть.

– А чего тут думать? – торопливо потёр ладони деятельный богатырь, – Заносить надо!

Феофан схватил могучими дланями самый большой стол наперевес и ринулся к крыльцу, как хмельной ратник на ворога. Крыльцо испуганно затрещало, но с первого раза богатырю не поддалось. Феофан осерчал и стал атаковать крыльцо другой раз, на этот раз крыльцо пало, а вместе с ним и западная стена. Крышу с остальными тремя стенами удалось ловко подхватить подпорками. В образовавшийся проём внесли столы, Феофана наградили за труды великие и организовали экспедицию в лес для поиска сбежавшего архитектора. Нашли его сидящим в кроне столетнего дуба в окружении диких кабанов. Кабаны те приняли беглого зодчего за жёлудь диковинный и ждали, когда тот созреет, попутно слушая лекцию о зодчестве древних народов. Кабанов быстро прогнали, пали на колени перед архитектором и со слезой просили соблаговолить да войти в положение. Тришке уже давно надоело на дубе прятаться да с кабанами просветительские беседы вести. И поэтому на мольбу народную он сразу же откликнулся из густой кроны, с дуба слез, прослезился и тут же на радостях справил большую нужду, а через три дня палаты пировые стояли на берегу озёрки, как новенькие, в окружении голосивших от очередного удивления лягушек.

Людям же удивляться на пировые палаты было некогда, они удивлялись новой супружеской кровати князя, сработанной для новобрачных лучшими столярами округи. Кровать получилась столь огромной, что, пока охранявшие её дружинники завтракали, местные мальчишки взялись на той кровати в бабки играть. Мальчишек прогнали, и стали ложе супружеское в княжеские палаты заносить. С первого раза оно тоже не вошло. Не вошло и со второго. Как говорится, снова тем же местом да по тому же самому. Кто-то посоветовал позвать богатыря Феофана, но, тут же, несколько добровольцев разбили советчику лицо в кровь. Избитый советчик рыдал в голос, а народ, терзая ногтями волосья, а кого их нет – голую кожу, напряженно думал. Но что интересно, про Феофона никто больше не заикнулся. Значит, еще согревала надежда кое-как испуганные души задумывавшихся редьковцев. Не всё еще было потеряно. Часа через четыре решили кровать разобрать и занести по частям. Получилось. Столь славную победу отметили так дерзко, что кто-то умудрился сгоряча Феофану фингал под левый глаз засветить. Богатырь осерчал, загнал весь народ без разбору в болото и долго не выпускал его оттуда. Уж все протрезвели, а Феофан всё ходит по бережку и систематически тюкает оглоблей самых нетерпеливых по темечку. И лишь только тогда, когда все лягушки болота выскочили на берег и пали перед богатырём на колени, мол, избать от надоедливых квартирантов, чудо-богатырь, народу снизошло дозволение выйти и жить дальше в сухости. Когда грязные люди выползали из озера, богатырь Феофан присел огромный валун серого цвета в крапинку и стал думать. Любил он это дело, но частая потребность народа в его подвигах, к глубокомысленым размышлениям как-то не располагала. Надо было делать дело, и делать это дело быстро, а когда быстро, то думать некогда. Вот из-за многочисленных подвигов и сложилось мнение, что Феофан туп, как подшитый валенок, но это превратное мнение. Не давали богатырю развернуть во всю ширь залежи интеллекта в измученной подвигами душе. Вот и сейчас, только богатырь задумался о вечном, так сразу к нему подбежал худющий черный кот и, лукаво подмигнув желтым глазом, позвал к очередному подвигу силы…

А угощений на пир свадебный приготовили столько, что в процессе стряпни половина городских собак подохла от ожирения, а вторая половина, те, что похитрей, спрятали под заборами запасы на три года вперед. Убыли от собачьей хитрости никто не заметил, а вот с поварами дело оказалось хуже: троих кулинаров заподозрили в воровстве соли из княжеских запасов и засекли до критического состояния, но это дело житейское: лес рубят – щепки летят. Кто-то же должен был пострадать на радость народную.

– Так им и надо, – рассуждали редьковцы на площади в день экзекуции нерадивого поварского состава, – не умеешь воровать, так и не берись, а уж взялся на гуж, будь на выдумку дюж.

Любили редьковцы всякие поговорки с прибаутками, потому и жили временами счастливо.

А день свадьбы между тем приближался с неимоверной быстротой. Гостей в Редькоград приехало немереное количество. Всякого народу собралось: и степенные люди прибыли, и ни то ни сё пожаловали. Без хулиганов тоже не обошлось, особенно, со стороны невесты. Местные парни попробовали их приструнить, но гости заморские так просто не дались, и пришлось главному воеводе самым скорым образом вводить военное положение на центральной площади. Все недоразумения переместились на окраины городские, где они скоро и потонули: частью в болоте, а частью в серебряных чашах с кипящим пивом и вином. Установилось благодатное равновесие между «нашими» и «ихними» дня через три. Только один гость заморский никак успокоиться не хотел и всё норовил кого-нибудь плечом толкнуть или в глаза плюнуть. Ежедневно этот буян находил конфликт на самом ровном месте. Про таких у нас в народе говорят, что они без болезненной награды, как без пряников. Вот такой негодный человек и прибыл на свадьбу в Редькоград. Звали этого задиру – Радж Капур и был он нелюбимым сыном любимой жены главного визиря страны, откуда приехала черноглазая озорница – избранница князя. Знающие люди сказывали, что…, но об этом потом.

И вот, наконец, настал долгожданный для всех день. Выглянувшее из-за леса солнышко, словно по заказу, и засветило бирюзовым блеском не только город, но и всю близлежащую округу. Праздничным светом озарились леса, луга и даже бледно-зеленые трясины попытались тоже не ударить в грязь лицом. Сводный хор петухов дружно спел здравицу в честь брачующихся. То же самое исполнил бойким речитативом и ансамбль болотных лягушек под руководством жабы Василисы. Вслед за лягушками немного посолировал богатырь Феофан, у которого какая-то сволочь спёрла ночью почти новые сапоги. Завершили праздничную утреннюю программу четыре залетных соловья. Князь проснулся от соловьиной песни, сладко потянулся, сходил сперва на горшок, потом в баню с девками, завезенными из дружеского княжества, якобы, для выступлений с народными напевами, а на самом деле – ясно для чего… Не дураки, чай, а понимаем, что князь в очередной раз со свободой подобающим образом проститься должон. После бани надел правитель на распаренное тело штаны василькового цвета, новую рубаху белоснежную да алыми петухами расшитую, русы волосы взлохматил, зеленой лентой повязал и, поскрипывая сафьяновыми сапожками, пошел к гостевому терему за суженой.

Жители же города, выстроившись вдоль дороги, стали свежими цветами путь властителя выстилать и кричать разные напутственные слова насчёт техники исполнения супружеского долга. От некоторых из этих слов самих же крикунов вгоняло в густую краску, а заморские гости принялись уши пальцами затыкать да плеваться, словно вместо халвы отведали ненароком собачий кал.

На высоком крыльце терема встретили князя представители той заморской державы, откель принцесса чернявая приехала счастья попытать, стали требовать выкуп и поить его молоком дикой верблюдицы смешанным с чем-то желтым. Отпил для начала Симеон (как и полагается князю) с недоверием, которое скоро перешло в легкое удовольствие и закончилось громкой отрыжкой. Обрызгав заморскую делегацию белоснежной слюной, князь ткнул пальцем в сторону возов с дарами и самолично отпер большой висячий замок, на который принцессу замкнули во избежание, и решительно ступил за порог. Вот тут-то и началось. Раздался крик, до того оглушительный, что западная стена новых пировых палат стала угрожающе крениться и, если б, не проходивший мимо богатырь Феофан, праздничные скатерти пришлось бы раскладывать на траве.

– Беда с этими резонансами, – сокрушенно молвил богатырь, подставив свою могучую спину под кренившуюся стену. – Надо архитектору малость попенять…

А в это время по городу заметались и люди, будто растревоженная стая ворон.

– Где?! – орал князь благим матом, бегая по светлице девичьей, но только мохнатые пауки грустными вздохами отвечали ему из углов. – Где?!

– Где?! – вторили наперебой подданные и гости.

Пропала невеста. Из-под замка пропала, из-за решеток кованых на окнах исчезла без следа.

Нельзя сказать, что пропажа невесты – такое уж из ряда вон редкое событие в славном Редькограде. Пропадали здесь невесты сплошь да кряду, по три-четыре в год, но чтоб вот так – из под замка крепкого да от счастья великого. Такого еще никогда не случалось. Даже старики ничего подобного припомнить не смогли, хотя вспоминали всем скопом и усердно – до крику. Князь еще вопить не перестал, а самые смышленые из бояр побежали – к местной колдунье Марье Петровне.

