Пионерский гамбит
Глава 1
– Посмотрите-ка, он еще спит! – женский голос выхватил меня из глубин небытия и безжалостно потащил на поверхность. – Просыпайся, оболтус! Ты что, забыл, какой сегодня день?!
На помощь голосу пришли руки, которые сначала стащили с меня одеяло, потом ухватили за плечи и несколько раз чувствительно тряхнули.
– Ну мааам… – на автомате проныл я, и только в этот момент пришел в себя.
Очнулся, можно сказать.
По моей комнате стремительным вихрем носилась незнакомая женщина с короткой стрижкой шапочкой и клетчатом кухонном фартуке поверх брючного костюма. Она раздернула плотные шторы, и в комнату хлынули солнечные лучи. Ряд книжных полок друг над другом, самая нижняя шире остальных, похоже, по задумке она работает письменным столом. Настольная лампа на гибкой металлической ножке. Квадратный со всех сторон стул, на спинке которого висит какая-то одежда. Под трехрожковой люстрой с молочно-белыми конусами плафонов покачивается на слабом ветерке из форточки картонная модель самолета. Громоздкий трехстворчатый гроб на ножках шифоньер.
Я что, сплю?
– Поднимайся давай, бестолочь! – беззлобно прикрикнула женщина, потрепав меня мимоходом по голове. – Завтрак уже остыл. Отец твой скоро придет. А ты булки мнешь до сих пор! Ох, и постричься не успел, на голове черте что!
Я сел и спустил ноги на пол. Что-то жалобно звякнуло. Будильник. Круглый синий будильник с блестящей железной нашлепкой сверху. Мои голые ступни опустились на бордовую дорожку с широкими зелеными полосами по краям.
Мои ступни?!
Ноги были не мои. Худые, жилистые, ноготь на большом пальце правой ноги черный. Дверью прищемил или споткнулся неудачно…
Я встал. Кровать жалобно скрипнула, деревянные спинки качнулись к центру.
– Быстро чисти зубы и завтракать! – скомандовала женщина напоследок и вышла из комнаты, оставив дверь нараспашку. А я стоял и тупо смотрел в зеркало. Из-за стеклянной перегородки на меня смотрел пацан лет четырнадцати-пятнадцати, нескладный, как будто ноги и руки уже вытянулись, а вот пользоваться ими он так и не научился. Русые вихры неплоснушно торчали в разные стороны. Если бы не обстоятельства, при которых я разглядывал этого парня, то решил бы, что передо мной обычный рядовой подросток. Усредненный такой. Скорее симпатичный, хотя мне сложно судить о степени привлекательности пацанов пубертатного периода.
Я механически взял со стула шорты и стал их натягивать.
Я точно сплю. Это никак не может быть реальностью. Ведь я же отлично помню, что вчера…
Мой пепелац пискнул и мигнул фарами, сообщив, мол, что все в порядке, хозяин, можешь топать домой, если вдруг что, я заору на весь двор. В пакете из пятерочки перекатывались несколько банок темного, брусок случайного сыра и пачка начос. Что-то в последнее время я подсел на кукурузные чипсы. Я бодро зашагал к подъезду, предвкушая, как сейчас плюхнусь в кресло, запущу сталкера и все выхи буду стрелять в мутантов. Что-то вдруг настроение случилось – переиграть еще разок в «Чистое небо». Но через несколько шагов я замедлился. Ага, счас.
Я остановился рядом с пустой скамейкой и сел на нее. Потянул из пакета банку пива. Холодненькую, запотевшую. Сегодня утром бывшая жена напомнила мне об отцовском долге и забросила подарочек – взрослеющее чадо, дочь Карину.
Я взялся пальцами за кольцо и вырвал его с корнем. Пиво призывно зашипело.
Вообще-то я всегда был за то, чтобы общаться с дочкой. Мне нравилось быть воскресным папой. Водить ее в зоопарк и в кино, учить кататься на роликах, лопать до отвала мороженое и запускать вместе новый квадрик. Но в какой-то момент она перестала быть восторженной папиной принцессой, вымахала почти до моего роста за каких-то несколько месяцев, перекрасила волосы в черно-фиолетово-синий. На кино и зоопарк стала морщить нос. Заявила, что мясо она больше не ест и мороженое тоже. Ролики… Эх…
Я сделал первый длинный глоток из банки. Тот самый, божественно-волшебный, способный исправить своей магией любой, даже самый хреновый день. Не знаю, на что я надеялся. Никакой магии не случилось. И вместо ловушек зоны и сбора хабара мне предстояли мучительные выходные, полные муторных попыток наладить утраченный контакт с уже практически взрослой дочерью.
Я еще раз оглядел незнакомое жилище и пошлепал на выход из комнаты. Сон это или нет, но все равно надо как-то исследовать окружающее пространство. Узкий недлинный коридор. Практически напротив моей комнаты – входная дверь, на дерматиновой обивке которой гвоздиками с большими круглыми шляпками выложен замысловатый узор. Направо – прикрытая дверь. Налево – тоже дверь. На двери чеканка размером с ладонь, на которой пухлый ребенок поливает себя из лейки. Несложный намек. Наверняка на следующей двери такой же пухляш трогательно писает в детсадовский горшок. Обои в коридоре были скучновато-серого цвета, зато с каким-то выпуклым узором.
Не угадал. Трогательно сидит на горшке. Узкий коридор казался еще уже из-а шкафа. По другую сторону от двери стояла обувная полочка. На верхней ее части аккуратно и ровно поставлены три пары женских туфель на каблуках и босоножки. А на нижней свалены кучей вперемешку – несколько пар кед разной степени рваности и сандалии, которые, судя по почти новому виду надевали исключительно из-под палки.
Я взялся за шарик дверной ручки и прошмыгнул в ванную. Задвинул изнутри шпингалет. Пустил воду в раковину. Еще раз посмотрел на себя в зеркало, потом осмотрелся.
На раковине мыльница с уже обкатанным кусочком розового мыла. Граненый стакан с двумя зубными щетками и тюбиком зубной пасты «Клубничная». Между стенкой и ванной втиснута стиральная машинка. Круглая. Я такие помнил, но не думал, что ими кто-то до сих пор пользуется. Если открыть крышку, то там внутри прячется отжималка из двух валиков. Вставляешь между ними что-то мокрое, крутишь ворот, белье выжимается. Над машинкой – белый шкафчик. Открыл дверцу. Бутылка «Белизны», несколько бело-зеленых пачек стирального порошка «Лотос», сложенные аккуратной стопкой полотенца.
Я взял из стаканчика зубную щетку. Выбрал ту, которая сухая, по логике. Выдавил розоватой массы, сунул в рот. Смутно знакомый вкус всколыхнул детские воспоминания. Совместные умывальники в пионерлагерях, что-то про детский сад, потом про темное зимнее утро, когда надо было выходить в ледяной космос с неподъемным ранцем на спине и тащиться сквозь любую непогоду…
– Кирка, ну что ты там возишься? – дверь сначала дернулась, потом бесцеремонная женщина торопливо по ней постучала. – Ты уснул там что ли?!
– Четвертый этаж, – сообщил мне лифт, перед тем как раскрыть двери. Отличный лифт, каждый раз, когда в нем еду, представляю себя на космической станции или что-то такое. Или что те несколько секунд, которые проходят с момента остановки до момента открытия дверей – это выход в обычное пространство из семимерного и синхронизация временного континуума. Но не сегодня.
