Республика надежды

1. Спартак

(октябрь 2014)

Осенний полдень. Я не очень люблю это время года, признаюсь честно. Главным образом потому, что совершенно не ясно, как одеваться. Утром и поздним вечером от холода стучат зубы, а днём жара вытапливает из тебя дух. Особенно это заметно здесь, на войне. Когда ты уже в утеплённой горке и свитере и всё это желательно не снимать. Мало ли, что произойдёт через минуту. Донецк накануне встретил ощущением какой-то странной, параллельной реальности: город сияет ночными огнями, по улицам ходят девчонки с длинными ногами, на каблуках высотой с Эйфелеву башню и юбках размером с пояс, работают кафе, матери с колясками гуляют по тротуарам… А на заднем фоне бьют «Грады» и рвутся мины. «Бум-бум-бум» – этот глухой и гулкий одновременно звук миномётных разрывов очень быстро учишься отличать от резкого и хлёсткого звука «Градов». Сидишь в кафе, чашки тихо позвякивают, а никто не обращает на это внимания. На это здесь очень быстро перестают обращать внимание. Я перестал уже на второй день.

Хотя, сейчас и идёт всего второй день, как я здесь. Переходили «ленточку» мы бодро и весело. Впятером. Нет, каждый из нас шёл самостоятельно, и ехали мы в разные отряды ополчения. Янычар даже направлялся во вновь создаваемые подразделения полиции, дабы укрепить их кадрами. Старое МВД разбежалось в полном составе почти сразу же после революции 1 марта, но это не значило, что полиция больше не нужна. Несмотря на это, мы как-то очень удачно столкнулись друг с другом на центральном автовокзале Ростова-на-Дону, с первых дней ставшем главным транспортным и перевалочным пунктом на пути русских добровольцев. Столкнулись и решили до границы держать путь вместе. Понять, что движемся мы в одном направлении, было отнюдь не сложно – мы все заранее нарядились в очень похожую военную форму. Экипировались все сугубо за собственные деньги, не рассчитывая на выдачу обмундирования по месту. Я сам незадолго до отъезда посоветовался со знакомым офицером, прошедшим две локальные войны, от которого услышал, что уж чего-чего, а формы там должно быть ну просто завались. И слава Богу, что потом мне хватило ума позвонить в Донецк и проверить эту информацию. Ведь война там шла не то чтоб уж совсем обычная, и надеяться на стандартное армейское снабжение не приходилось. Так что теперь на мне красовалась новенькая демисезонная горка, подбитая зелёным флисом, из недр ростовского военторга. Именно её мне посоветовали взять, так как она уже успела там себя показать как самое удобное и практичное обмундирование ополченца.

На переходе нас встретил бодрый и где-то даже расслабленный пограничник. Окинув нас взглядом, он весело интересуется:

– Детские психологи?

– Грибники, – отвечаю за всех.

Он криво улыбается и отдаёт нам документы. Таможенники тоже не горят желанием особо к нам приставать. Наскоро досматривают на предмет оружия и быстро пропускают за шлагбаум. На «нейтралке» нас встречает здание с нарядной вывеской «Duty Free». Ну, блин! Он что, работает? Впрочем, кто во все века и на всех войнах не унывал – это купцы и маркитантки. Так стоит ли удивляться тому, что в нейтральной зоне Успенки стоит такой магазин? Он и должен здесь стоять по всем законам исторической диалектики. Интересно, что продаёт. Гранаты на развес? Да без разницы. Может, сам когда-нибудь проверю.

Быстро пересекаем нейтральную полосу и подходим к ещё одному шлагбауму. Возле него уже стоят люди в точно таких же горках, как у нас. Только с оружием.

* * *

Приказ на выдвижение поступил приблизительно в час дня. Отряд к этому выезду готовился. Я знал, что операция боевая, и сам попросил, чтоб мне позволили принять в ней участие, несмотря на то, что мне ещё не выдали оружие. Командира отряда с ещё довоенным позывным «Варяг» я знаю уже давно. Он встречал меня в Донецке этой зимой, когда город в первый раз попытались захватить бандеровцы. Ещё без миномётов и установок залпового огня. Тогда он был простым русским активистом. Теперь – командир отряда и фактически военный комендант нескольких районов столицы ДНР. На мою просьбу он отреагировал как-то странно. Сказал, что в этом рейде военный корреспондент будет очень нужен. Почему, я понял уже в машине, когда узнал цель операции: доставка продовольствия нескольким нуждающимся гражданам. Микроавтобус, полный вооружённых до зубов людей, вёз мешок картошки и мешок круп и макарон. Почему, чтобы накормить нескольких женщин и старика, потребовалась настоящая боевая операция, мне объяснили уже после того, как мы выдвинулись. Да я и сам всё понял, выглянув в окно. Тогда я впервые и услышал название этого маленького города. Или большого села, это уже не важно. Потому что его больше нет.

Спартак – город в Донецкой Народной Республике (бывшей Донецкой области бывшей «Украины»). Население около 2000 человек. На данный момент в живых из них осталось всего 8. Остальные или погибли, или бежали. В городе остались несколько женщин, которым некуда идти, и одинокий старик без ног, не пожелавший эвакуироваться. Весь боевой рейд отряда был организован для того, чтобы накормить их.

Граница между жизнью и смертью была пересечена незаметно. Никаких внешних проявлений у неё не было. Кроме тишины. Просто в один момент двери и окна микроавтобуса вдруг распахнулись и бойцы выставили в них автоматы и ручные пулемёты, а водитель вдавил в пол педаль газа. Если скорость более 120 километров – снайпер не может эффективно прицелиться. Это я тоже узнал в самый первый день здесь.