Колдунья встретила мужей государственных на богатом крыльце с блюдечком горячего чая в руке и с хитрой усмешкой на лице полном счастливого румянца. Неимоверно блестящие глаза её, прямо таки, кричали изо всех сил: знаю, знаю, зачем вы пришли! Бояре поначалу растерялись от вопиющей проницательности знахарки, но быстро взяли себя в руки и наперебой поведали о страшном происшествии в центре града. Марья Петровна сразу же полезла в подпол, нашла там горсть мышиного помёта, потом, натужно кряхтя, села на пол крыльца и стала гадать: то рассыпая помёт по мелким кучкам, то собирая всё в кучу большую, то и дело пробуя приглянувшиеся катышки. Где-то, через час, Марья Петровна произнесла таинственным шепотом.

– Темное дело…

– А кто похитил-то её? – испуганным голоском спросил младший из бояр Трифон и тут же поперхнулся.

Марья Петровна ожгла его таким огненным взглядом, что зашевелились у боярина волосы во всех местах одновременно да в разные стороны, и убежать ему захотелось непременно за тридевять земель. Боярин попятился от крыльца, но старшие товарищи быстро вернули его в исходное положение и попросили еще разок попытать колдунью насчет подробностей. Воспитанный в духе беспрекословного подчинения старшим по званию, пунцовый, как мак в июле, Трифон, сильно заикаясь и щелкая длинными пальцами, повторно попробовал поинтересоваться.

– А к-к-кто по-по-хи-хи…

– Дело темное, – еще раз повторила Марья Петровна, уже глядя в угол сеней, где у неё всегда хранился жбан ядрёной браги, очень способствующий всяческим логическим размышлениям. – Приходите завтра…

Весь вечер народ в городе скорбел, а князь пил ковшами горькую, беспрерывно повторяя:

– За что же она меня так? За что? Я же к ней с открытой душой, а она… Ох, бабы, бабы…

А после полуночи многие горожане слышали, как кто-то возле княжеских палат выл на луну, а потом пел старинную народную песню о чьей-то горькой доле.

Слышали это и бояре, собравшиеся на совет, но помешать вою с песнопением постеснялись, ибо знали, что это весьма не безопасно. Был бы волк какой заблудший, то его можно было бы рогатиной шугануть, а вот на князя рука с рогатиной никак поднимать не хотела. Так бояре и думали под тот печальный аккомпанемент. Думать же было о чём: в государстве неожиданно нарисовался политический кризис – низы недоумевали, а верхи выли. И кризис этот раскручивался час от часу на полную катушку: князь Семион от всего земного отрешился, соплеменники пропавшей невесты грозились войной, а народ плечами пожимал. Дело в Редькограде запахло дёгтем с керосином.

В ходе многословного совета мнения бояр разделились: одни предлагали уповать на местную колдунью Марью Петровну, а другие требовали немедленного вызова колдуна заморского, благо, развелось их в те времена великое множество. Почти на каждом заборе висела помятая цидуля:

– Решу, что пожелаешь, посредством магий разных цветов. Быстро и недорого. Звонить в колокол два раза.

На первых порах количество сторонников партии Марьи Петровны заметно превосходило почитателей импортных услуг, но потом кто-то вспомнил, что местная колдунья уже месяц ищет загулявшего кота главного княжеского воеводы и рейтинг доморощенной магии покатился вниз с устрашающей скоростью. К рассвету о Марье Петровне уже никто и не вспоминал, все выбирали мага заграничного. Когда встревоженное последними событиями и малиновое от недосыпания солнце выплыло из-за темно-зеленого леса, спор был решен в пользу Эдуарда Купера. Решающим аргументом этого выбора стал рассказ боярина Полукея Сипящего и том, как лично он наблюдал Эдуарда в деле. Этот забугорный маг в подтверждение своих слов о том, что, если надо, то он из-под земли что угодно достанет, вытянул правой ноздрей без помощи рук из чернозема жирного дождевого червя и при этом не чихнул ни разочка.

– Такому только заплати, – тряс сивой бородой Полукей, – он княжескую невесту откуда хочешь достанет в самом лучшем виде и не поперхнётся. Удивительно проницательный человек!

Позвонили два раза в колокол и , на всякий случай, послали к Эдуарду почтового голубя. Но стоило птице сделать контрольный круг над городом, как распахнулась с треском дверь и ворвалась в зал совета Марья Петровна. Вид у неё был гневен и ужасен. Досталось всем: и правым, и неправым, но особенно пострадала борода боярина Полукея. Она и сызнова была не фонтан, а после расправы, глянуть на неё можно, лишь изрядно прослезившись.

– Что же вы своими-то брезгуете?! – вопила колдунья местного разлива, и гневный топот её ног напоминал мотив известной всем песни с весьма печальным концом. – Губите родное, в угоду ихнему!!! Что вы на местных чудотворцев с прибором кладёте? Вот я ужо вам всем!!!

И вновь партия своего родного чудодейства оказалась на коне, но слово не воробей. В зал заседаний ворвался почтовый голубь с запиской в клюве. Эдуард Купер сообщал, что с ближайшим обозом будет в Редькограде. Обоз этот ожидался к полудню, поэтому решили: сегодня же после обеда на центральной городской площади надо организовать битву обладателей магических сил за почетное право отыскать пропавшую невесту князя Семиона. Марья Петровна поначалу чуть поартачилась, но потом со словами «да я таких одной левой еще в девичестве делала», согласилась участвовать в ристалище.

С раннего утра город напрягся в ожидании битвы, а князь вконец охрип и, сощурившись, тихонько выл на выползающее из-за леса солнце. Рядом с князем сидела собака и искала в шерсти блох.

Бояре, после трудов праведных испили на ход ноги чашу прощальную и уж хотели пойти поспать, но тут, звеня кольчугой, к ним прибежал запыхавшийся дружинник да с порога потряс всех громогласным сообщением.

– С князем беда! Заморские его одолели!

Боярский совет в полном составе и едином порыве, путаясь ногами в длинных полах кафтанов, пошитых по самой современной моде, повалил к княжескому крыльцу. Единым махом преодолев расстояние от места сбора власти коллективной до пристанища власти единоличной, бояре застали князя Симеона, сидящим на земле перед усталой собакой. Симеон, часто утирая грязным кулаком набегающую слезу, жаловался псу шепотом на свою горькую судьбину.

– Понимаешь, – то и дело шмыгал носом князь, – они же никто не понимают, какого это: властвовать над народом. Они думают, что это мутовку облизать… Знали бы только каково… И она не поняла меня… Вильнула хвостом и… А я…

Пёс в ответ понимающе чесал задней лапой за ухом.

Здесь же, подле стояли три няньки и жалобными голосами просили князя отдать на постирку штаны, которые когда-то были васильковыми, а для обозначения их теперешнего их цвета нельзя и слова доброго подобрать.

– Князюшка, – ныли няньки, одна жалобней другой. – Переодень, хотя б исподнее… Нехорошо. Народ уважение к тебе потеряет.

– Плевал я на всех с высокой колокольни! – сипел князь, сверкая грозными очами на нянек, но те ни на пядь от своего не отступали.

– И в штанах таких негоже властелину ходить. Пахнут они нехорошо. Переоденься…

Следом за няньками стояла вся заморская делегация с невестиной стороны. Члены делегации то и дело поднимали вверх руки и яростно трясли кулаками. При этом иноземцы грязно ругались и беспрестанно грозились.

– Это вопиющее неуважение к нашему султану! Такой позор в нашей стране только кровью смывают! Мы ему доверили самое ценное, а он! Наши полки уже в пути и они покажут тебе, князь, не только вашу кузькину мать, но и нашу бабушку Изергиль! Если завтра нашу несравненную Земфиру не найдут, тогда всё и даже больше того! Война! Война! Война!

Что есть силы, надрывались встревоженные гости до тех пор, пока князь не оборотил к ним печальный лик. Глянув на лик, гости поначалу поутихли, а потом опять за своё. Вздохнул редьковский властитель протяжно на обидные речи почти что родственников, а потом опять отвернулся к собаке и поцеловал её во влажный нос. Тут гости из-за моря вообще взбеленились, мол, собака ему нас дороже. На наши слова ни бэ, ни мэ, ни кукареку, а ей поцелуй самый горячий! Не в силах нам такое стерпеть! По такому случаю и дипломатические отношения разорвать не грех! И разорвём!