Сунул ключ в замочную скважину. Попытался повернуть, но тот сделал вид, что он составляет с замком единое и неделимое целое и вращаться ни в какую сторону не собирается. А это значит, что кто-то с той стороны специально не довернул замок, чтобы снаружи его открыть было невозможно. «Маленькая дрянь!» – подумал я помимо своей воли и надавил на кнопку звонка.
Шаги раздались не меньше, чем через минуту. Замок щелкнул, дверь распахнулась. Сначала я хотел сказать строго, но спокойно: «Карина, я же просил тебя закрывать дверь нормально». Потом, когда звонок трезвонил уже секунд тридцать, я начал понимать, что если я сразу открою рот, то из него выпадет что-нибудь вроде: «Да ты охренела так себя вести в моем доме?!» Когда замок изволил открыться, я уже не был уверен, что у меня получится удержаться в рамках печатных выражений.
Когда дверь открылась, я набрал в грудь воздуха и… понял, что собираюсь разговаривать с удаляющейся спиной. Поэтому просто буркнул:
– Привет.
Ответом она меня не удостоила.
Пить пиво расхотелось. Я скинул кроссовки, дошел до кухни и сложил не радующие больше запотевшие баночки в нижний ящик холодоса. Закрыл дверь и завис. И что теперь? Я почувствовал себя будто в тюрьме. Трешку я оставил при разводе жене, а себе купил однешку. Решил, что одному мне будет достаточно. Широченный диван, плазма в половину стены, шкаф-купе и балкон для велосипеда и раскладушки на случай гостей, вот как например, сейчас. Только дочь отказывалась на ней спать, и я, как джентльмен и отец благородно уступал ей свой офигенный удобный диван. Серьезно, я его три недели выбирал. Лежал на разных, придирался чтобы подлокотники и спинка были идеальными, чтобы механизм был надежный, а не такой, на котором спать можно только в одной позе и не шевелиться, иначе от скрипа проснешься не только ты сам, но еще и соседи. Больше всего мне хотелось прокрасться обратно к двери и сбежать. Карина, я уверен, даже не заметит. Уткнулась в свой смартфон, и ничего в этом мире ее больше не интересует. Перед женой будет стыдно потом.
Так что я вздохнул и отправился в свою бывшую комнату выполнять свой отцовский долг.
Я подергал шпингалет за шпенек. Хм, похоже, что этот запирающий механизм уже многократно отрывали от деревянной двери. Заметны следы повреждений. Хотя если все время дергать, то что угодно можно оторвать. Дверь распахнулась.
– Ну фто? – сказал я с зубной щеткой во рту. – Чифу фубы…
– Давай живее! Почему ты все время копаешься?! – женщина строго придирчиво осмотрела меня с ног до головы и поджала губы. Фартук она уже успела снять.
– Ефть, мэм… – пробормотал я, прополоскал рот. Побрызгал в лицо и пошагал на кухню.
Обои, похожие на клеенку в клеточку, голубенькие кухонные шкафчики, пузатенький холодильник с блестящим металлическим рычагом вместо ручки. Между шкафчиком и холодосом – короткая веревочка, на которой сушатся полиэтиленовые пакеты. Стол покрыт клеенкой в бледный цветочек. А на столе – тарелка. А в тарелке – неизбывный кошмар моего детства, блюдо, нанесшее непоправимую моральную травму нестойкой психике только что отправленного в детский сад ребенка. МОЛОЧНАЯ ЛАПША. Остывшая. Покрытая толстой тошнотворной застывшей пленкой.
– Садись быстро ешь! – скомандовала женщина. Сосбтвенно, почему я ее до сих пор называю про себя «женщина»? Судя по повадкам, она явно моя мать. Ну, не моя, ладно. А вот этого вот парня с вихрастой башкой, глазами которого я смотрю этот чертовски реалистичный сон. Стараясь больше не злить мать своей тормознутостью, я устроился на табурете и взял в руки легкую алюминиевую ложку. Мысленно содрогаясь, коснулся ложкой поверхности супа, которого, если бы мир действительно был справедлив, никогда не должно было существовать в природе. Застывшая пленка покрылась морщинами и прилипла к краю ложки. Мать нетерпеливо притопывала ногой и смотрела на меня в упор. А я смотрел мимо нее. На электрической плите было написано «Лысьва». Мне стало смешно от этого слова. Я вспомнил, что в детстве у бабушки над смеялся точно над таким же. Меня строго отчитывали, но поделать я с собой ничего не мог. Ну смешное же слово – л-ы-с-ь-в-а.
Спас меня кукукнувший звонок в дверь.
– Ну наконец-то! – мать всплеснула руками и бросилась в коридор.
– Послушай, дщерь! – сказал я, когда понял, что меня уже невыносимо тяготит молча сидеть и смотреть как чадо, не отрываясь, пялится в свой телефон. Теперь она обрезала волосы чуть выше шеи. К фиолетовому вместо красного добавился зеленый. Одета она была в мешковатую трикотажную пижаму. Впрочем, я не уверен, что это именно пижама, а не супермодный пикид, без которого ни одна нормальная девушка на улицу не выйдет. – Я тоже люблю позалипать в телефончик. Но может нам стоит хоть иногда поговорить словами через рот?
– О чем? – протянула она, скривилась и задрала взгляд к потолку.
– Расскажи, как у тебя дела в школе? – кажется, от моей дружелюбной улыбки на лице остался вымученный оскал.
– Нормально, – буркнула она. – Все, мы поговорили? Я могу обратно заниматься своими делами?
– Карина, – вздохнул я. – Я не понимаю, что происходит. Мы же всегда дружили, ели вместе мороженое, катались на роликах и все такое. Интересы поменялись, так бывает. Я просто хочу дружить и дальше. Но чтобы это сделать, мне нужен хоть какой-то намек от тебя о том, что тебя волнует.
– Ты же старый, как с тобой можно дружить вообще? – покрытые темной помадой губы ее скривились. И что-то такое мелькнуло у нее во рту… Металлический шарик? Она что, язык проколола? И мать разрешила такое? – Найди себе тетку по возрасту и с ней дружи.
«Много ты в этом понимаешь, соплячка!» – подумал я, но сказал другое.
– А у тебя есть друг?
– Все сложно, ты не поймешь…
– Почему ты так думаешь? Я же тоже был подростком!
– И что ты оттуда помнишь? Как вы строем с флагом под барабан ходили?
– И вовсе даже не только это!
– Ну да! Моя бести недавно познакомилась с парнем, и теперь за ним бегает то в робототехнический, то на занятия по информатики, то в английский разговорный клуб. А мы, между прочим, поклялись, что всем этим лошфаром заниматься не будем. Я ей об этом напомнила, а она говорит, что… Ничего не говорит. Вообще мессаги не читает уже три часа.
– И что тебе мешает тоже ходить на робототехнику?
– Да это же лошфар, папа!
– Это что-то вроде зашквара?
– Ну… типа того, только так уже никто не говорит.
– Хорошо. Но почему робототехника – лошфар?
– Потому что тогда Хильда будет ржать. И ее миньоны вместе с ней.
– И что?
– И то! Потому что все за ней повторяют.
– А подруга твоя почему не боится?
– Пааап!
– Потому что у нее этот… как его… краш?
– Да говорю же, что ничего ты не понимаешь! И краш уже тоже никто не говорит!