Очень скоро изменилось всё. Изменилась дорога, которая покрылась оспинами свежих артиллерийских попаданий. Изменились звуки: не стало птиц. Изменился воздух. Мы въезжали в Спартак. Мёртвый город на ничьей земле. Город на линии фронта. Город, оставшийся за чертой, отделяющей жизнь от смерти.

Вы когда-нибудь видели фильмы про апокалипсис? Тогда вы отдалённо можете представить себе эту картину: город наполовину разрушен и абсолютно, звеняще пуст. Нет даже собак и кошек. Нет даже птиц. Стоят магазины, в которых даже стёкла целы. А в иных и товары лежат. И никого. Только дома, половина из которых разрушена, а другая половина разграблена шайками мародёров и укровскими ДРГ. Которые ещё хуже: ведь мародёры просто грабят, а эти недоноски ещё и убивают. Очень жестоко убивают. Или сначала не менее жестоко пытают, а уже затем убивают. Вырваться от них – всё равно что вырваться от маньяка – очень большая редкость и гарантированная инвалидность. Они очень любят встречать безоружных гражданских. Изначально в Спартаке оставалось больше людей. Гораздо больше. Царство Небесное вам, братья и сёстры. Жаль, что вы не поняли вовремя простой вещи: те, кто сюда пришёл под украинским флагом, – это больше не люди. Они просто выбросили на свалку всё человеческое.

Мы долго ездили по пустым улицам. Кружили. Обследовали окрестности. В один момент нам навстречу выехал ещё один микроавтобус. Мы остановились в 50 метрах друг от друга. Не зная, кто перед нами: свой или враг. Здесь бывает очень тяжело это понять. Оказалось, что это свои. Ещё одна группа, патрулировавшая район. Поражает спокойствие бойцов. Как будто нет разницы между тем, поедем ли мы дальше, или примем бой прямо сейчас. Это тоже приходит здесь очень быстро.

Место назначения. Простая улица. Простой двор. Таких много в России. Разница лишь в одном: всё мертво. Этот город, давно брошенный почти всеми, украинская артиллерия каждый день продолжает терзать и терзать обстрелами, маниакально пытаясь добить тех, кто там ещё остался. За ними буквально охотятся, как за животными. В итоге в городе осталось всего 8 человек. Из 2000. И к ним мы приехали.

Эти женщины жили в подвале. Потому что там нельзя находиться нигде, кроме подвала. Потому что их улицу несколько раз уже накрывало «Градами». В центре их огорода воронка от мины. У их дома (теперь уже бывшего дома) отсутствуют крыша и все окна, а стены изрублены осколками. А рядом с летней кухней и вовсе разорвалась ракета. Осколок «Града» размером с мою голову до сих пор торчит из стены. Курятника же и вовсе нет. Просто груда перьев. И более ничего.

Знаете, что меня особенно поразило? Эти плачущие женщины практически целовали нам руки: они умоляли нас не сдаваться. Да, они благодарили нас. Да, они были рады нам. Но рыдали они тогда, когда просили нас не отступать. Не переставать бить эту нелюдь. Они молили нас зарыть их в землю. Уничтожить ту мразь, что сожгла их город, убила их соседей, друзей и близких. И никого не оставить под светом Божьим. Простые женщины… Русские женщины.

Когда я вышел от них, я долго не мог отдышаться. Я курил. Одну за одной. И не мог остановиться. Мне буквально свело скулы. От горя и ненависти. Немыслимой ненависти. Такой, которую можно чувствовать, только видя всё это. Той самой ненависти, которую чувствовали наши предки, когда 70 лет назад шли по этой же земле, осквернённой и разорённой фашистами. Той ненависти, которую они утолили только тогда, когда сожгли гитлеровский Берлин. От неё задыхаешься. От неё солнце темнеет и воздух начинает пахнуть серой. Она превращает кровь в твоих жилах в горящий напалм, который невыносимо жжёт, и унять это можно, только отомстив тварям, сделавшим всё это.

И ведь Спартак – это не самое жуткое место на Донбассе. Есть ещё Иловайск. Есть ещё Горловка. Есть ещё несчитанное количество русских городов и сёл, растерзанных бешеной собакой по имени «Украина». Кровожадной тварью, которую нельзя простить.

Потом, когда мы ехали назад, пулемётчик и бывший артиллерист с позывным «Иртыш», недавно выписавшийся из военного госпиталя, рассказал мне о том, что т. н. «воины Украины» делают с пленными. Как его бывший командир батареи и бойцы его расчёта были взяты в плен. Их связали по рукам и ногам, так, что не шелохнуться, и бросили в могильник, где они четыре дня пролежали без движения под палящим солнцем среди разлагающихся трупов их боевых товарищей. Потом тех, кто выжил, отвезли в Славянск и Краматорск, где свiдомые освободители организовали натуральную фабрику смерти, где их люто пытали, резали и жгли, где им ломали кости. Когда во время перемирия их обменяли, это были уже глубокие старики. Седые и изувеченные.

В этот день я вдруг понял, что мне не страшно. Здесь за себя бояться почему-то стало стыдно. Но страх тоже очень быстро проходит. Страшно здесь другое. Страшно здесь то, что мы увидели. И это надо остановить. Любой ценой. Любыми средствами. Остановить физически. Остановить тотально. Остановить под корень.