Хорошо, что бояре вовремя подоспели и взяли на себя труд отговорить зарубежных товарищей от поспешных дипломатических решений. Еще бы секунда и лопнул бы политический кризис, как назревший нарыв от натуги. Однако бояре, проявив недюжинные дипломатические способности, увлекли гостей к мирным переговорам на берег речки, где, по счастливой случайности, оказались столы, накрытые на много персон.

Гости поначалу от столов носы воротили, но потом соблаговолили откушать, чем бог послал, и выпить за здоровье их султана. Потом, к удовольствию бояр, всё покатилось, как оставленная на крутой горе без присмотра телега. Когда дело дошло до братаний, растроганные гостеприимством зарубежные делегаты громко шептали, приложив руку к груди.

– И слава всем богам, что Земфирка куда-то слиняла. Она ж у нас в султанате достала всех. Отец ейный от выходок подлой вино стал употреблять стаканами, супротив всех наших обычаев. Он теперь, не то, что с войной бы на ваше княжество пошел, он с подарками бы сюда приехал. Только общественность международная не поймет этого, вот он и прислал вам сюда ноту воинственную. Мы ж, когда щеки от возмущения дули да князю вашему грозились, только линию дипломатическую линию гнули в официальном порядке, а в душе мы рады так, что хоть сейчас в пляс под ваши народные напевы. Всех Земфирка достала, хуже горькой редьки. Она ж никому проходу во всей стране нашей не дает. Давайте выпьем, за наше правое дело! Какие вы тут все хорошие…

– Оно, конечно, всё так, – отвечал на откровенные разговоры хмельных делегатов боярин Проня Слеванаправо, назначенный советом ответственным за это мероприятие на реке, – но уж князь наш, больно, страдает. Жалко.

– Ничего, ничего, – отвечали гости, наливая сами себе полные стаканы, – пострадает немного и успокоится. Может быть, мы еще и повоюем с вами пару лет, для порядку. Но за то, от какого противного хомута ваш князь отбодался, так это – ни в сказке сказать, ни пером отписать. Несказанно человеку повезло. Благоволят ему нынче небеса. Вы слушайте нас, пока мы откровенно правду-матку рубаем, а то поздно будет.

Завершилось мероприятие душевно: без разбитых носов и оторванных ушей. Утомленные гости блаженно похрапывали под столами, иногда в бреду высказывая еще кое-какую правду об исчезнувшей невесте, а местные бояре побежали по своим государственным делам.

Последние крупицы заморской правды еще некоторое время слышались из-под стола под аккомпанемент богатырского храпа, но их становилось всё меньше и меньше. Иссякла же правда совсем, как раз в тот момент, когда в городские ворота въехал точно по расписанию регулярный обоз. На передней телеге обоза сидел, свесив ноги в истрёпанных сапогах, знаменитейший на весь подлунный мир маг и волшебник Эдуард Купер. Вид у мага оказался так себе: лысоватый, длинноносый, одно ухо значительно больше другого и глаза блёклые. С первого взгляда и не скажешь, что кудесник со славой мирового масштаба. По правую руку от волшебника лежал объёмистый вещевой мешок мышиного цвета. Иногда этот мешок шевелился.

Обоз, скрипя десятками грязных и плохо смазанных колёс, докатил от ворот до центральной площади, там он остановился. Маг внимательно осмотрелся вокруг, принюхался к местным ароматам, протяжно вздохнул, и, морща своё бледно-землистое лицо, слез с телеги. Не успела еще подошва истрёпанного жизнью сапога знаменитого мага коснуться редьковской мостовой, а к нему уж на всех парах мчит Полукей Сипящий.

– Рады приветствовать вас на редьковской земле, – улыбался во всё широкое лицо боярин, протягивая известному гостю вялую руку. – Не очень растрясло организм ваш на ухабах наших? А? А то ведь многие жалуются. Вот, намедни, значит, такой случай вышел…

Пока Полукей вёл определенную этикетом беседу с прибывшим гостем, остальные бояре в тени кустов бузины держали скоропостижный совет.

– Чего же делать-то теперь, братцы? – чесал потный затылок под мохнатой шапкой глава совета Афиней. – Вот сейчас отыщет Эдик Земфиру и … Вы как хотите, а я гостям с ейной стороны верю. Они хоть и не с нашего поля ягоды, но тоже не лыком шиты. Эта зловредная баба, ежели её силы колдовские отыщут, не только душу княжескую в клочки истерзает, но и из нас все соки до последней капельки выжмет.

– А, может, и обойдется всё? – тихо спросил самый пожилой, а потому и самый осторожный боярин Феклист Грач. – Пусть ищут, а уж наш князь ей сам рога пообломает. Помните, вторая жена его – Матрёнка, тоже вся из себя была: фу-ты, ну-ты ноги гнуты, и ничего – померла, после того, как он её оглоблей приласкал… А ведь тоже любил до помрачения ума… Он же у нас влюбчивый…

– Так это когда было-то, – вздохнул Афиней. – теперь уж князь не тот, а хотя…

– Чем черт не шутит, – радостно встрепенулись бояре и решили с судьбой в чёт-нечет не играть, пусть, дескать, всё будет так, как получится, а там посмотрим.

Все покорились судьбе, кроме няньки Ненилы, подслушавшей из кустов хмельные откровения заморских гостей. Нянька, как услышала о подноготной сбежавшей невесты, так сразу же и решила спасать князя, правда, не знала пока как…

День разгорался. Князь с собакой уснули на солнышке, а нянька Ненила отгоняла от них ольховой веткой мухи и тихонько пела о любви. Горожане же с нетерпением ждали заката.

Когда утомленное солнце коснулось краем верхушек сине-зеленых елей, на центральной площади Редькограда шишке было негде упасть. Все сгрудились возле высокого помоста и с нетерпением ждали очной схватки чародеев. А чародеи стояли по углам помоста, щурились от лучей закатного светила и старательно избегали глянуть друг другу в очи. Эдуард ритмично пыхтел, а Марья Петровна сосредоточенно сопела и иногда охала еле слышно.

Скоро привели князя. Он был скорбен лицом, тих духом и часто сморкался в пальцы, вытирая оные о свежие штаны палевого цвета. У князя сразу же спросили разрешения начинать. Он ничего на спрос не ответил, только вздохнул печально да плечами пожал. Делайте, дескать, что хотите, а мне не до этого.

– Теперь сходитесь! – громко крикнул Проня Слеванпараво, приглашая колдунов к центру помоста.

И они пошли. Народ замер, наблюдая степенную поступь Марьи Петровны и крадущийся шаг Эдуарда Купера. Шли маги к центру помоста не с пустыми руками. В правой руке Марьи Петровны имелся бурого цвета булыжник, отдаленно напоминающий череп древнего человека, а на левой руке сидел пронзительно черный кот с горящими глазами. У иностранного же мага в одной руке сверкал стеклянный шар с отбитым боком, а в другой недовольно шипела заспанная змея.

Глава 2

Чем ближе подходили колдуны друг к другу, тем больше росло напряжение вокруг соревновательного помоста. Становилось всё тише и тише, лишь иногда слышались возгласы наиболее преданных фанатов.

– Вали этого поганца, Петровна!

– Купер – ты супер!

Однако все крики прекратились, когда между лицами соперников осталось не больше метра и они вперили жгучие взгляды в очи друг друга. Все, затаив дыхание, ожидали, кто же первым из колдунов моргнет. Самые азартные горожане тихим шепотом делали ставки.

– Ставлю серебренный на Петровну, – доносились, словно из-под земли, еле слышные высказывания. – А я два на Эдика… Эдик – молоток… Петровна – круче… Тоже на неё ставлю… Дави заморыша, надёжа редьковская!

Только все угадчики просчитались, первым заморгал Проня Слеванаправо. Он сунул свою голову промеж горящих ненавистью чародейских очей и спросил деловито.

– Сколько вам надо времени, чтоб княжескую невесту сыскать?

– Я найду её за три дня, – первой выпалила Марья Петровна.

– А я два с половиной, – парировал подачу местной колдуньи зарубежный маг.

– Тогда я отыщу за два, – ни в какую не хотела сдаваться редьковская кудесница.

–Ищи! – нагло ответил Эдуард и громко засмеялся, ответом же на эту насмешливую наглость стал молниеносный удар кошачьей лапы по голове задумавшейся змеи.

Острый коготь разодрал гадине правый термолокатор и сразу же спрятался в мягкую лапку, будто его и не было. Змея дернулась, завертелась, зашипела, и от наглости импортного мага не осталось следа. Он как-то сразу сник, ссутулился и залебезил, что я, мол, тоже за эти же два дня принцессу разыщу. Давайте начинать, а то, чего мы тут…

– Но коту вашему, теперь придется туго, – прохрипел Эдуард, всё еще пытаясь отеческими поглаживаниями успокоить волнения ядовитой твари, которая смотрела на мага неподвижными обиженными очами и часто слизывала раздвоенным языком кровь с морды.