– Ну отчего же, кое-что понимаю, – сказал я. – Ведь я все-таки целый директор, хоть и не очень большой. У вас в классе есть некая Хильда. Это, что ли, Рита Хиляева, да? Она устроила у вас моду на то, что круто быть неграмотными неучами. Вы все ведетесь, потому что она будет ржать. Верно?
– Здоров, Кирка! – на плечо опустилась тяжелая рука. – Любаня, ты уже езжай на свой курорт, мы тут без тебя управимся!
– Такси должно скоро приехать, – мать нетерпеливо махнула рукой и облокотилась на край кухонной тумбы. – Значит, путевка и медицинская справка на тумбочке, на средней полке в холодильнике я там тебе собрала пакет с собой. Пирожки, булочки и немного конфет… Положишь в рюкзак, рюкзак в шкафу в коридоре. Так… Что еще забыла? Вожатым скажи, что тебе нельзя много физических нагрузок, а то они не всегда в справку заглядывают. Помнишь, да? Если будет нехорошо, сразу иди в медпункт! Сразу! Не тяни! Ты понял меня?
– Понял, – буркнул я.
– Ох… Прямо сердце не на месте, на все лето же в лагерь, а ты раньше никогда там не был… – лицо матери стало страдальчески-озабоченным, она положила руку на левую часть груди, как бы проверяя, на месте ли у нее сердце.
– Люба, миллионы детей ездят в пионерские лагеря каждое лето, и никто там пока что не умер! – незнакомый мужчина вышел наконец из-за моей спины, и я смог его нормально рассмотреть. Он был не очень высоким, может совсем чуть-чуть выше, чем я. На таких же вьющихся как у меня волосах – белая летняя кепка. Одет он был в какую-то убийственно-синтетическую голубую майку-поло и летние светлые брюки.
– У всех миллионы, а у меня один! – заявила мать. – И я знаю, что у него со здоровьем не все в порядке, а они – нет! И вообще ты опоздал на пятнадцать минут! Мы вчера договаривались, что ты придешь ровно в семь!
– Люба, нам на Привокзальной надо быть в десять, – кажется, добродушно настроенный мужчина начал закипать. – Тут идти пятнадцать минут. Что мы там будем делать, если сейчас выйдем? Куковать?!
– Там очереди на посадку знаешь какие?! И лагерей много! Лучше уж там подольше постоять, чем опоздать и потом автобус на электричке догонять!
Мужчина собрался ответить что-то явно резкое, но тут опять кукукнул звонок в дверь.
– Твое такси приехало, – букрнул мужик. – Все, Любанька, езжай. Хорошо там отдохни, а мы здесь сами разберемся.
В квартире разом наступила такая суета, будто в ней были не три человека и таксист в форменной кепке, а человек десять, не меньше. Сначала мать побежала в свою комнату за чемоданом, потом отец (видимо, это все-таки отец) пошел ей помогать, они по дороге о чем-то тихо поссорились. Потом таксист забрал чемодан и утопал на лестницу, а мать снова бросилась ко мне. Чмокнула в макушку, утерла слезу.
– Кирка, ты все запомнил? Путевка, справка, пирожки возьми из холодильника. Рюкзак в шкафу…
– Да запомнил, запомнил… – пробормотал я.
– Ох! – напоследок мама всхлипнула, потом отвернулась, и ее каблучки загрохотали по лестнице.
– Все совсем не так! – Карина взмахнула телефоном, который так и не выпустила из рук.
– А как? – спросил я. – Объясни мне, чтобы я понял, почему ты сама просто не можешь взять и занять место этой самой Хильды? И установить правила, что робототехника – это круто, а курить за гаражами – отстой…
– Потому что я так не смогу! Ты не понимаешь…
– Может я там у вас и не все понимаю, но понимаю, что ты просто стараться не хочешь, – я пожал плечами. Я уже был не уверен, что пока мы молча залипали каждый в свой телефон, было хуже. – Понимаю. Плыть по течению всегда проще. Но тогда и нечего удивляться, что твоей подруге стало с тобой скучно.
– То есть, ты хочешь сказать, что завоевать популярность – это легко? – вдруг истеричный тон голоса дочери сменился на вкрадчивый. Это произошло так внезапно, что я даже вздрогнул. Как будто кто-то другой начал разговаривать ее голосом. – Как ты там любишь говорить? Как два пальца об асфальт?
– Да, именно это я и хочу сказать, – безаппеляционно заявил я.
– И когда тебе было четырнадцать, то именно ты был авторитетом у себя в классе? – Карина медленно склонила голову на бок и положила телефон на подлокотник дивана.
– У нас все было устроено немного иначе, – уклончиво ответил я.
– Но ты уверен, что если тебе понадобится заполучить авторитет, то он у тебя будет, так? – Карина сползла с дивана и вытянулась в полный рост. «Черт, а я ведь совсем не знаю эту девочку… – подумал я. – Может быть, когда ей стало тринадцать, прилетели какие-нибудь эльфы из полых холмов и подменили ее на вот это? Мне кажется, или глаза ее сейчас сменили свой цвет?»
– Конечно уверен, о чем вообще разговор? – сказал я.
Сразу после этого мир как будто закачался. Изображение расплылось по краям, я словно ухнул в колодец, видел только лицо Карины. Как будто через толстое выпуклое стекло. Ее губы шевелились, кажется, она еще что-то говорила, но я уже не слышал, потому что падал куда-то в темноту.
Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Я поплелся обратно на кухню. Мужик в белой кепке и с добрым лицом Афони – следом за мной.
– Ну что, Кирюх, ты как вообще? – спросил он усаживаясь на табуретку напротив меня.
– Но…нормально, – проговорил я.
– Ты прости, что я на лето тебя к себе забрать не могу, – он виновато развел руками. – Это месяц назад была лафа – жил в комнате один, как король. Но когда бумаги на развод в отдел кадров принес, то все. Теперь мне отдельная комната не полагается, а полагается жить с соседями. Так что…
– Я понимаю, пап, – у меня едва получилось выдавить из себя это «пап». Этот мужик на моего отца вообще похож не был.
– Но ты не грусти, Кирка! – он снова хлопнул меня по плечу. – Пионерлагерь тебе только на пользу пойдет. Ты прости, сынок, но мне кажется, что Любанечка тебя слишком оберегает, И болеешь ты часто, только потому что ей надо о ком-то заботиться. А сейчас у нее времени не будет, надо докторскую защищать… Вот и хорошо для всех будет – и ты научишься жить, не держась за материну юбку, и мать… тоже научится. Чему-нибудь. Ты это доедать будешь?
Он ткнул пальцем в тарелку молочной лапши. Меня перекосило от отвращения, и я помотал головой. Он схватил тарелку и направился к двери с сидящим на горшке пухляшом. Раздалось неприятное «шкряб-шкряб» ложкой по тарелке, потом мерзкое «плюх», потом громкий шум короткого водопада. Отец вернулся в кухню, включил воду, ополоснул тарелку и ложку и сунул ее в висящую над раковиной металлическую сушилку.
– Значит так, Кирка, у нас времени еще вагон и маленькая тележка, – сказал он, уперев руки в бока. – Давай-ка мы с тобой на улицу выйдем, заскочим в стекляшку, перекусим чего-нибудь. Ты как?
– Угу, – я несколько раз кивнул, даже с вполне настоящим энтузиазмом. Неожиданное избавление от молочной лапши вселило в меня веру в лучшее будущее.