…Через полчаса после нашего отъезда то место накрыло «Градами». Что стало с этими несчастными женщинами? Я не знаю.

2. Донецк

(октябрь 2014)

Солнечно. Небо ясное, ни одного облака. Осень всё же взяла своё: в Донецке резко похолодало. Половина казармы кашляет. Большая пачка «Тера-Флю», купленная и поставленная для общего пользования, всего за три дня опустела и показала дно. При этом все здоровы. Никто не признаётся в том, что заболел. И все пьют «Тера-Флю». И все делают вид, что этого не замечают. Я пью вместе со всеми. И не замечаю тоже.

Яркое солнце и холодный степной ветер – вот нынешняя примета времени. Люди надевают тёмные солнцезащитные очки и кутаются в тёплую одежду. Сочетание, которое может показаться диким для гламурных поборников «высокого стиля» из Москвы или Киева, но совершенно органичное, если ты южанин. Это практично. В моём родном Ростове так же. Эти города вообще очень похожи друг на друга и по облику, и по менталитету. Три-четыре часа езды на машине – это не расстояние. Если, конечно, на дороге не стоят таможня и блокпосты. А та культурная пропасть, из-за которой разразилась эта война, лежит не здесь. Она гораздо западнее.

Утро понедельника. Народ ещё не сосредоточился после выходных, которые здесь – святое. Здесь даже не особо воюют в выходные. Это одинаково верно для обеих сторон. Выходные прошли, а все ещё расслаблены. По инерции. Тем более что первый день недели начался спокойно. Утром по городу не стреляли. Утром…

Это произошло в 12.15 по местному времени. Мы сидели в недавно организованной столовой казармы на позднем завтраке. Это всего второй день после того, как мы наладили питание непосредственно на базе отряда «Варяг» и приготовление пищи затягивалось. Раньше мы питались в заводской столовой местного предприятия «Гормаш», на территории которого, как в крепости, находилась наша располага, но в итоге решили, что самим будет проще. Светская беседа в казарме – это совершенно особое культурное явление, в котором рассуждения о мировой философии тесно и вполне органично переплетаются с кирзовым солдатским фольклором. Примерно такой диалог и происходил в тот момент, когда всё случилось. О чём мы говорили? Не помню. Да это и не важно.

Грохот. Громкий, резкий, короткий. Окна распахнулись, надсадно хрустнув петлями. Двери вывернулись наизнанку, ударив в стены. Посуда, книги, канцелярские принадлежности – всё, что могло упасть, полетело с полок. Чашки на столе подскочили и со стуком упали обратно, залив клеёнку брызгами горячего чая. Мы замерли, глядя друг на друга. В ушах звенело. В глазах у всех один и тот же вопрос: будет ли продолжение? Вопрос, который очень быстро сменился осознанием: продолжения не будет. Потому что это была она. А она всегда приходит в гордом одиночестве.

Она…

«Точка-У».

Вот мы и познакомились лично.

Баллистическая ракета, созданная для разрушения полевых укрепрайонов. Военные инженеры, создавшие это чудо советского ВПК, даже представить себе не могли, что сконструированный ими летающий кошмар можно использовать против городов-миллионников. И её никогда так не использовали. До сих пор. Она ударила по нашему сектору. По городу. По человеческим жизням. Это чувствуется мгновенно и пронзительно.

На лестничной клетке стоит Лена, секретарь-делопроизводитель отряда. Бледная. Руки трясутся. В глазах слёзы. Она пытается дозвониться матери и сестре. Я предлагаю ей сигарету. Отказывается. Пытается дозвониться снова. Сети нет. Она исчезла. Нет, сотовые подстанции целы. Просто сеть легла. По естественным причинам: сейчас весь миллионный город одновременно пытается дозвониться родным и близким. У всех один и тот же взгляд: сочетание ярости и страха. Но это не страх труса. Это страх человека, у которого все, кого он любит, находятся там, куда с неба упала смерть. Он не боится за себя. Он боится за них. Боится, сжав кулаки в безграничной, немыслимой ярости.

Это невозможно описать, когда целый город сжимает кулаки. Когда у целого города к горлу подкатывает ком горя и ненависти. Этим искрит пространство. Чёрная туча, нависшая в небе и бьющая молниями. Воплощённый бог разрушения и истребления. Стихия клокочущей тьмы.

За окном начинает нарастать грохот. По городу ударили из всех стволов: «Грады», миномёты, гаубицы. Сотовая сеть, наконец, появляется. Мы узнаём приблизительный район падения ракеты.

Я обращаюсь к Варягу. Прошу дать мне машину с водителем из местных. Хочу сфотографировать происходящее в городе. Все должны знать о том, что сейчас здесь происходит. Тот смотрит на меня вопросительно:

– Ты в курсе, что это Октябрьский?

– Да.

Я уже в курсе, что это значит. Октябрьский микрорайон Донецка. Аэропорт. Этим всё сказано. Мёртвая территория, населённая призраками. Самый истерзанный район города, где запросто можно напороться на вражеские ДРГ или попасть под обстрел любой степени интенсивности. Там нет никакой власти: ни новороссийской, ни бандеровской. Потому что это – уже другой мир. Мир теней.

– Ну, о'кей, Шекспир, как скажешь.

Свой позывной я взял недавно. Всего пару дней назад. Ещё даже сам к нему не до конца привык.

Варяг вызывает кого-то по мобильному телефону. Через минуту в комнату заходит коренастый мужчина, похожий на рабочего или автослесаря. Только в форме. Здесь большинство такие. Люди, взявшие оружие впервые в жизни. И отшвырнувшие прочь кадровую армию карателей. У этого человека позывной «Зубр». Мы жмём друг другу руки.