– Не замай животину, а то, как бы самому того…, – резко ответила Марья Петровна, поднимая над головой каменный череп. – Приехали тут невесть откудова, а ещё ругаются! Не буди зверя, плюгавый!

Толпа вокруг помоста напряглась в ожидании колдовского рукоприкладства, но боярин Проня умело ситуацию разрядил.

– Пройдемте к месту, так сказать, происшествия, – указал он издалека рукой кудесникам направление своего предложения. – Принцессу надо быстрей искать, а то князь сердиться начинает… Давайте, давайте…

И в одно мгновение все взоры устремились в сторону княжеского трона, откуда князь глядел на народ, аки голодный ворон на падаль. Под его пунцовой кожей волновались желваки. Просветление нежданно снизошло на властителя. Самые слабонервные тут же разбежались по своим углам, а колдуны, в сопровождении смелого народа, спешным порядкам пошагали к гостевому терему.

Войдя в светлицу, откуда пропала принцесса, чародеи первым делом разошлись по углам и стали там колдовать всяк по своему. Эдуард всё чего-то вынюхивал, иногда вытаскивая посредством ноздри какие-то мелкие вещи из различных щелей. Всё извлеченное из потаенных мест маг складывал в просторный карман на груди. Складывая всё это близко к сердцу, чародей чему-то радовался и много суетился. А вот ручная змея его лежала неподвижно, словно каменная, не сводя круглых глаз с кота Марьи Петровны. Кот тоже старался быть настороже.

Сама же Марья Петровна гоняла пыль веником из полыни в своём углу, часто подбирала с пола что-то очень мелкое и монотонно бубнила себе под нос.

– Колдуй баба, колдуй дед, заколдованный билет… Есть билет на балет, а в бордель билета нет… Колдуй баба, колдуй дед…

Если глянуть на поведение колдунов со стороны, то никаких сдвигов в расследовании страшной пропажи, вроде бы, и не предвиделось. А на самом деле: кто ж их знает, тут не разобрать обыкновенными мозгами, черная магия, ведь, на каждом шагу.

Искали чародеи улики дотемна, а потом разошлись по своим домам анализировать.

Вернувшись в свою избу, Марья Петровна первым делом подоила корову и напоила кота парным молоком. Пока кот, урча от удовольствия, лакомился из своей миски, колдунья гладила чернявого питомца по густой шерстке, приговаривая ласково.

– Молодец, Черныш. Здорово ты эту змеюку заморскую на место поставил. Пусть знает, как со своим жалом в наш калашный ряд соваться. Молодец. Право слова, молодец… Пей, пей… Я тебе ещё налью…

Кот в ответ на похвалу всё громче урчал и подмигивал хозяйке то одним, то другим ярко желтым глазом. Завершив все поощрительные воздействия на питомца, кудесница налила ещё в миску молока и начала выкладывать из карманов на стол все улики, подобранные на месте пропажи княжеской невесты. Скоро на столе образовалась кучка мелкой всячины. В кучке той лежали: волосы разных цветов; клоп, упившийся до смерти чьей-то кровью; заноза, явно извлеченная из тела теплокровного животного; осколок кривого гнилого зуба; три шелковые нитки да семь льняных; пара кусков свежей паутины и горсть какого-то песка. Разложив потенциальные улики на столе, колдунья принялась их внимательно рассматривать и обнюхивать. Здесь следует заметить, что Марья Петровна обладала умением так ловко настраивать фокус своего глаза, что тому никакой мелкоскоп и в подметки не годился.

После внимательного осмотра предметов под большим увеличением, чародейка попробовала сделать, хотя бы какие, первичные выводы, но ничего путного в голову к ней пока не лезло. Понюхала седой волос – ничего любопытного. Чёрный волос пощупала пальцами, потёрла, но получить желанную информацию при помощи трения тоже не получилось. Сплошная ерунда лезла в голову, которая сразу же вязла в сером веществе мозга и тонула там без следа. Ещё от улик чем-то палёным да пряным здорово воняло, а вот чем конкретно, пока понять затруднительно. Для того, чтобы разодрать мрак неведения, Марье Петровне требовались видения с озарениями. Надо было чем-то взбодрить средний мозг и затылочные доли. Колдунья немного посидела, глядя в окно на темную ночь, почесала затылок и полезла в подпол за чудодейственным эликсиром, который был настоян на тридцати трех травах и мышиных хвостах.

Водрузив бутыль с эликсиром на стол, Марья Петровна нарезала крупными кусками пареной репы, мелкими кружочками свежих огурцов, протёрла подолом глиняную кружку и накапала туда этак капель сто пятьдесят черного как смоль напитка. Когда всё стало готово к встрече с потусторонним миром, раздался тревожный стук в дверь.

Колдунья поморщилась от нежданного шума, прикрыла стол полотенцем и пошла открывать. За дверью, на фоне ясного звездного неба, стояла нянька редьковского князя Ненила. Лица на ней не было. Марья Петровна, немного посмотрела на неподвижную звезду Капулос, потом за спину няньки и пустила позднюю гостью сперва на порог, а потом и дальше.

Сойдя с порога, нянька Ненила тут же упала на колени и стала молить чародейку о помощи.

– Спаси князя, милая, – причитала старушка, часто всхлипывая и тревожа рукой свои седые волосы. – Пропадает он от тоски страшной, не ведая разнообразия козней всяческих. Спаси!

– Спасу, спасу, – сразу же стала успокаивать голосившую гостью Марья Петровна. – Найду я его принцессу. Не таких находили… Никуда она от меня не денется…

– Да разве в этом дело?! – завопила нянька и так сильно ударилась лбом о пол, что зазвенела посуда на столе под полотенцем.

– А в чем же?! – встревожилась кудесница, силой поднимая Ненилу с колен.

– Засланная к нам эта принцесса, – вздохнула нянька, убирая растрепанные волосы под платок, – На нашу погибель засланная, а пропажа её, так это, может быть, счастливое знамение для нас.

– Как так?

– А вот так, – Ненила присела на табурет и подробно рассказала о разговорах иностранных гостей во хмелю, услышанных ею из кустов.

– Так, значит, с умыслом её к нам прислали! – грохнула кулаком по столу Марья Петровна, – а я никак не пойму, чего это в её светелке пряным так воняло, так это зелье приворотное! Вон тут чём дело! Приворожила, сволочь, властелина нашего! Вот он и сохнет! Ох, гадина…

– Вот именно, матушка, – тихонько вздохнула нянька, осторожно приподнимая двумя пальцами, полотенце, которым были прикрыты на столе все колдовские ингредиенты и закусь. – Может, тебе и не следует её искать? Пусть сгинет, подлая, где-нибудь: на радость нам и на беду врагам нашим.

– Еще чего! – расправила плечи колдунья и сдернула полотенце со стола. – Теперь я её обязательно найду. На чистую воду при всех выведу, а уж дальше по обстоятельствам: или на площади центральной сожжем или обмажем смолой, в пуху вываляем да прогоним в шею к родным пенатам её. Нашла над кем шутки шутить! Над редьковцами! Ух, погоди, тварь развратная… Из-под земли достану…

– А, может, не надо? – с превеликой надеждой глянула на кудесницу нянька.

– Надо! – отрезала Марья Петровна, накапала еще в одну кружку около сотни капель чудодейственного эликсира и молвила кратко да властно. – Давай! За победу! До дна!

– За нашу победу! – выдохнула нянька и проворно вылила содержимое кружки в рот.

Марья Петровна далеко от Ненилы не отстала. После легкой закуски у женщин случились видения. Нениле ясно привиделся отец князя Семиона в бане, которого она тут же ухватила за буйную голову и стала ласкать, а разум Марьи Петровны посетили множество диковинных зверей, большей частью уже вымерших и чья-то красивая наглая рожа с длинными кудрявыми волосами цвета вороньего крыла.

Очнувшись от видений, колдунья сразу же забыло о зверье, сосредоточив всё внимание на роже. Внимания Марье Петровне было не занимать, поэтому она скоро поняла, кто её так крепко встревожил во время прогулки в страну потусторонних образов. Это была известная своим бесстыдством лесная колдунья Змея Ягина, родившаяся лет сто пятьдесят тому назад от случайной хмельной связи бабы Яги и Змея Горыныча.