– О, а что календарь-то не оторвали? – отец наклонился над столом, протянул руку к книжечке из сероватой газетной бумаги, закрепленной на квадратном кусочке фанеры с коряво выжженным на ней рисунком кота. Наверное, я выжигал. Отец оторвал верхний листок. А я посмотрел на тот, что открылся под ним.
Воскресенье, 8 июня, 1980 года.
Глава 2
«Наверное, со мной случился какой-нибудь инфаркт или инсульт», – думал я, спускаясь вслед за отцом по узкой лестнице типичной хрущобы – стены сверху коряво побелены, снизу покрашены в уныло-зеленый, который на втором этаже сменился на веселенький зеленый. Как будто краски не хватило, пришлось бежать за «догоном», а в магазине остался только цвет тюремного сортира. Сквозь слой относительно свежей краски все еще можно было рассмотреть петроглифы народного творчества. «Огрызкин – шпион!» «Коля+Таня=» Дальше сначала явно было написано «любовь», потом слово старательно закорябали, а сверху написали что-то другое. Но это самое другое дорисовывали либо углем, либо краской, так что под темно-зелеными потеками финальная версия равенства для истории не сохранилась.
Рядом с обшарпанной деревянной дверью на втором этаже было больше всего картинок и надписей. Виселица, какие в тетрадках рисовали, довольно талантливая рожица безумного человека в очках с всклокоченными волосами и почему-то разнокалиберные гуси. Ужасно хотелось спросить отца, что за человек обитает за этой дверью, но я сдержался. А то еще решит, что меня надо не в лагерь пионерский, а в психушку отправлять.
Лямки неудобного рюкзака врезались в плечи. Этот нелепый круглый мешок с как попало нашитым клапаном, кажется вообще не приспособлен к ношению на спине. Мы еще на первый этаж не спустились, а я уже иду, подставив ладони под лямки, чтобы те в ключицы не врезались.
Причем самым тяжелым в этом рюкзаке, кажется, был тот самый мамин сверток с пирожками. Что она туда еще положила, интересно? Кирпичи? Гантели, чтобы я про зарядку не забывал? Тургенева восемь томов?
Жесть… И ведь с такими рюкзаками люди в многодневные походы ходили…
Отец толкнул дверь, мы шагнули в темный «предбанник», дверь с грохотом вернулась на свое место, а мы оказались в полной темноте. Ненадолго. Шаг во мраке, и толкнуть следующую дверь, и вот уже вокруг раннее июньское утро. Ласковые солнечные лучи запутываются солнечными зайчиками в листьях сирени. На лавочке перед подъездом, невзирая на ранний час, уже заседают три бабульки. Одна в платочке, платье в цветочек и шерстяной коричневой кофте, другая – в пестром фланелевом халате и с зачесанными назад седыми волосами, скрепленными полукруглым серым гребнем, и третья в югославском спортивном костюме и вязаном беретике. «Интересно, откуда я знаю, что костюм югославский? – подумал я. – Сейчас и страны-то такой больше нет…»
– Здрассссьте, девушки! – отец осклабился, показывая, как он рад видеть этих бабушек. Но те зыркнули на него недобро и не удостоили его приветствие ответа. Вместо этого они повернулись главный калибр сплетнелокатора в мою сторону.
– Кирюшенька, а ты в лагерь что ли собрался? – приторным голосом запела бабулечка в платке. – А в какой?
– «Дружных», – говорю, вспомнив, что было на путевке написано.
– Это от трансмаша который? – встряла другая бабка, в беретике. – А что же мать тебя в «Гренаду» не отправила? Там и туалеты нормальные, прямо в домиках, и коллективы разные творческие туда выступать приезжают… А «Дружных» – это же аж за Павловкой, целых полтора часа езды!
Я беспомощно посмотрел на отца. Тот хлопнул меня по плечу, придавая импульс двигаться прочь от любопытных старушек, а сам снова широко улыбнулся.
– В «Гренаду», девушки, можно было только на одну смену, а мне на заводе дали сразу на все три, – сказал он, заложив большие пальцы под ремень.
– У меня внучка тоже в «Дружных» сегодня едет, – поджав губы сказала третья, в халате. – Светочка. В одном отряде, наверное, будете, вы же одного года. И не слушай их, хороший лагерь. Что вам сейчас до тех туалетов?
Услышав про туалет на улице, я слегка приуныл. Честно говоря, день назад я даже думать не мог, что когда-нибудь снова столкнусь с кошмаром класса «дырка в полу». Но уже через минуту об этом забыл.
Мы прошли через двор, образованный двумя домами, повернутыми подъездами друг к другу. У одного подъезда фырчал ушастый запорожец, вокруг которого суетились двое мужичков в брезентовых штормовках. Один пытался упихать под капот спортивную сумку, и если бы я не знал, что у запорожца багажник спереди, то решил бы, что дядька сбрендил и пытается засунуть вещи в двигатель. А второй прилаживал здоровенный куль защитного цвета ко второму багажнику, на крыше. Маленькая машинка жалобно поскрипывала и проседала. Даже казалось, что на туповатенькой морде железного трудяжки появилось страдальческое выражение.
Других машин во дворе не было. Зато имелась унылого вида горка, полукруглая лестница, памятная мне еще с детских времен и конструкция из металлических трубок, к которой раньше явно прилагались веревочная лестница, канат и кольца. Но сейчас там остались только скобы, к которым это все крепилось.
В песочнице под квадратным грибочком деловито копались два малыша неопределенного пола лет, наверное, трех. Никаких мам или бабушек их не пасли.
Мы прошли сквозь небольшие заросли деревьев, в глубине которых я приметил чуть косоватую конструкцию из досок и веток. Явно пустующий штаб местных пацанов, только они или спят еще, или их тоже отправились отбывать смену в пионерских лагерях. А потом вывернули на улицу.
Я шагал по асфальту, автоматически перешагивая через трещинки. Надо же, стоило оказаться в детстве, как тут же включились давно забытые инстинкты и суеверия. На трещины сначала было наступать категорически нельзя, потому что… А вот объяснения были разными. Например сначала мы считали, что нельзя наступать, потому что если вдруг землетрясение, то любая из крохотных трещинок превратится в расщелину с кипящей лавой внутри, и ты в нее упадешь. Потом кто-то сказал, что каждая тринадцатая трещина в день обязательно приносит неудачу. И что если немножечко, то можно, но нужно следить, чтобы не больше тринадцати. Потом случился бунт против диктатуры суеверий, и мы стали ходить, стараясь наступить на все трещины в доступной видимости, чем изрядно бесили родителей, но объяснять им все было нельзя, они же взрослые, все равно не поймут, только запретят, поставят в угол и лишат сладкого. Правда, я родился как раз в 1981… А всеми этими суевериями мы страдали еще до школы. Может, в год моего рождения про опасность трещин еще никто не подозревал…
Потом я себя одернул. Все-таки, мне уже четырнадцать! Какие еще трещины? Почти взрослый дядя, кадык вон на шее появился, голос уже практически мужской, какие еще трещины?!
Но через канализационный люк я все-таки перешагнул. Мало ли что…
– А что, у матери кто появился? – вырвал меня из мистических раздумий отец, до этого молча шагавший рядом.
– Неа, – я мотнул головой. Понятия не имею, правду ли я ответил, но вроде дома мужских вещей на первый взгляд не наблюдалось. Да и вообще – почему я вообще должен переживать, что вру незнакомому человеку?