Городские улицы пусты. Город вымер. Его жители уже всё знают. Их уже не нужно учить тому, что следует делать при обстреле. Редкие прохожие перемещаются быстро и целеустремлённо. Машин нет. Пробок тоже. До передовых блокпостов мы доезжаем за 20 минут. Они в частном секторе. И по ним сегодня уже ударили. Дома вокруг избиты ракетными залпами. В тех, что целы, жителей нет – они брошены. Их жители точно знали, что если они останутся – они умрут.

Зубр останавливает машину и коротко общается с ополченцами. Представляет меня как корреспондента. Я уже привычно огрызаюсь:

– Я не корреспондент. Я – боец отряда «Варяг», у которого есть дополнительные задачи.

Парни понимают. Место падения «Точки-У» где-то там, за терриконами. На одном из изгибов петляющей дороги этого шахтёрского района. Где точно – никто ещё не знает. В городе неразбериха, и у ополчения много куда более актуальных задач, нежели обследование места падения летающей смерти.

– Шекспир… – Зубр задумчиво смотрит вперёд. – Там может прилететь. Тебя это не останавливает?

– Нет.

Мне и правда безразлично. Странное ощущение. Помедлив, спрашиваю:

– А тебя?

Зубр качает головой. Мы едем. Зубр ведёт молча. Этого человека не напугать. Уже не напугать: он родом из посёлка Коммунар. Того самого, где отличился батальон «Айдар». И где сейчас следователи ДНР вскрывают массовые захоронения замученных мирных жителей. Лежит ли там кто-то из его близких? Здесь не задают таких вопросов.

И снова она. Граница между жизнью и смертью. Я уже привык к её присутствию. Здесь она невероятно близко. Я пересекал её на Спартаке. Но я не знал, что она есть и в самом Донецке. Мир вокруг снова меняется. Резко. Переход, словно пограничным столбом, отмечен щитом с флагом ДНР и лозунгом: «Достаток. Народовластие. Равенство».

После него мир смолкает. Снова исчезают птицы. Тени становятся темнее и резче. Даже листья на деревьях словно припорошены какой-то серой пылью. За окнами не происходит ничего. Нет ни выстрелов, ни взрывов. Только звенящая тишина. И смерть, разлитая в воздухе. Это – её территория.

То, что я вижу за окнами машины, похоже на Чернобыль. Или «Зону» из фильма «Сталкер». Оно такое же пустое, угрюмое и смертоносное. Пустые автобусные остановки. Пустые ларьки. Пустые дома. Многие даже не повреждены. Но в них никого нет.

Зубр показывает на неприметный поворот направо. Это дорога на Донецкий аэропорт. Примерно через 500 метров начинается зона, в которой укры уже бьют прямой наводкой. Потрясает безмятежность этого места. Тихо. Спокойно. Неподвижно. Всего в полукилометре от настоящего Ада. «Ад расплавленного свинца». Кажется, у буддистов есть такой. Что ж, буддисты правы – он действительно есть. Только он не где-то за горизонтом реальности. Он здесь. В полукилометре от нас.

Октябрьский похож на Спартак. Только гораздо страшнее. Спартак состоит из частной застройки. А Октябрьский – это полноценный спальный микрорайон, застроенный стандартными хрущёвскими пятиэтажками. Он напоминает Западный микрорайон Ростова-на-Дону. Тот, в котором я родился. Они похожи друг на друга, как два брата-близнеца. Один из которых мёртв. Всё то же самое. Только фасады домов побиты осколками. Только асфальт на дорогах изувечен воронками от мин. Только оконные рамы выбиты взрывной волной. И редкие прохожие. Как призраки. А может, и не «как»… Кто знает?

А ещё сожжённые школы и детские сады. По ним бьют в первую очередь. Это их визитная карточка. Их главная мишень – русские дети. Выбить следующее поколение – это цель № 1 любого геноцида.

Выходим из машины. Осматриваемся. Нам надо попасть за высокий террикон, находящийся за полем, по краям которого стоят бывшие дома.

– Не сходи с дороги. Здесь могут быть растяжки.

Я и не схожу. Я это уже знаю.

Впереди тупик: поперёк дороги лежит бетонный столб, перерубленный у основания прямым попаданием снаряда. Начинаем выезжать обратно…

Бум… Мина разрывается неожиданно и довольно близко.

Бум… Снова. Ещё ближе.

Бум… И ещё ближе.

Они не просто стреляют. Они стреляют по нам.

Нас заметили. А может, навёл кто-то из местных корректировщиков огня. Что скорее всего. Они действительно местные. Они – жители этого района. Убившие своих соседей и знакомых. Я не представляю, что должно произойти с человеческой душой для того, чтобы такое стало возможным.

Те, кто по нам стреляет, не знают, зачем я здесь. Но я для них смертельный враг. Как и все, кто пользуется фотоаппаратом или видеокамерой. Больше всего они боятся тех, кто сохраняет следы их преступлений. Вытаскивает их на свет Божий. Для них это хуже всего. Что, в общем-то, понятно.

Зубр вопросительно смотрит на меня. Я коротко киваю. Мы уезжаем. Бог с ней, с «Точкой-У». Я отчего-то знаю, что могу оставаться здесь и под обстрелом. И Зубр тоже может. Он храбрый человек. Но я знаю и другое: у него семья. И кто я такой, чтобы принимать подобные решения?