Змея Ягина давно уже вела безобразный и кочевой образ жизни на дальних окраинах самых обширных болот, постоянно перетаскивая свою избушку с места на место. Просто так в виденья Марьи Петровны никогда и никто не являлся. Всё в видениях колдуньи было подчинено некой генеральной линии, которая всегда вела кудесницу к желанному результату. Всем известно, что Змея Ягина везде любит совать свой нос и предлагать услуги в самых неблаговидных делах, а потому, вполне вероятно, что она была соучастницей в похищении. Уж больно в пустых покоях принцессы Земфиры пахло родственниками Змеи по папиной линии. Не зря же ходили в княжестве упорные слухи, что Ягина не брезгует организацией заказных преступлений. А некоторые люди в болотах видели развешанные на корягах объявления, где это хитрая баба предлагала свою помощь в любом не особо чистом деле за солидное вознаграждение. То что Змея Ягина засветилась в этом темном деле было несомненно.

Искать Ягину по болотам Марье Петровне не очень хотелось, поэтому она решила позвать на помощь друзей. За друзьями чародейка послала кота, предварительно вырвав его из крепких объятий Ненилы. Кот радовался, убегая из избы, потому как престарелая нянька больше часа его целовала и тискала в объятьях, называя: то Петей, то Василием Дормидонтовичем.

Пока женщины предавались видениям, Эдуард Купер уговаривал змею. Змея та была редкого вида и удивительного типа, выведенного индийскими йогами для исследования проблем ясновидения. Дело тут в том, что организм человека, сражаясь с проникнувшим в него ядом этой ползучей твари, в качестве побочных продуктов выдавал такие озарения с просветлениями, что голова шла кругом в разные стороны. От таких кружений в человека вселялся не только дар телепатических связей, но и задатки альтернативного зрения, способного разглядеть иголку на глубине семи метров под землей, если она там, конечно, есть. Купер и прославился-то, благодаря этим чудесным свойствам змеиного яда. Сотни раз он уже стонал в просветленной горячке, разгадывая очередную вечную тайне мироздания, но всему когда-то приходит конец. К змее Эдуарда незаметно подкралась старость.

Для этой чудесной змеи и с молодых лет выработка в организме яда была делом не из приятных. После акта выделения яда в кровь укушенного существа, у рептилии всегда случались: меланхолия, головные боли и сухость в горле. Однако эти невзгоды казались сущими цветочками, перед страданиями во время рождения яда свежего, тогда ломило весь организм до скрежета искривленными зубами, но в молодости никакая преграда нипочем, дай только силушку с удалью всему миру показать, так что кусалась змея часто, больно и с удовольствием. С годами удовольствие истиралось, как резцовый зуб жвачного животного, появлялась мудрость, но кусаться всё еще хотелось. Под старость же змеюка стала страдать от процесса накопления яда так, что хоть на стенку ползи. Поэтому кусаться ей стало уже противно. Да и давешняя стычка с котом Марьи Петровна дала себя знать, окрасив весь окружающий мир темными тонами.

– Ну, укуси, чего тебе стоит, – жалобно ныл всемирно известный маг, поднося к змеиным зубам самые нежные участки своего тела, но гадина капризно воротила от них морду.

Исчерпав все меры ласкового убеждения, Купер стал змею бить. Скоро у неё опять стал кровоточить термолокатор и капли целебной змеиной крови часто падали на полированный морёный дуб, которым был выстлан пол гостевой каморки в княжеских палатах. Устав хлестать ползучую гадину ладонями, Эдуард сам пару раз укусил её за хвост, но и эта отчаянная попытка, ни на йоту не приблизила колдуна к желанному результату. Змея капризничала.

У мага появилось непомерное желание раздавить голову капризной гадины каблуком сапога, но на то он и маг, чтобы свои желания держать в узде и не дать им распоясаться. Эдуард смачно плюнул на извивающуюся в испуге рептилию, сел за стол и стал рассматривать свою добычу с места происшествия. Мелкие предметы лежали на столе унылой кучкой, не пробуждая никаких эмоций, способных продуцировать всплески умственной деятельности. Собирая всё это, маг надеялся только на чудодейственную борьбу организма с ядом. Уж не раз бывало, что никуда не годное, на первый взгляд, пёрышко, в момент просветления превращалось в аргумент, способный высечь искры неведомых и неожиданных знаний. И всегда от этих искр возгоралось пламя идеального решения любой проблемы. Сегодня всё было не так. Всякой мелочи Эдуард собрал много, а вот озарением в его мозге и не пахло. От нечего делать колдун решил заняться любимым делом – поупражнять нос. Он склонился над столом и стал втягивать в ноздри разные предметы. Из всей этой мелочи особенно пришёлся по душе магу осколок кирпича грамм на семь. Уж очень это осколочек приятно щекотал ноздрю и удобно там ложился там для последующего метания. Метнув ноздрёй осколок по разным углам стола и в центр, Эдуард немного успокоился, а приятная щекотка способствовала некоторой активности в сером веществе мозга. Заволновавшиеся в том веществе нейроны напомнили колдуну сюжет одной притчи, где некий человек ждал к себе в гости гору, но, не дождавшись, пошел к ней сам. И между строк в той притче явно читался один, недавно открытый закон жизни. Закон этот гласил: не надо ждать милости от природы, а надо её брать силой, как можно больше и чаще. Формулировка этого закона очень понравилась колдуну, и он повторил её несколько раз вслух, поглядывая при этом на притихшую змею. Рептилия от этих взоров встревожилась не на шутку и попыталась забраться в щель между плинтусом и дубовой половицей, но не успела. Эдуард стремительно поднялся из-за стола, снял шелковые шаровары, потом ухватил змеюку за трепещущий хвост левой рукой, высоко поднял её над головой, подбросил и тут же ловко перехватил её в полёте пальцами обеих рук. При этом пальцы правой руки легли сверху на верхнюю челюсть рептилии, а пальцы левой руки снизу на нижнюю. Змея и пшикнуть не успела, как маг поднёс её раскрытую к внутренней части своего бедра и кривые желтые зубы, не в состоянии противостоять насилию, пронзили нежную плоть колдуна. Яд змеи, подчиняясь врождённому инстинкту, порвался в густую сеть кровеносных сосудов. И закипела жестокая схватка эритроцитов со злым чужеродным воинством.

Эдуард Купер завопил от резкой боли, бросил змею на пол и схватился за укушенное место, но быстро одумался и, извергая проклятья в адрес своей жестокой судьбы, уселся за стол. Нога его горела огнем, но нельзя было упустить и доли секунды чудесного озарения мысли. А озарение то пришло через великую ломоту всех суставов. И вот уже страдающий маг ясно видит сущность каждой улики в интересующем его деле. На поверку все сущности улик, кроме одной, оказались малополезными. Зато та, единственная, мигом засадила в сознании мага сад, где точно должен был созреть нужный ему плод познания. Этой полезной уликой оказался кусочек рогового нароста, упавший в щель между половицами, как раз в час похищения принцессы. Это стало ясно в результате исследования данного предмета сверхсознанием. Причем, это уникальное свойство организма мага не остановилось лишь на определении временных параметров, но пошло дальше и глубже. Скоро Купер знал, что этот кусочек совсем недавно красовался на костяном панцире летающего дракона, и что родился тот дракон на острове Гумбус и прожил там безвылетно всю свою жизнь. Посещение Редькограда для могучего ящера было первым посещением заграницы.

Когда вся полезная информация была усвоена страдающим магом, просветленное озарение замерцало, сигнализируя тем самым о своем скором уходе. Времени на раздумья у Эдуарда не оставалось совсем. Надо было действовать самым спешным образом. Маг отыскал глазами телепортическую щель, схватил за хвост полудохлую змею и по кротовым норам космического пространства помчался в сторону острова Гумбус.

Внимательный читатель, наверное, заметил, что соревнующиеся колдуны, хотя и использовали в своей работе разный инструмент, но методы их работы оказались весьма схожими. Не зря говорится, что мысли гениальных людей когда-нибудь да где-нибудь сойдутся, правда, известно об этом будет не всегда и не всякому. И в то же время, хотелось бы заметить, что действуя по одним методическим лекалам, кудесники пришли к совершенно различным результатам: Эдуард помчал искать следы преступления за тридевять земель, а Марья Петровна отправила своих друзей делать то же самое в окрестных болотах.

В друзьях у Марьи Петровны на ту пору ходили: небезызвестный богатырь Феофан и менее известный в широких кругах витязь – Ваня Дурик. Если Феофан уже немного засветился в моем повествовании, то Ваня Дурик лицо совсем новое, а потому о нем надо непременно что-то рассказать.