– Ну да, кто ж ее сейчас возьмет уже, – отец гордо расправил плечи, на лице появилась самодовольная лыба. – Жену надо молодую брать, чтобы под себя воспитать можно было!
– А у тебя что ли появился кто-то? – спросил я.
– А то! – батя хитро прищурился и подмигнул. – Я мужик видный, и работа хорошая. Студенточка одна из педагогического…
– Познакомишь? – криво ухмыльнулся я. Что-то он уже перестал мне нравиться.
– На свадьбу буду приглашения рассылать, познакомлю, – все еще лучась самодовольством ответил отец. – Если кого получше не найду.
Я поддернул дурацкие лямки, которые опять врезались мне в плечи. Да как его носить-то, чтобы это не казалось пыткой?! Ничего не ответил, опустил голову и ускорился. В общем, повел себя, как положено подростку – внезапно обиделся. Кроме того, у меня уже начинало урчать в животе – молодой растущий организм требовал заправки. Правда не настолько, чтобы я начал сожалеть об исчезнувшей в унитазе молочной лапше.
За все время, пока мы топали от дома до ближайшего перекрестка, нас обогнала всего одна машина – желтая волга с шашечками на боку. И одна попалась на встречу, по другой стороне улицы, через аллею. Какая-то красная жигули, я не очень-то силен в моделях советских машин. Москвича от запорожца отличу, но вот который номер у модели проехавшего… гм… седана… – увольте. Вроде двойка и четверка – универсалы, значит точно не они.
Прохожих тоже было немного. То есть, почти совсем не было. Кроме нас был только какой-то дядька далеко впереди и деловитая старушка, согнутая, как вопросительный знак, зато с ведерком, повязанным сверху таким же платком, как и ее голова.
Чем дальше мы шли, тем больше магазинов нам попадалось. Правда, разнообразием названий они откровенно не баловали. «Овощи-фрукты», «Гастроном», «Книги», «Обувь». Еще одна «Обувь». И совершенно неожиданно как прокравшийся в это царство утилитарности «Океан». Судя по рисункам на витринах, там продавали рыбу. Но магазины были закрыты. Большинство продуктовых открывались в девять, а всякие там одежда-обувь-книги – с десяти.
Интересно, а в каком я вообще городе? Никак не получалось опознать по однотипным пятиэтажным хрущевкам, панельным девятиэтажкам и гордым двенадцатиэтажным башням. Явно не Москва и не Питер. То есть, не Ленинград. Тогда что?
На Привокзальной площади людей было побольше. Они сидели на скамейках, стояли в задумчивости на крыльце, разглядывая какие-то бумажки в руках, торопливо шагали в сторону приземистого павильона с надписью «Пригородные кассы». Но настоящее столпотворение было с левой стороны площади, напротив здания, похожего как две капли воды на гордое здание вокзала с башенкой с часами, только в три раза меньше.
Там стояли ряды бело-голубых автобусов с печальными выражениями на квадратных мордах, а вокруг клубились разновозрастные дети с разновозрастными же родителями.
– Ишь, понабежали уже, – хмыкнул отец, кивнув в ту сторону. – Еще даже вожатых нет, а они уже в очереди выстроились. С вечера что ли занимали?
– Может опоздать боятся или часы не перевели… – буркнул я и пожал плечами. И направился, было, в сторону кучкующейся малышни и независимо стоящих подростков, но отец потянул меня совсем в другую сторону. К стеклянному павильону, притулившемуся сбоку от серого здания автовокзала. Крохотная закусочная была открыта и даже имела имя собственное «Снежинка».
Устроено это заведение общепита было очень просто – с одной стороны стоял прилавок с коричневыми подносами, на которых ровными рядами лежала выпечка трех видов – плюшки, посыпанные сахаром, бледные круглые булки с вложенной в каждую котлетой и кружочком лука и истекающие жиром беляши. Подносы выглядели так, словно посетители, когда не находили на них съестного, пытались обгрызать края, и иногда им это даже удавалось. На полках за прилавком стояли ряды одинаковых трехлитровых банок, большая часть из которых была заполнена жидкостью темно-желтого цвета, и еще было штуки три красно-оранжевых томатных. В самом начале прилавка возвышались три стеклянных конуса. Один пустой, второй с томатным соком, третий – с вот этим вот желтым. Рядом стоял такой же коричневый поднос, заполненный мокрыми еще стаканами вверх донышками.
А за прилавком сидела барышня с химическими кудрями чуть ли не до самого потолка. На нас она не обратила никакого внимания, потому что сосредоточенно красила ресницы – возюкала щеточкой в коробочке, потом недовольно хмурилась, плевала в коробочку, снова возюкала, открывала рот и принималась наносить черную массу на ресницы. Интересно, а зачем рот открывать? От этого ресницы длиннее становятся или что?
Выждав вежливую паузу, отец покашлял. Барышня оторвалась от своего важного занятия и недовольно посмотрела на нас.
– Чего вам? – она мельком глянула на меня, потом с гораздо большей внимательностью рассмотрела отца. Особенно задержавшись на его правой руке. Отложила щеточку, встала и поправила белую наколку в волосах. Приосанилась.
– Ркацители есть? – подавшись вперед заговорщически спросил отец.
– Нету, – лицо продавщицы стало обиженным. – Агдам есть.
– Ох, нет, завтрашнее похмелье уже сегодня… протянул отец. – А еще что есть?
– Коньяк есть, столичная есть, – барышня стала загибать пухленькие пальцы, – фруктовое есть.
– Эх, негусто сегодня… – опечаленно вздохнул отец, а потом решительно махнул рукой. – Ладно, давайте червивку!
Барышня неспешно извлекла пластмассовую пробку явно не от этой бутылки из наполовину пустой коричневой «чебурашки» с яблоком на этикетке. Набулькала половину стакана.
– Закусывать чем будете? – капризным тоном протянула она, кокетливо поправляя прическу.
– Конфеты шоколадные есть? – рука отца потянулась к стакану.
– Ириски только, – ответила барышня и поджала губы.
– Давайте три, – отец полез в карман.
– Мне булку с котлетой и томатный сок, – быстро сказал я. Не то, чтобы еда была жутко аппетитной на вид. Никто тут особо не заморачивался, чтобы придать выпечке привлекательность. Но булка с котлетой – она везде булка с котлетой. Хоть в привокзальной «стекляшке», хоть в «мадаке». Отец вздохнул, но возражать не стал.
Продавщица взяла еще один стакан и подставила его под узкий конец конуса с томатными соком. Потом отслюнила из пачки неровно нарезанной серо-коричневой бумаги один листочек, ухватила им одну из булок и положила передо мной.
– Соль в стакане, вот там, – сказала она, сгребла с белого блюдца выложенные отцом деньги, кинула туда же три ириски и вернулась к своему недокрашенному глазу.
Напротив прилавка вдоль стеклянного окна на высоте примерно груди была закреплена полка-стол. С краю стояло два граненых стакана. В одном – сероватая масса с вкраплениями оранжевого – собственно, соль. Другой был наполовину наполнен водой, и в ней скучала одиноким цветочком алюминиевая чайная ложка.
– Ну, Кирка, чтобы твое лето было ух! – отец приподнял стакан, кивнул, выдохнул и одним глотком влил в себя жидкость коричневатого цвета. Как будто пил водку. Или что-то гадкое на вкус.