Мы покидаем район быстро.

– Если мы выскочим на укров, я, в принципе, знаю, что делать. – Зубр задорно крутит руль и внимательно смотрит по сторонам. – Убегать в нашу сторону не надо. Тогда они откроют огонь из всего, что у них есть, и мы хрен выскочим. Рваться надо к ним в тыл и оттуда уже выворачивать по безопасной дороге. Только сейчас это сделать не получится. Мы с тобой оба одеты по форме, а у тебя ещё и говор не местный.

– Но если мы всё равно демаскированы, то почему мы тогда не взяли стволы?

Зубр на секунду задумывается и цедит сквозь зубы многоэтажное ругательство. Мы начинаем ехать ещё быстрее. Через пару минут мир за окнами снова меняется. Мы снова вернулись в царство живых.

Обстрел в Донецке чуть утих. Ненадолго, как потом выяснилось. Но впереди была пара относительно спокойных часов. К нам в машину сел ещё один боец. Сфинкс. Пятидесятилетний солдат, который не так давно учил меня обращаться с оружием. Ему надо было сделать какое-то дело в городе, пока не особо стреляют.

– Шекспир, а ты не хочешь проехаться по Донецку? Посмотришь, что эти (далее он произносит самое оскорбительное слово в русском языке) сделали с городом?

Конечно, я хочу на это посмотреть. Тем более что особых возможностей для этого у меня ещё не было. Донецк сейчас – не лучшее место для вдумчивых и неторопливых прогулок.

– Подстроишь под меня свой маршрут?

Сфинкс криво улыбается.

– Здесь без разницы, по какому маршруту ехать, Паша.

Въезжаем в центр города. Сегодня «Градами» накрыло «Донбасс Арену» – один из крупнейших футбольных стадионов в Европе. Колосс из стали и бронестекла, способный выдержать серьёзное землетрясение. Ракета вывернула из его стены кусок размером с дом.

Сфинкс местный. Он – коренной дончанин. Он знает здесь каждый квадратный метр. И знает всё, что произошло в каждом доме. Проплывающие картины он комментирует с бесстрастностью футбольного обозревателя.

Вот здесь снаряд попал в машину. В ней сгорела семья.

Здесь ракета пробила крышу пятиэтажки и выжгла всё внутри. Дом стоит целый, даже фасад не оплавленный, а внутри ничего – только пепел.

А здесь на город впервые упали авиабомбы.

Сфинкс спокоен. Он – кадровый офицер советской армии. Майор, в своё время ходивший «за речку». В жизни до ополчения у него было всё, о чём многие могут только мечтать: «Мерседес-Гелендваген», кабриолет БМВ (он как-то даже приезжал на нём в казарму), хороший дом, семья и общественный статус. Поговаривают, что с ним за руку здоровался Ринат Ахметов, фактически царивший в Донецке до войны на правах феодального сеньора. Сфинкс пришёл в отряд «Варяг» рядовым. Почему? Потому что.

– Понимаешь, Шекспир – говорит мне он. – То, что они нагнали техники под город – это фигня, по большому счёту. Чтобы штурмовать Донецк, нужно двадцатикратное превосходство в живой силе. Именно в ней. Потому что техника без прикрытия горит красиво, как та ёлочка. А у них одни шныри позорные остались. У которых духа нет. Тех, которые с духом были, мы выбили ещё до перемирия. Сунуться, может, и попытаются, но хрен у них что здесь получится. Сколько они при этом гражданского народу положат – вот вопрос.

Картины за окнами сменяют одна другую.

Сгоревший Дом культуры. Внутри были люди.

Разбомбленный Дворец молодёжи. Внутри были люди.

Обращённый в развалины музей. Внутри были люди.

Руины. Пепел.

И местные жители. Которые не сломались. И не сломаются уже никогда. Я вспомнил пожилую женщину из социальной службы, с которой разговорился недавно. Она сказала, что если эти гады войдут в Донецк, то она откроет газ и взорвёт их вместе со своим домом. Сказала спокойно. Почти безэмоционально. Здесь все спокойны. Выдаёт только взгляд. Он здесь такой у всех.

Обстрел усилился резко. Вокруг загрохотало.

– Хохлы пообедали, – невесело хохотнул Зубр.

Мы возвращались в казарму.

Город расстреливали 18 часов подряд. Без перерыва. По нему выпустили несколько артиллерийских складов. Количество жертв мы не знаем до сих пор. Но город словно этого не заметил. Уже следующим утром по улицам снова пошли машины. На тротуарах снова появились прохожие. Донецк не собирается умирать. Как бы его к этому ни склоняли.

На следующий день мы ждали наступления. Но они не решились. Для того чтобы ничего не предпринять после такой артподготовки, надо быть настоящим укропом. Хотя, и у них есть своя логика. Уродливая, извращённая, но есть. Во-первых, их принцип «Що нэ зъiм, так понадкусоваю» никто не отменял. Они понимают, что город им не сломить. Они понимают, что рано или поздно мы их погоним отсюда очень далеко. И перед этим хотят разрушить как можно больше и убить как можно больше. Напоследок. Они уничтожают всё, что могут уничтожить. И убивают всех, кого могут убить. Во-вторых, их ворьё в погонах таким образом элементарно списывает боеприпасы. Почти невозможно проверить, сколько зарядов они отстреляли, 10 или 15. Куда они потом их перепродают? О, это страшная тайна, безусловно, покрытая мраком. И всё это было бы прелестно, если бы не гибли люди.