Род Вани очень древний и местами славный. Слава о его прадеде Иване Дураке произвела такой фурор в народе, что о нём стали сказку за сказкой сочинять. Но не всегда яблоко, сорвавшись с ветки, застрянет во взрыхленной почве под сенью плодоносной кроны, бывает так укатится, что с фонарем ищи и то не всегда найдёшь. Так случилось и с потомками Ивана Дурака до третьего колена. Сын его и внук оказались ни капельки не способными к славным делам, а совсем даже наоборот: от любого дела они старались по-умному отойти дурачком или ловко прикинуться дуриком. Вот из-за этих нелицеприятных свойств отца с дедом и досталась Ване такая фамилия. Сам же он, начитавшись сказок о подвигах своего славного деда, желал идти по жизни с булавой наготове да с гордо поднятой головой, не страшась никаких трудностей, а даже, наоборот, отыскивая их для обязательного преодоления. На почве этого жизненного кредо Ваня и сошелся с богатырём Феофаном. Тот тоже всегда искал себе приключений, но не из-за идейных соображений, а от скуки. А как известно – на пару скуку разгонять гораздо веселее. Вот так Ваня и стал богатырём.

Феофану новый друг сразу понравился, потому как из старых друзей у него осталась одна Марья Петровна, но она была на редкость тяжелой на подъем и чаще тянула богатыря в кровать, а не на удалой промысел. Богатырю в избе сидеть и на широкой кровати лежать, поверьте на слово, никак невозможно. Кровь у него киснет. Еще с весны, зело пресытившись ласками знахарки, перешел Феофан жить на речной берег, где приобрел по случаю у местной гопоты роскошный шалаш. А чтоб покрыть издержки данного приобретения, пустил богатырь себе квартиранта – Ваню Дурика.

Феофан с Ваней прибежали к Марье Петровне еще до рассвета и с тревожным предчувствием, так как им очень не понравился внешний облик кота, прибежавшего от колдуньи вестником. Осмотрев и местами ощупав кота, друзья подумали, что на Марью Петровну, по всей видимости, напала разбойничья ватага, и помчали на выручку. Однако тревога оказалась ложной. Марья Петровна, еще под остаточным действием своего эликсира, встретила друзей радушно и даже спела им пару куплетов заздравной песни. Феофан с Ваней, шумно отдуваясь, терпеливо дослушали выступление солистки по первой паузы и хотели идти восвояси, но колдунья остановила их.

– Вот что, братцы, – сказала она, утирая пену с уголков рта, оборотной стороной платка, – а не порыскать ли вам сегодня по здешними болотам, чтоб Змею Ягину там отыскать?

– А на что она тебе? – прищурил богатырский глаз Феофан.

– Надо! – подмигнула ему колдунья. – Чую, знает она, как Земфирку из-под венца умыкнули. Попытайте её, а всё что узнаете – мне доложите. Потом посмотрим – чего да как…

– Ну, раз такое дело, так мы завсегда, – дуэтом ответили богатыри, и пошли через сени на крыльцо да к болоту.

– Только, смотрите у меня, чтоб не как всегда у вас было, а по уму всё получилась! – догнала уже на ступеньках крыльца богатырей колдунья и сунула в карман портов Феофана каких-то два вялых крешка. – Это, чтоб вам думалось лучше…

Провожали витязей в опасный путь: Марья Петровна из окна с мысленными наставлениями и визг кота, которого продолжала настойчиво ласкать нянька Ненила, так и не сбросившая с себя тенеты чудодейственного озарения.

Болота начинались как раз от окраины города. Солнце только лишь поднималось, потому над болотами висели лохмотья густого тумана бледно-молочного цвета. Богатыри отыскали в зарослях мелкого кустарника тропу и пошли. Болотная жижа чавкала под их сапогами, явно желая что-то сказать путникам, но те её не слушали. Они думали, а где бы сподручней начать эту самую Змею Ягину разыскивать. Однако о деле думалось плохо и мысли всё больше скатывались по пищеводу в желудок и барахтались там в кислом соке. Путникам очень хотелось жрать, но ничего подходящего под руку не попадалось.

Солнце поднималось всё выше и выше, разгоняя по трясинам и озеркам остатки туманной пелены. Грязь чавкала всё громче и громче, словно предупреждая о чём-то богатырей, но тем было не до предупреждений. Они нервничали, не находя в своих головах надежного плана экспедиции, постанывали от бурления в желудках. Попробовали витязи пожевать осоку, но после этого стало еще хуже – бурлило так, что пара позвонков в нижней части скелете задребезжала. Всё один к одному сошлось. И жрать хотелось и не слагалось у богатырей никакого плана, кроме желания попросить у кого-нибудь поумней. Но спросить сегодня на болоте некого. Вокруг путников зудела тьма комаров и изредка что-то булькало, разрывая грязными газовыми пузырями светло-зеленую гладь. Ваня попробовал завести разговор на интересующую его тему с комарами, но те только кусаться стал чаще и больнее. В отместку Иван с Феофаном стали ловить мошкару широко раскрытыми ртами, но скоро это бесполезное занятие надоело.

– Брось, Ванька, – прохрипел Феофон, разгоняя палицей очередную стаю звенящих кровопийц, – у них ни мяса, ни мозгов нет, одни нервные окончания.

Замечание друга-богатыря озадачило Ваню Дурика гораздо крепче, чем загадка вкуса комариного мяса. Ваня с удивлением посмотрел на спутника, и чуть было не сел прямо на болотной тропе. А садиться здесь было чревато – рыжая болотная жижа волновалась уже у коленей богатырей.

Солнце поднялось ещё выше, тучи комаров становилась всё плотнее и злее, кисель болотной жижи уже лизал верхнюю треть богатырских бёдер, и никакого даже намека на тот кончик ниточки, схватившись за который можно найти нужного человека на болоте, богатыри узреть так и не смогли.

Когда ржавая болотная слизь достигла пояса богатырского, впереди показался берег, обильно поросший травами и мелкими кустами.

– Кажись, остров, – молвил Феофан, утираю могучей рукой обильную влагу с широкого богатырского лба. – Часть суши окруженная болотом…

– Кажись, – подтвердил Ваня, подтягивая порты, которые всё норовила стянуть с него болотная жижа. – Ещё немного и на твердую сушу выберемся, а то ужас как надоело грязь болотную месить. Может, там и пожрать чего есть…

– Только б не мираж, – заметил Феофан и попробовал шаг свой сделать шире, но не получилось.

Однако обманчивы расстояния на болотных просторах и долго еще брели богатыри, уже рассекая болотную гладь грудью. Но любой путь начинается с первого шага, а завершается радостной мыслью: «дошли, кажись». Радовались, выбравшись на твердый берег, и Феофан с Ваней. Они тоже дошли. Сразу же они упали в мягкую густую траву, полежали немного и стали снимать сапоги. Сапоги сердились, чавкали и никак не хотели сниматься, но куда им против богатырского упорства? Справились витязи с непокорной обувкой, расслабились еще больше, стали пальцами ног блаженно шевелить и мечтать хотя бы о жареной лягушачьей лапке. Тут Феофан сунул руку в карман портов и нащупал там два вялых корешка, которыми их одарила Марья Петровна на прощание. И мгновения не прошло, как захрустели те корешки на богатырских зубах. Вкус у корешков был так себе, но голод не тётка. Стараясь растянуть удовольствие, витязи переглянулись и стали жевать медленней, но удовольствия с каждой секундой становилось всё меньше и меньше. Хотелось еще чего-то… и, вдруг, громкий треск раздался из ближайших кустов. Что-то огромное с неимоверной быстротой приближалось к острову. Вскочили богатыри, оперлись босыми ногами в землю сырую, проглотили всё что на зубах оставалось и к битве с ворогом страшным приготовились.

Глава 3

Погоняв Эдуарда Купера по кротовым норам вселенной почти со скоростью света, а то и поболее того, выбросил телепортационный поток путешественника на безжизненную каменистую сопку. Нельзя сказать, что сие приземление оказалось особо мягким, но обошлось без всяких там переломов с вывихами. Почесал Эдуард ушибленные места, поморщился, всплакнул малость, на том все последствия обретения новой реальности и закончились.

А реальность та была – так себе. Камни всё сплошь – серые да рыжие и ни одной зеленой травинки. Ничего хорошего для мага и его шипящей спутницы этот скорбный пейзаж не обещал. Но стоило оглядеться в этой реальности пошире, так стразу и перспективы забрезжили. Чуть вдалеке у подножия сопки зелени было – даже через край. И не только зелени, а и всякого другого приятного глазу цвета. Всё это довольно-таки красиво смотрелось на фоне бледно-розового неба. Эдуард ощупал себя с ног до головы, утёр подсыхающую на щеке слезу, посмотрел в мутные глаза ополоумевшей змеи, на всякий случай потрепал её по щекам и побрел по жесткой серости с рыжиной к приятной глазу зелени, где, по его разумению, точно должна быть жизнь благодатная. А какая ещё может быть при красоте этакой?