Я тоже кивнул и вцепился зубами в свой завтрак. Сыпать соль в стакан сока не стал, за последние два года я и кнопки-то в лифте привык ключом нажимать, и все равно потом санитайзером поливать, а тут… Ладно, может он и без соли терпимый?
Оценить вкусовые качества еды я даже не успел. Единственное, чего сейчас еще желал мой молодой растущий организм, так это еще две таких же булки, потом еще беляш, и что там еще? Плюшки с сахаром?
– Тэкс, путевка… – отец расстегнул молнию на плоской кожаной сумочке-барсетке и извлек оттуда картонную книжечку путевки в лагерь. Оттуда выпорхнула сероватая бумажка и спланировала на пол. – Справка… Дана Кириллу Крамскому, в том, что он… так-так-так… Ох ты ж фу-ты, ну-ты… Это тебе тетя Света такую справку выписала?
Я промычал неопределенное, дожевывая остатки булки.
– Вот же дура-то! – отец грохнул кулаком по столу. – Ты себя больным чувствуешь?
Я помотал головой.
– Бегать-прыгать нормально можешь?
Я кивнул.
– Последний раз чем болел?
Я неопределенно пожал плечами. Я действительно чувствовал себя вполне нормально. Нигде у меня ничего не ныло, не тянуло и не доставляло неудобств. Мысли о беге не вызвали внутреннего протеста. Вроде мать говорила, что я чем-то болею, но раз у меня нет с собой шприцев с инсулином, значит не диабет. И ингаляторов тоже нет, значит не астма.
– Так, у нас еще час как минимум, Отец посмотрел на часы на запястье. – Успеем. Ты доел?
– Угумс, – покивал я, еще не вполне понимая, что происходит.
– Тогда пойдем быстрее! Спасибо, девушка! Все было очень вкусно! – отец сунул все бумажки обратно в плоскую барсетку, я обреченно вздел на плечи неудобный рюкзак, проводив грустным взглядом оставшуюся на подносах выпечку. И поплелся за отцом на улицу, где яркое летнее солнце начало уже потихоньку припекать.
Глава 3
– Матери не говори ничего, – наставительным тоном вещал через плечо отец, торопливо шагавший куда-то вдоль металлической оградки, покрытой слоем потрескавшейся краски. – Она слишком тебя опекает, поэтому ты и болеешь постоянно. Не знаю, как у вас в школе, но в лагере парень со справкой освобождения от физры – это третий сорт. Который не брак, конечно, но, сам понимаешь… – он свернул во двор между двухэтажными белыми домами.
– Что понимаю? – буркнул я, засунув под дурацкие лямки ладони целиком.
– Что если ты будешь все время сидеть на скамейке запасных, пока остальные ребята гоняют в футбол, то ни одна девчонка на тебя даже не посмотрит, понял-нет? – лицо отца стало злым. – Если ты пробежишь стометровку хуже всех, то тебе посочувствуют и забудут, а вот если ты начнешь всем в рожи справкой своей тыкать, то тебя все сторониться начнут. А тебе надо это? Вот скажи, тебе это надо?
– Неа, – я помотал головой.
– Вот! – отец остановился перед крыльцом серого трехэтажного строения, на козырьке которого большими синими буквами было написано «ПОЛИКЛИНИКА». – Так что помалкивай сейчас, говорить я буду. А если спросят – говори, что здоров, понял?
Я кивнул.
В вестибюле поликлиники царила гулкая пустота. Пустующие два ряда вогнутых сидушек, изобретатель которых наверняка варится в особом адском котле с врезающимися в разные места бортами и скользким дном. Закрытая молочным стеклом регистратура с тремя окошками. Деревянная кадка с деревом. И неуловимо витающий дух хлорки.
Я даже глазам своим не поверил – советская поликлиника, а где очереди до соседнего квартала? Детские воспоминания мне рисовали совсем другие картины – бесконечные толпы каких-то толкущихся бабок, орущие мамаши с младенцами, несчастные замордованные дети… Настолько удивился, что даже не побоялся рот открыть.
– А почему так пусто?
– Так воскресенье же, – хмыкнул отец. – В железке всегда так по выходным!
«Железка – железнодорожная поликлиника», – догадался я. А отец, тем временем сунул голову в окошко регистратуры.
– Девушки-красавицы, дело жизни и смерти! – весело сказал он. – Дежурный врач в каком кабинете принимает?
– В четвертом, – раздался откуда-то издалека женский голос.
– Ой, спасибо, девушки! – сладким голосом пропел отец. – Приятного аппетита вам, на обратной дороге шоколадку занесу!
Он энергичной походкой пошагал направо. Я плелся за ним и смотрел под ноги. На серый пол с вкраплениями белых камешков. А вспоминал почему-то, как я первый и единственный раз летал с родителями в Ялту, а там и в асфальт, и в стены домов вмурованы ракушки. И когда никто не видит, я пытался их выколупывать. Безуспешно, разумеется. Не знаю, почему вспомнил. Освободить мраморную крошку из бетона мне никогда не хотелось.
– Можно? – отец сунул голову в приоткрытую дверь четвертого кабинета. В кармашке из оргстекла белел листочек с буквами, обведенными по трафарету. Лифарь Людмила Васильевна. Отец повернулся ко мне и махнул рукой. – Заходи, Кирка!
Кабинет был крохотный, чуть больше ширины трехстворчатого окна. За столом сидела дамочка средней молодости с невыразительным лицом рыбы в анфас. Сначала она посмотрела на отца своими круглыми прозрачными глазами. Потом на меня.
– Людмила Васильевна, милая выручайте! – отец бросился к столу и сложил молитвенно руки. – Парня в лагерь отправляем, а у нас дома кран прорвало, пока чинил весь вымок, а справка в кармане лежала.
– Обратитесь в свою поликлинику, – она говорила, а я следил, как шевелятся ее рыбьи губы и не шевелится все остальное. – Что же вы справку в кармане держали, когда кран чинили?
– Людмилочка Васильевна, так отправление уже через час, а у нас дежурные только с десяти, – взмолился отец. Лицо его стало трогательно-беспомощным, как у бродячего щеночка. – А мне на трое суток заступать. Спасите уж нас, растяп эдаких…
Круглые глаза посмотрели на меня. Потом вернулись обратно к отцу. Кажется, на рыбьем лице докторши появилось что-то похожее на сочувствие.
– Хронических болезней нет? – спросила она, потянувшись куда-то вниз.
– Здоров, как конь! – просиял отец и хлопнул меня по плечу. – Хоть завтра в космонавты.
– Имя, фамилия, год рождения, – монотонно спросила она, положив перед собой сероватый бланк размером не больше а6.
– Крамской Кирилл, одна тысяча девятьсот шестьдесят шестой, – затараторил отец.
– Так карточки же у меня нет, что я про прививки напишу? – в голосе ее снова зазвучали сомнения.
– Напишите «данных о прививках нет», и все тут! – всплеснул руками отец.
– А если не примут с такой? – докторша все еще медитировала на бумажку.
– Ну если не примут, тогда придется мне завтра отгул брать, и два часа на электричке потом пилякать, – лицо отца снова стало несчастным. – И потом еще час по лесу пешком.
– Ладно, – белый колпак докторши качнулся вперед. Видимо, такая горячая забота отца за сына растопила тронула ее рыбье сердце. – Как еще раз его фамилия?