Хотя мы ведь не люди для них. И мы это знаем.

В течение следующих нескольких дней они ещё несколько раз выдвигались на позиции и уходили обратно. То ли не решались, то ли специально пугали. А мне наконец выдали оружие на постоянной основе. Ну, вот и славно. Значит, жизнь налаживается.

3. ДК «Родина»

(октябрь-ноябрь 2014)

Тёплое утро. Холода временно отступили, готовясь к генеральному наступлению. Говорят, что «бабье лето» наступает в результате того, что миллиарды тонн опавшей листвы, распадаясь, высвобождают в атмосферу тепло. Что ж, поверю на слово, хоть это и ни разу не романтично. Как бывший учёный, я уважаю науку. И пусть это потепление не более чем результат распада углеродных соединений, но как же хорошо на улице. Солнце слепит глаза. Кажется, даже поют птицы. Хотя, достоверно это очень тяжело расслышать. Даже голос самой горластой птицы мгновенно утонул бы в многотональном белом шуме человеческих голосов. Людей много. Очень много.

Мы пробиваемся через толпу. Я и Балу – военный комендант одного из районов Донецка.

– Шекспир, ты сегодня снова за корреспондента.

Балу растерян. Огромный мужчина, похожий на матёрого медведя, за эти несколько месяцев уже успевший пройти через настоящую преисподнюю, не знает, что делать. Он тщательно это скрывает, и со стороны это практически незаметно. Автомат висит за спиной. Походка какая-то неуверенная. Его можно понять. Перед ним не враг. И задача не боевая.

Балу когда-то был майором таможенной службы, из которой был уволен за то, что набил морду кому-то зарвавшемуся, но имеющему погоны. Революцию он встретил простым донецким водителем и вступил в ополчение одним из первых. Был под Карловкой. Был под Песками. Все, кто пробыл здесь хоть день, знают, что это означает. Теперь, в «Варяге», он дорос до коменданта Пролетарского района города. И ему, как и другим комендантам, поручили это.

Я оглядываюсь. Передо мной гудит толпа. Скорбная толпа. Старики, ветераны, инвалиды, одинокие матери. Их много. Очень много. С тех пор, как несколько месяцев назад киевская хунта перекрыла выплату всех социальных пособий, эти люди оказались даже не за чертой. Они оказались на дне. Народной Республике понадобилось несколько месяцев для того, чтобы хоть как-то наладить сбор денег. И первое, что она сделала, – начала выплаты этим людям. А дожили не все. Далеко не все.

– Так что мы будем делать, Балу? Почему нас сняли с боевого дежурства? – Я всё ещё пытаюсь осознать.

– А как иначе, Шекспир? В городе полно мародёров и просто бандитов. Для того чтобы выплатить это пособие людям, надо, чтобы эту выдачу охраняла армия.

Я понимаю. Это действительно важнее боевых. Гораздо важнее. Республика – это молодое непризнанное государство. А если государство не может защитить самых обездоленных своих граждан, то чего оно стоит? Люди должны увидеть, что жизнь начала налаживаться. Что чёрный мрак безысходности рассеивается. А ещё… Люди просто должны перестать умирать от голода. Старики больше не должны падать на улицах из-за того, что им не на что купить лекарства. Это задача номер один. Нет ничего важнее.

– Нас всех собирают. Пунктов выдачи много, весь «Варяг» задействован на охране. – Балу, наконец, добрался до стальной двери и теперь оглядывается. – Завтра ты тоже заступаешь на пост в соседнем районе.

Я киваю и машинально поправляю видавший виды АК–74, рождённый в 1982 году и теперь висящий у меня за плечом. Он не в боевом положении. Здесь не с кем воевать.

* * *

– Гоги, сзади. – Кто назначил меня старшим тактической двойки? Никто. Но я отдаю команды. И меня слушают. Почему? Не знаю. Здесь очень многое происходит именно так – просто происходит и всё.

Одна моя рука на рукоятке, другая на затворной раме. Автомат прижат к груди и переброшен через левый локтевой сгиб стволом вниз. Боевое положение. Мы движемся в боевом порядке. Я впереди, мой друг с позывным «Гоги» замыкает. Вокруг гаражи и хрущёвские пятиэтажки Калининского района Донецка. И между нами две пожилые женщины. Почтальоны… Мы охраняем почтальонов. В боевом порядке. Патроны в стволах. Пальцы возле курков. Одна секунда, чтобы отщёлкнуть предохранительную скобу и прицелиться. Социальные пособия в Донецке разносятся нынче именно так. И никак иначе.

Я трясу головой. Свежий воздух – это хорошо. Пятый день мы охраняем временный пункт выдачи пособий в ДК «Родина», Доме культуры инвалидов. В основном слепых и слабовидящих. Единовременная выплата Народной Республики касается далеко не всех. Только самых обездоленных: инвалидов войны, тех, кто утратил кормильца, и тех, у кого в семье есть больные дети. Каждого получающего фотографируют на цифровую камеру. Военные власти ДНР установили такой порядок для того, чтобы точно знать: деньги выданы людям, и их никто не украл. Вот только прийти могут не все. Много лежачих. Тех, кто не ходит сам. К таким мы приходим на дом.

– Это последний в списке на сегодня?

Мне кивают.