Подходя к первой линии кустов, буйно расцветших лазоревыми цветами, маг интуитивно почувствовал опасность. Змея тоже затрепетала хвостом. Интуиция Эдуарда и предвидение гада, как всегда, оказались на высоте, что и подтвердила со свистом вылетевшая из кустов стрела. Спрятавшийся в зелени лучник целил магу в глаз, но попал в правое ухо. Ухо заныло и стало ронять на серые камни алые капли.

Ты это, чего?! – хватаясь рукой за кровоточащую рану, завизжал колдун. – Заколдую, едрёна корень!

Ответом на его истошный визг вылетела из кустов еще одна стрела, правда, на этот раз без ущерба здоровью кудесника.

– Совсем с ума сошли! – истошно кричал маг, грозясь окровавленным кулаком на кусты. – Не знаете, с кем связались! Я вам устрою! Только покажитесь! Ух, я вас…

Из кустов вышли два воина в кожаных доспехах, в островерхих шапках и без обувки. Черные, как смоль бороды незнакомцев были заплетены в косы, и из каждой бороды торчал синий бант. Сильные руки воинов сжимали боевые луки. Тетива одного из луков была натянута, стрела с зазубренным наконечником слегка подрагивала и с нетерпением ожидала полёта.

– Остановитесь! – заорал Эдуард, чуя всеми способностями своего недюжинного ума, что запахло жареным и еще каким-то не особо приятным ароматом. – В меня нельзя стрелять! Я здесь по делу! Стоять!

– По какому такому делу? – насмешливо отозвался лучник, выбирая куда сподручнее пустить стрелу: в голову, в живот или в грудь.

– Подожди, – сказал напарник целившегося воина, разглядывая издалека мага. – Давай поговорим сначала, а потом кончим. Какое-никакое, а развлечение… Последнего лазутчика мы здесь с тобой лет десять назад прикончили. Помнишь ту веселуху? Сейчас вот этого «пришьем» и еще десять лет ждать. Скучно.

– Не, – помотал головой, тот что с луком. – Надо сразу бить, а то я, кажись, стрелять разучился. Раньше лазутчика с одной стрелы в глаз бил, а теперь уже две пустил и только ухо продырявил. Стыдно мне. Вот ежели сейчас в глаз ему не попаду, то у меня уши от стыда отвалятся. А как я без ушей? Не красиво же…

– Остановитесь! – пуще прежнего взмолился дрожащий маг. – Лучше в темницу посадите, чем вот так без суда и следствия. Права такого не имеете! Произвола не потерплю!!!

– Не, не попасть тебе в глаз, – покачал головой напарник утерявшего мастерство снайпера. – Ни в жисть…

– Попаду, – прищурился лучник и стал медленно натягивать тетиву.

– Не попасть. Спорим?

– Спорим! – быстро принял вызов стрелок, но выстрелить не успел.

Закрутился, вдруг, возле развесистого куста огненный шар, и явилось из того шара существо человеческой комплекции, но по образу сущее безобразие. Этакий жук-олень на задних лапах с рылом простудившегося кабана.

– И что здесь такое, – загнусавило чудище, то и дело, переводя взгляд с охранников на мага и обратно. – Это что еще за перепел?

Охранники испуганно икнули дуэтом и в то же мгновение пали перед чудищем на колени.

– Перебежчик с той стороны, ваше превосходительство! – гортанно вопили стражи границы. – Сейчас мы его оприходуем. Момент!

– Погодьте, – поднял клешню чудище и обратился к Эдуарду. – И откуда ты к нам явился, мил товарищ?

– Тык, – слегка смутился маг неприятным обличием собеседника, – из Редькограда мы. Сам-то я из других краёв, из просвещённых, но, говорят умные люди – судьба играет человеком… Короче, по делу я здесь государственной важности.

– По делу, говоришь, – громко рыгнуло его превосходительство и обильно обрызгало слюной склонённые головы пограничной стражи. – Ну-ка, ну-ка… Давай, выкладывай суть потаённую…

– Тут у них такая оказия приключилась в Редькограде этом самом, – торопливо залепетал Эдуард. – Князю тамошнему жениться приспичило. Он по этому случаю невесту присмотрел, приготовился духом и телом к таинству постельному, но самый последний момент, можно сказать – из-под тела княжеского невесту и увели. Меня же попросили найти. Я согласие дал и сразу же на след напал. А след тот ведет именно сюда.

– Какой след? – захрустело надбровными дугами чудовище.

Эдуард торопливо порылся в карманах и проворно выудил оттуда горсть мелкого мусора, где скоро отыскался осколок рогового нароста.

– Ну-ка, ну-ка, – местный начальник поднёс к маленьким заплывшим жиром и слезящимся глазкам улику Купера. – Быть того не может…

– Как это не может? – хмыкнул Эдуард, стараясь показать своё умственное превосходство. – Ежели оно есть вот туточки. Вот они все улики кражи невесты княжеской!

Свиноподобный господин посмотрел сперва на улики, прямо в глаза колдуну и промолвил еле слышно.

– Привёз нам желанное всё-таки, родненький…

Образ ворога оказался таким неприглядным на вид, что витязям даже есть расхотелось. Из кустов на богатырей мчал то ли бык с усами пожилого моржа, то ли конь с крысиной мордой. Из морды торчали огромные кривые зубы. С зубов на сочную зелень болота падали алые капли крови. На редкость чудовищное зрелище и, если б не богатырский характер Феофана, то мчали бы сейчас витязи босиком по болоту, как тараканы от света лучины. Любой бы в побег пустился, позабыв от страха про сырые сапоги и прочие манатки, но богатыри настоящие никогда своего имущества на поругание врагу не отставляют. До конца они бьются, и, только потом, если обстоятельства будут складываться не особо удачно, тогда, в качестве исключения, можно супостату пяту богатырскую показать… Но до этого пока было еще далеко. Вскочил богатырь Феофан на ноги, выхватил свой меч булатный из ножен и завопил благим матом от боли в пятке, куда нагло и без спросу вонзился острый сучок. Матерная составляющая вопля оказалась настолько сочно-красочной, что тусклые глазки на крысиной морде чудища чуть не лопнули от переизбытка чувств. И чудище стало активно сдавать назад. Тощий хвост мастодонта мелко затрепетал, разбрызгивая в стороны жёлтенькую слизь.

– Ты почто животину обидел? – раздался обиженный, но весьма приятный голос из кустов.

Феонфан остановился, поднял ногу, выдернул из пятки крупную занозу, глянул из-под хмурых бровей на кусты и обомлел. Из зарослей на богатыря смотрела такая красавица, что удивлённый витязь и про пятку забыл, и про прочие временные неудобства. А как не забыть, ежели такая чернобровая, черноокая и кудрявая сверх всякой меры деваха прямо в твои очи глядит да алы губы языком гибким облизывает. Единственное, что немного покоробило томную благодать, внезапно нахлынувшую в богатырскую душу, так это наглая рожа, которая высовывалась из-за плеча красавицы. Очень та слащавая физиономия, походила на лик изрядно наследившего в здешних окрестностях хулигана Раджа Капура. Ну, очень даже…

– А этот как здесь очутился? – подумал Феофан, оглядывая землю в поисках дрына, каким можно ударить поверх плеча красотки в неприятную сущность. Врезать зарубежному гостю по кумполу мечом булатным витязь не решился по чисто политическим соображениям: землячка этого Капура была без пяти минут великая княгиня… Правда, её ещё найти надо, но Феофан решил на всякий случай подстраховаться дрыном.

И ударил бы богатырь в угоду вспыхнувшему желанию, если бы не шепот напарника Ваньки.

– Так это же Змея Ягина, – сообщил Дурик и чувствительно толкнул Феофана в бок. – Ты смотри: какая фря, я бы с такой фифой на сеновале за милую душу покувыркался бы… Ну, просто за милую душу…

– Охолонь, – ответил толчком на толчок Феофан. – Не об этом сейчас думать надо. Не настал ещё потехи час…

– А чего так?

– Сначала давай дело справим, а потом и о сеновале кумекать будем, – прошептал Феофан, проворно схватил с земли длинную палку и треснул Радж Капура как раз посередине его модной причёски. Капур сразу же завизжал, как котёнок, которому дверью прищемили хвост. Лицо красавицы покрылось красными пятнами.

– Как вы смеете?! – взревела она шибче иерихонской трубы, и вся приятность голосовая коту под хвост полетела. – Да я вас сейчас тут!