Отец выхватил из пальцев врачихи вожделенную сероватую справочку, а другой рукой подвинул к ней по столу плоскую темно-синюю коробочку с белой балериной и надписью «Вдохновение». – Это вам, Людмила Васильевна, чайку попьете как-нибудь…
– Это вы мне взятку что ли даете? – возмущенно спросила врачиха.
– Помилуйте, какая же это взятка! – всплеснул руками отец. – Мы же с вами и так полюбовно договорились. Это презент, Людмилочка Васильевна, могу я в конце концов просто так, без повода, подарить красивой девушке шоколадку?
– Ну… спасибо… – она сначала медленно придвинула жутко дефицитную шоколадку к себе, а потом быстрым движением спрятала ее в ящик стола. – Печать в регистратуре поставить не забудьте!
– Кушайте на здоровье!
Отец попятился, ухватил по дороге меня за ремешок на рюкзаке, и мы вышли из кабинета.
– Так, вроде еще не опаздываем, – отец снова посмотрел на часы и устремился к выходу. В дверях нам встретилась уже целая процессия родителей с детьми, не то им тоже срочно понадобились справки в лагерь, не то не повезло заболеть в самом начале лета.
Народу рядом с автобусами прибавилось, а суета из бесполезно-хаотичной стала деловитой. Кучкование теперь происходило вокруг локальных центров в виде строгого вида тетенек со списками. На лобовом стекле автобусов появились таблички с названиями разных лагерей.
– Так, вы у нас кто?! – из толпы выпорхнула дородная невысокая женщина в белой футболке, шортах и пионерском галстуке. Хотя пионеркой по возрасту она быть никак не могла. – Путевки ваши где?
Изучив протянутую отцом картонку, престарелая пионерка повернулась куда-то к толпе.
– Анна Сергеевна! – ее голос перекрывал шум толпы, будто она орала через усилитель. – Анна Сергеевна! Я нашла твоего потеряшку! – потом она снова повернулась ко мне. – Кирилл, тебе вон к тому автобусу. Видишь там табличка «2 отряд», высокий парень держит? Шагай туда! А вы, папаша, можете идти домой, Кирилл уже взрослый, он и сам справится!
Она сунула мне в руки путевку и только что полученную у рыбодокторши справку и задала импульс в нужном направлении. Я оглянулся на отца, тот помахал мне рукой, хитро подмигнул, развернулся и пошагал в сторону тот же стеклянного павильона «Снежинка», где мы с ним уже были. Ну да, а что рассусоливать-то, действительно? Сейчас он накатит полстаканчика червивки на счастливую дорогу и будет считать свой отцовский долг выполненным.
Я начал протискиваться через толпу в том направлении, куда указала бойкая тетя в пионерском галстуке. Какая-нибудь старшая пионервожатая? Или еще что-то такое?
Ох ты ж…
И тут я понял, что довольно плохо помню все эти правила. Когда я в школе учился, меня успели еще принять в пионеры, но потом это как-то быстро и бесславно закончилось, что не успело врасти в подкорку, как у кое-каких моих старших товарищей. Я не помнил текст гимна СССР, из всяких там пионерских песен мне в голову приходила только какая-то дурацкая переделка
Взвейтесь кострами
Бочки с бензином,
Мы пионеры —
Дети грузинов.
А еще ведь есть какие-то линейки, рапорты, речевки, что-то там еще… Нахлынуло какое-то подобие паники. До этого момента меня вели за ручку, можно было просто плестись следом, отвечать односложно, и никто бы даже не подумал, что я веду себя как-то странно. Но вот теперь я сам по себе. И мне придется что-то о себе рассказывать, с кем-то знакомиться, поддерживать разговоры…
Я шел вперед и уже видел Анну Сергеевну, светловолосую невысокую женщину в очках и длинном платье в белый горох. Она выглядела как строгая училка русского и литературы. А вокруг нее толпились парни и девчонки, лица которых сливались у меня пока что в один сплошной калейдоскоп.
– А где Шарабарина?
– Ой, Бубков, отстань со своей физикой!
– У кого-нибудь есть с собой ручка?
– …дядя из Болгарии привез…
– С сентября в математическую школу перехожу…
– Крамской? – внимательные голубые глаза педагогини уставились на меня.
– Ага, – кивнул я. – Вот путевка.
– Ты первый раз, получается, в лагере?
– Ага, – я снова кивнул.
– А раньше почему не ездил? – Анна Сергеевна быстро просмотрела справку и спрятала все мои бумаги в картонную папку к другим таким же путевкам и справкам. Посмотрела на меня.
Я неопределенно пожал плечами.
– Понятно, еще один молчун, – она поджала губы. – Прохоров! Возьмешь шефство над новичком, а то у нас тут человек ни разу в лагере не был, даже говорить стесняется.
Весть второй отряд разом замолчал и множество пар глаз уставились на меня. Из калейдоскопа лиц выделилось одно, черноволосого парня на полголовы меня выше в футболке с надписью «Динамо».
– Здорово, Крамской, – он сунул мне руку, я ее пожал. – Спортсмен?
– Неа, – я мотнул головой.
– Ничего, натренируем, – он хлопнул меня по плечу. Рука была тяжелой, меня даже слегка придавило. – Давай в автобус, что ты с рюкзаком-то носишься? У нас не воруют!
Ребята расступились, давая нам дорогу. Я с облегчением забрался в автобус. Внутри пахло летней пылью и бензином. Лобовое стекло украшала бахрома с кисточками, как будто водитель решил привнести уют на свое рабочее место при помощи старой бархатной скатерти. В центре стекла висел запаленный вымпел, надпись на котором я прочитать не успел.
Задний ряд автобуса был уже явно занят – на каждом месте лежал чей-то рюкзак.
– Вот сюда садись, рядом с Чичериной вроде никто не занимал, – Прохоров ткнул мне на место в середине салона. На соседнем лежал небольшой деревянный чемоданчик.
Я сбросил рюкзак на сидушку и чуть не застонал от наслаждения. Ну наконец-то этот пыточный инструмент поедет отдельно от меня!
– А ты правда что ли первый раз в лагере? – спросил Прохоров, повиснув на поручнях, как обезьяна.
Сначала я хотел буркнуть односложное «угу», потом представил себе насмешливый взгляд собственной дочери. Что, зассал, директор? Каких-то тридцать незнакомых подростков на тебя поглазели, а уже и поджилки затряслись?
– Да был я раньше в лагере, – сказал я. – Просто не здесь, а в Нижнем Новгороде…
– Где-где? – переспросил чернявый Прохоров.
Ох… Он же при Советском Союзе как-то по-другому назывался… Ульяновск? Брежневск? Черт, вообще из головы вылетело же…
– В Горьком! – вспомнил я, наконец. – Нижний Новгород – это старое название, мы так иногда по приколу его называли.
– Так вы недавно сюда переехали? – Прохоров спрыгнул на пол и уселся на спинку одного из сидений.
«Куда это, интересно, сюда?» – подумал я. Я же так до сих пор и не знаю, в какой город меня занесло. А на обращенной к городу сторону вокзала название было не написано.
От необходимости отвечать меня спасли хлынувшие внутрь соотрядники. Внезапно даже без толкотни, визгов и кучи-малы, как в соседних автобусах с ребятами постарше. Парни и девчонки степенно заходили в автобус и рассаживались по местам.
«Камчатку» предсказуемо заняла компашка парней, к которой присоединился моментально бросивший меня Прохоров.