– Последняя. Это бабушка лежачая. Ей лет 80 уже. – Ирина Евгеньевна, старшая группы гражданских волонтёров, смотрит в ведомость. Она работает бесплатно. Она ничего не требует взамен. Пожилая женщина с добрыми глазами. Та самая, которая на днях сказала мне, что если укропские гады войдут в Донецк, то она взорвёт их вместе со своим домом. Миниатюрная дама, которая очень любит внуков. Но почему-то я ей верю сразу. Она совершенно точно это сделает.

– Паша, мы пришли.

Стоим перед подъездом четырёхэтажного дома 60-х годов. Старого, но опрятного. Заходим внутрь. Мы остаёмся внизу на лестничной площадке первого этажа, а гражданские уходят вверх. Закуриваем.

– Шекспир! – Гоги перекидывает автомат за спину. – Как думаешь, когда они полезут?

Пожимаю плечами. Курим молча. Мы уже 10 дней ждём наступления укров. Спим с оружием, не снимая формы. Некоторые даже не разуваются. А они всё не идут и не идут. Боятся, что ли? Их больше, чем нас. У них больше техники. У них за спиной всё «цивилизованное сообщество». Но всё равно они нас боятся. И не решаются дёрнуться. Хотя ещё пара недель, и это может стать бессмысленным. The Winter is coming.

Гоги трясёт головой. Глаза у него слипаются. У меня тоже. То, что мы теперь несём охрану социальных выплат, не сняло с отряда «Варяг» других обязанностей. До обеда мы охраняем пункты выдачи денег. После обеда дежурим по городу, охраняя его от расплодившегося вооружённого сброда – мародёров и бандитов, прикидывающихся ополчением. А ночью боевое дежурство. И постоянная боевая готовность. Парни уже несколько дней спят по два часа в сутки. Не успевают мыться и есть. У всех на лице многодневная щетина и чёрные круги под глазами. Но никто ничего не говорит. Никто не спорит.

Слышим шум на лестнице. Спускаются волонтёры.

– Ну что, выдали? – Я снова перекладываю автомат на левую руку. Ирина Евгеньевна качает головой. Она смотрит сквозь меня.

– Нет. Она умерла. Соседи говорят, что ей не на что было купить лекарства.

– Когда?

– Позавчера.

Мы молчим. Почему мы не пришли к ней в первый же день? Мы же могли успеть…

Но мы не пришли.

И мы не успели.

Мы молчим. Нам нечего сказать друг другу.

* * *

– Паша, на сегодня мы заканчиваем?

Я вскидываю голову. И понимаю, что на секунду отключился. А может, не на секунду. Нельзя. Сегодня я дежурю один. Десятый день дежурства. Ирина Евгеньевна вопросительно на меня смотрит. На часах почти два. Это ограничение по времени было наложено военными для того, чтобы все льготники могли вернуться домой засветло. К каждому ведь не приставишь вооружённую охрану.

Я подхожу к окну и пытаюсь разогнать тяжёлый липкий туман в голове. За окном недостроенная «Кальмиус Арена» – огромный спорткомплекс, возводившийся для чемпионата мира по баскетболу, который Донецк должен был принимать через несколько лет. Теперь уже это вряд ли произойдёт, и недостроенный колосс навсегда останется всего лишь видом из окон… Окон Донецка. Заклеенных крест-накрест, как в блокадном Ленинграде.

– Да. Давайте закрываться. Скоро приедет Сфинкс и снимет кассу.

Несколько дней назад Сфинкса назначили военным комендантом Калининского района. Республика не разбрасывается кадровыми офицерами. Он болен. Как и половина отряда. Только его простуда перешла в ангину и Сфинкс потерял голос. Кое-как общаться вживую он ещё может, а вот по мобильному телефону уже нет. Его просто не слышно. Но на больничный он не ушёл. Никто не уходит. Когда три недели назад у Балу открылся тяжелейший бронхит, почти перешедший в пневмонию, в больницу его клали практически с боем.

– Вы бы вышли подышать, Павел.

Я киваю. Выхожу на крыльцо покурить. Заодно и взбодрюсь. Потом вернусь и, наконец, пообедаю. Банка консервов «Килька в томате» ждёт со вчерашнего дня. Война – это место, где есть хочется всё время. Первое, что ты понимаешь, попав в этот слой Сумрака: есть, спать и мыться здесь надо при первой возможности и столько раз, сколько такая возможность предоставляется. Не имеет значения, хочешь ты или нет. Есть такое слово «надо». Потому что ты абсолютно не ведаешь, когда такая возможность представится снова и что будет происходить вокруг через пять минут. Война – это пространство глобальной неопределённости. Фундамент военной кухни: тушёнка, сгущёнка и чёрный чай. Они не надоедают. Потому что они – жизнь. Но если тебе попадается такое роскошное яство, как «Килька в томате»… Ни в одном ресторане высокой кухни в мирной реальности ты не испытываешь такого восторга от вкусовых ощущений. Рыбные консервы – пища богов. Настоящий деликатес в нашей ситуации. Подгон от местного населения. К вопросу о том, поддерживает ли оно нас: с первого дня нам несут еду. Каждый день мы приносим в казарму парням мёд, сахар, соления, нехитрые фрукты, сало, яйца. Сумки еды от людей, которым самим нечего есть. Принимаем это, отводя глаза. Потому что понимаем: нельзя отказываться. Люди приносят это от всей души, от чистого сердца, и это заметно. Это очевидно. И если мы откажемся брать – мы их обидим. Незаслуженно. Жестоко. Мне врезалась в память немая женщина, буквально засунувшая мне в руки пакет яблок из своего сада и жестами просившая их взять. Я сам онемел, встав столбом. А она быстро ушла. А те, кто может говорить… Они приносят еду и просят, умоляют: «Ребята, не сдавайтесь! Не отдавайте нас им! Не пустите этих тварей в наш город!» Гражданские тоже ждут наступления укров. Ждут не меньше нас.