– Погодь, – миролюбиво поднял широченную ладонь к горящему от гнева лицу красотки Феофан. – Мы тут по делу. Тебя ищем…

– Зачем?! – продолжала драть глотку Змея Ягина. – Чего я вам?! А ну все с болота моего!

– Марья Петровна поклон тебе шлёт, – не поддавался на громкие провокации витязь.

– Какой ещё поклон?!

– Нижайший, – вздохнул богатырь, чуя, как в его душе, жажду подвигов деятельных, застилает желание пошевелить мозгами. – Вот. А с поклоном велела она передать, что ей видение было, насчёт тебя.

– Какое ещё видение? – гонор Ягины пошёл на убыль. Она хоть с болота, но последствиях видений Марьи Петровны слышала много. И хорошего в этом много было мало. Даже сильные мира редьковского страдали от них полной сторицей. Привиделось как-то колдунье, что боярин Белибей, отвечая головой за починку стены городской, возвёл себе на сэкономленные средства палаты каменные в два этажа. Очень скоро – как привиделось так и случилось. А как случилось, так и отрубили боярину голову принародно, хотя и кричал тот шибче трубы иерихонской, что нет в его собственности ни единого камня из тех палат, всё, мол, на тёщу записано… Потом было ещё нечто подобное и народ насторожился. Все в Редькограде стали опасаться видений Марьи Петровны пуще огня.

– Привиделось пророчице нашей, – шумно сморкнулся в пальцы Феофан и вытер их о штаны, – что приложила ты руку свою распрекрасную к похищению княжеской невесты. Такое озарение на днях у провидицы нашей случилось. Как наяву всю подноготную твою с изнанки узрела…

– Какой ещё невесты? – Ягина чуть прихмурила свой распрекраснейший лик и оглянулась на Раджа Капура, тот часто мигал ресницами и попробовал улыбнуться. – Что я дура последняя, чтоб против князя пойти? Мне, чай, здесь жить ещё…

– Дура не дура, – Феофан опять попробовал перестать умничать и попытал счастья достать корягой голову иностранца, но на этот раз неудачно. – но князю дорожку перешла. Ты же знаешь, что Марья Петровна в видениях своих редко не ошибается. Если мы к вечеру не вернёмся с хорошими новостями, то она к князю на доклад пойдет и всё там о твоей причастности к делу расскажет. А там уж только держись… Короче, влипла ты, душа моя, по самое некуда…

Капур проворно спрятался за спину местной красотки и показал оттуда богатырю кукиш.

– Нечего меня пугать! – решила взбрыкнуть Ягина и так резво топнула ногой в грязной луже, что вся зелень вокруг неё в мгновение ока из ярко-зелёной превратилась в серо-бурую. – Пуганая я! Чего мне ваш князь сделает?!

– Что надо то и сделает, – задумчиво глянул в небесную синь богатырь, мозги в черепной коробке заегозили так, что возле уха щекотно стало. – У него давно заморские купцы просят твоё болото в аренду для отлова лягушек. Уж, больно, любят наших лягушек заморские люди: как в свежем виде, так и в маринованном состоянии. Ты подумай, что с болотом твоим станет, когда тут купцы ушлые промысел на полную катушку раскрутят. А как лягушки кончатся, так хотелы здесь поставят.

Чего поставят? – переспросил Дурик, явно заинтересовавшийся перспективой развития родного края.

Избы такие, – погладил бороду Феофан, – где все хотения сбываются. Благодать там: жри чего хошь от пуза, на крыльце музыканты с гармошками да балалайками изгаляются, а девки голосистые бродят… Туда- сюда, туда-сюда… Только девки те, не из тех – что поют звонко, а те – какие на одёже экономят для завлечения…

Лепота…, – мечтательно прошептал Дурик.

– Напугал как ёжика голым местом, – сделала попытку засмеяться Ягина, но тут же осеклась и глянула на свою грудь. – Тю… Видала я девок тех … Чем там завлекать? Ни рожи, ни кожи, ни прочих выдающихся мест… Смех один…

И тут из-за спины Феофана вышел Ваня Дурик и бесцеремонно положил на грудь чуток смутившейся красотки руку.

– Ну-ка, ну-ка…

– Я бы попросил! – внезапно попёр грудью на Ваню Капур, но от рукоприкладства в самый последний момент поостерегся.

– Попроси, – добродушно улыбнулся Дурик, – только титьки у неё ненастоящие, а накаченные до упругого состояния икрой жабьей. Чую как икринки под ладонью шевелятся… Уж не в головастики ли метят? Ну-ка, ну-ка…

– Чего?! – у Змеи Ягины от этакой наглости даже дыхание с нормального ритма сбилось.

– А то, – быстро подхватил Феофан эстафету у друга, пока тот деловито продолжал ощупывание прелестей болотной дивы. – Мы об этом факте Марье Петровне непременно доложим. Ой, как она рада будет: ей такая новость, как нищему страннику манна небесна в будний день. Ох, и разнесёт она твою подноготную по городам и весям с превеликим удовольствием. А у нас и свидетель имеется…

Богатырь подхватил дремавшую в мягком сфагнуме жабу да так крепко сдавил, что глаза её выпучились сантиметров на семь от тела, а вместо своей квакающей песни она заверещала человечьим голосом.

Всё скажу! Чего скажете – то и скажу!

– Да я вас тут всех! – завопила вовсю мочь разгневанная Ягина и так резко хлестнула Ваньку Дурика по рукам, что тот, чуть было не обиделся, но вовремя спохватился: не на гулянке, чай.

– Ори, ори, ежели такая дура, – Феофан отпустил на волю дрожащую жабу и поднял с земли сапог. – Обувайся, Ванька, домой пойдем от этого ора … Ори, ори, … Из лягушачьей икры, говоришь… И до головастиков недалека… Так и доложим… Свидетели, хочешь из болота, хочешь с колокольни, подтвердят всё до последней крайности… Как ты жить после такого позора собираешься? А ведь договориться могли бы…

– О чём договориться? – резко сбавила обороты Ягина и стала торопливо ощупывать свою грудь. Выскользнувший из-за спины красотки Радж Капур, старательно ей помогал и громко урчал, словно кот над миской сметаны.

– Ты нам расскажешь о своём участии в краже невесты князя, – коротко вздохнул Ваня Дурик, – а мы ничего не трогали и ничего не слыхали. Согласна?

– Согласна, – кивнула Ягина. – Пойдёмте в избушку, там я вам всё и расскажу.

– А перекусить у тебя там ничего не найдется, – поинтересовался Феофан и погладил свой плотный выдающийся живот. Живот в ответ на ласку переливчато заурчал.

– Найдётся, – ответила красотка.

Богатыри быстро обулись и пошли вслед за Ягиной по тропинке средь высоких болотных трав. Радж Капур в арьергарде колонны, оглядываясь и вздрагивая довольно-таки часто. Местные жабы из зарослей близлежащих трав облегчённо вздыхали и хором квакали что-то заздравное. Всех радостнее солировала жаба изведывавшая своим скользким телом крепость длани богатырской

А в самом Редькограде тревожные настроения всё усиливались и усиливались. Разнообразные слухи летали во всём близлежащем эфире, словно ласточки перед дождём. Мир-то и так жесток, что дальше некуда, но в эти дни жестокость перешла все мыслимые и немыслимые грани. Вспотевшие почтовые голуби приносили всё больше безрадостные вести. Хотя, чего там греха таить, воровали невест всегда и всюду, но в последнее время редьковский князь Семион очень возгордился ударной дОбычей болотной руды, урожаями редьки да всё нарастающим производством бочкового хлебного кваса, и тем самым наступил сильным мира сего на больную мозоль: гордиться полагалось только с их милостивого позволения, а не абы как. Короче, аполитичный поступок Семиона без внимания не остался. Сильные мира теперь нетерпеливо ждали удобного момента, чтоб дипломатично ткнуть выскочку мордой сперва о стол с белой скатертью, а потом в грязь вонючую. А родственники Земфиры как раз и тёрлись возле тех самых сильных. И тёрлись там ласково – поддакивали, хвалили да наушничали исподтиха. За это сильные наставляли их на нужные направления. В общем, пожаловались родственники на Симеона во все мыслимые и немыслимые инстанции. В инстанциях жалобу восприняли в нужном для сильных мира сего ключе. Эти обстоятельства здорово расшевелили мировую политику. Спелые семена возмущения пали плодородную почву недовольства на гордость Симеонову. Официально, вся мировая общественность во всё своё луженое горло возмущалась теперь вопиющим нарушением семейного права в Редькограде.