– Пропустишь на мое место? – рядом со мной остановилась высокая, почти моего роста, девушка, тонкая и немного нескладная, с длинными волосами, собранными на затылке в простой хвост. Одета она была пеструю футболку и юбку. А под футболкой… Я сглотнул. Выдающихся, особенно для такой субтильной девушки, размеров бюст не мог скрыть даже бронированный бюстгальтер на широченных лямках, который просвечивал через тонкую ткань футболки.
– Ддда, садись, конечно, – сказал я и посторонился, пропуская девушку к окну. – Я Кирилл.
– Я слышала, – не особенно приветливо сказала она. – Аня.
Я кое-как впихал чертов рюкзак под переднее сидение – никаких полок для багажа в этом автобусе конструкцией предусмотрено не было и осторожно сел рядом. На некотором отдалении.
Девушка смотрела в окно, не обращая на меня никакого особенного внимания. Я ее разглядывал исподтишка. Пожалуй, красавицей она не была. Внимательные глаза посажены довольно близко, брови почти сходятся на переносице, и из-за этого лицо выглядит угрюмым. И нос длинноват. Но что-то магнетическое в ней явно было. Впрочем, ни к каким непристойностям этот ее магнетизм отношения не имел. Я пока был то ли чересчур перегружен впечатлениями, то ли воспитание двадцать первого века намертво вбило в голову недопустимость педофилии, даже если ребенок на вид уже давно не ребенок.
Последней в автобус вошла Анна Сергеевна.
– Так, всем тихо! Перекличка! Артамонов? – она начала перечислять фамилии по алфавиту, на первых я еще пытался запомнить, кто есть кто, но когда дело дошло до меня, не сразу сообразил, что мне положено отзываться на Крамского. – Что, Крамской, ты у нас не только молчун, но еще и слышишь плохо?
Все засмеялись и снова посмотрели на меня.
– Задумался что-то, простите, Анна Сергеевна! – сказал я и засмеялся со всеми остальными.
– Думать – это хорошо, Крамской, – кивнула Анна Сергеевна. – Но в следующий раз будь внимательнее! Мамонов?
– Здесь…
– Так, все на месте, можно ехать, Иван Семенович! – педагогиня кивнула водителю, и тот включил зажигание. – Ну что, ребята, соскучились по лагерю?
– Да! – слаженным хором отозвался автобус.
– Покажем, что наш с вами второй отряд – самый лучший?
– Да!
– Анна Сергеевна, а почему мы второй? – спросила какая-то девушка с дальних рядов. – В прошлом году же были!
– А первый отряд в этом году – спортивный, из школы олимпийского резерва!
– Ууууу.... – загудел автобус.
– Что еще за недовольство, товарищи? – Анна Сергеевна посмотрела на отряд поверх очков. – Год у нас на дворе какой?
– Восьмидесятый…
– А где Шарабарина? – снова спросила та же девушка.
– Через три дня приедет твоя Шарабарина, – ответила педагогиня. – Не может же она последнюю свою смену пропустить.
– А почему сегодня ее нет? – разочарованно протянула Коровина.
– Могла бы и сама к ней в гости съездить, подруга называется, – губы Анны Сергеевны сжались в тонкую полосочку. – Ангина у нее. Выздоровеет – приедет.
Автобус неспешно побрякивая плохо подогнанными деталями и порыкивая двигателем, выкатился на центральную площадь города. На постаменте возвышался указывающий верный путь вождь мирового пролетариата. Величественная стела мемориала пронзала пронзительно-голубое небо. Пустые дороги. Редкие прохожие в незамысловатых летних одежках, неспешно идущие по своим воскресным делам. А на другой стороне площади главная городская гостиница бликовала всеми своими окнами. И на крыше ее красовались большие красные буквы «Новокиневск».
Так вот где я оказался! Хм, интересно! Это ведь тот самый загадочный город, где познакомились мои родители. И откуда уехали вскоре после моего рождения…
Глава 4
Колонна автобусов, неспешно продвигалась по нешироким улицам города. Моя соседка демонстративно раскрыла книгу. Когда-то обложка была черной, но сейчас была скорее серой, ее явно много читали и перечитывали. Название я успел заметить. «Осторожно, овеяно веками!» Ильфа и Петрова. Я вроде даже читал что-то такое, но уже очень давно, так что не рискнул бы сейчас затевать разговор о содержании. Там вроде было что-то про Васисуалия Лоханкина, но я был не уверен.
Поэтому просто смотрел в окно, разглядывая незнакомый город. Центр мы миновали быстро, монументальные сталинские многоэтажки и тенистые скверы зацепили только самым краем маршрута. Город на самом деле был немаленький, в Советском Союзе всего-то чуть-чуть не дотянул до миллиона, но потом случилась перестройка и все, что за ней последовало, успешные местные предприятия позакрывались, народ потянулся в более хлебные места. И сейчас, в смысле в оставленном мной две тысячи двадцать втором, едва ли дотягивал до четырехсот тысяч.
Но устраивать пионерам экскурсии по достопримечательностям никто не торопился, возглавляющий нашу колонну желто-синяя волга ГАИ свернула сначала в частный сектор, а потом и вовсе потянулись скучные бетонные заборы промзоны. Так что мне ничего не оставалось, кроме как переваривать мысли в котелке своей головы.
Вообще загадочная история с городом моего рождения уже как-то всплывала в моей жизни. Новокиневск был записан в моем свидетельстве о рождении, и я несколько раз поднимал эту тему в семейных разговорах. Но каждый раз родители отвечали уклончиво и невнятно. Мол, ну да, мы там познакомились, потом переехали. Ничего интересного, скучный город, не о чем говорить.
Когда мне было лет двадцать, я предпринял чуть более детальное расследование этого факта своей биографии, но продвинулся не слишком далеко. Единственная оказавшаяся в доступе бабушка в ответ на мои расспросы хмуро зыркнула на меня и посоветовала заниматься своими делами, а не лезть в чужие. Зато я узнал, что в Новокиневске вроде бы осталась какая-то родня, собирался даже туда съездить, чтобы их разыскать, но так и не собрался. Откуда у голодного студента деньги на разведывательную экспедицию?
Из моих раздумий меня выдернул прилетевший в ухо мягкий предмет, вопль с камчатки «Сифа!» и общий гогот. Я встряхнулся, поймал то, что прилетело и оценил обстановку.
– Ты идиот, Марчуков? – заорала девочка с двумя аккуратными косичками, единственная из всего автобуса в парадной пионерской форме. Потом выбралась в проход и, неловко цепляясь за поручни, подошла ко мне. – А ну отдай, Крамской!
И протянула руку. Я посмотрел, что это такое в меня прилетело. Мягкий тканевый комок развернулся и оказался белой панамой.
– Белая панама – комаров родная мама! – прокричал кто-то с камчатки. Не успел рассмотреть. Смотрел на девочку. Она была красива просто фантастически. Голубые глазищи, скульптурно правильное лицо, длинная шея, прямые плечи. Прямо модель для античных статуй. Портило впечатление только выражение ее лица – злое, губы трясутся…
– Быстро отдай, Крамской! – повторила она, и ее глаза наполнились слезами. Запрещенный прием, да. Плачущие девушки всегда могли вить из меня веревки. При виде женских слез я становлюсь беспомощным, как кролик под тяжелым взглядом удава.
– Возьми, конечно! – я протянул ей панаму.
– Ууууууу! – раздался