– Сынок!

Я оборачиваюсь. Передо мной стоит бабушка. Маленького роста. Практически слепая. Без зубов. Седая, как лунь. С палочкой.

– Сынок, подскажи… Мне ваша выплата не полагается. А когда дадут пенсию?

Я не знаю. На пенсии деньги ещё не собраны. Мы каждый день говорим об этом людям. Говорим, опустив глаза. Мы знаем, что пенсии выдавать начнут. Что мы всё сделаем, чтобы это произошло. Но дело не только в отсутствии денег. Деньги найти можно. Но есть ещё одно «но». Страшное «но». Уходя, укропская власть уничтожила все списки пенсионного фонда. Стёрла все компьютерные программы, где они содержались. Уничтожила и стёрла, сознательно обрекая старых и больных людей на голод. Просто для того, чтобы напакостить. И посеять недовольство. ДНР день и ночь пытается восстановить эти списки, но процесс это медленный. Слишком медленный. И не все дождутся его окончания. Мы знаем. И мы ничего не можем с этим поделать

– Сынок, я же всё понимаю… Не полагается, значит не полагается. Порядок такой… Но мне нечего кушать… Что мне делать, сынок? – Она плачет. – Сынок, мне нечего кушать…

Я вдруг чувствую боль в пальцах. Смотрю вниз и понимаю, что вцепился в автомат до такой степени, что они почти посинели. Пытаюсь разжать их. И вижу, что руки трясутся. Нервы сдали. Я молча поворачиваюсь и ухожу в комнату, откуда только что вышел. Беру банку консервов «Килька в томате», выношу и отдаю ей. Возьмите, бабушка… Мне больше не надо… И ухожу. Почти убегаю. Я не могу смотреть ей в глаза. Пусть даже она почти слепая. Я знаю, что она скажет, когда поймёт, что произошло. Она попытается целовать руки. Она будет благодарить… Я не хочу этого слышать. Я не хочу этого видеть. Не хочу и не могу. Господи, когда ж эти укропы нападут уже?! Трусливые свиньи. Лучше на фронт. Лучше куда угодно, только не сюда. Лучше всё, что угодно, только не это.

Остановился. Пробую отдышаться. Получается с трудом. Сердце гремит в ушах как разрыв «Града». Эти пособия – хотя бы что-то. Чтобы люди просто не умирали от голода. В начале XXI века. В самом центре Европы.

А ведь всего пару недель назад было ещё хуже…

* * *

Пару недель назад… 20 октября. День последней большой бомбардировки Донецка. День, когда на город упала ракета «Точка-У». Вечер. Солнце уже садится. То там, то здесь раздаётся грохот разрывов. «Грады». Миномёты. Гаубицы.

Старый, раздолбанный до крайней степени микроавтобус «Фольксваген» (в отряде ласково именуемый «Фокером») несётся по дороге между Донецком и Макеевкой. Внутри тактическая группа нашего отряда. Я сижу у окна. Темнеет очень быстро.

– Где находится эта Ясиновка?

Старший группы Шах отвечает, не отводя взгляда от дороги:

– Это ничья земля. Её считаем своей и мы, и укропы. Но реально там нет ничьих солдат. Напороться на укров там можно влёгкую. Но и они там влёгкую могут напороться на нас.

– Что это за женщина, которой мы везём еду?

– Не знаю. Она голодает. Старая, из дома выходить не может, а помочь некому. Сын вроде есть, но Ленка говорит, что он чмошный. Не помогает ей. Ну, в деревне никакой власти нет, она никому не нужна.

Ещё одна старая женщина, которая просто умрёт от голода, если мы ей не поможем. И мы едем к ней. Боевой группой. Под обстрелом. На ничью землю. Проезжаем последний блокпост. Шах командует снять оружие с предохранителя и дослать патрон в патронник. Салон «Фокера» оглашается клацанием затворов. Лена, наш секретарь, едет с нами. Она знает эту женщину и может точно показать, как к ней проехать. Она сидит посередине салона, между мной и Кузей, бородатым стрелком, начавшим воевать ещё в Приштине. Фактически мы прикрываем её собой с двух сторон.

Машина подпрыгивает на ухабе. Или это воронка.

– Ты не убей нас раньше укропов, Гагик-джан!

Я нервно пошутил, все нервно хохотнули.

– Так мне ехать быстро или по правилам?

За рулём Гоги. По паспорту Гагик Мкртичевич. Армянин из Подмосковья, приехавший воевать за Русский Мир. «Армянин – сын Империи. Без Империи армянина нет». Кажется, это сказал Грант Матевосян. Классик армянской литературы XX века.

Въезжаем в Ясиновку.

Ясиновка – это не Спартак. Её не бомбили. Население в основном на месте. Но ощущение потусторонности здесь не менее отчётливо, чем на Спартаке. Потому что в Ясиновке нет никакого государства. Ни нашего. Ни бандеровского. И это ощущение отчего-то до такой степени давит, что находиться здесь страшно даже нам, пятерым вооружённым мужчинам.

Внезапно машина останавливается. Гоги многоэтажно высказывается на русско-армянском суржике. Я, как коренной ростовчанин, понимаю все части его фразы. Остальные переглядываются, но общий смысл доходит до каждого: машина сломалась.

Выходим наружу. Рассредоточиваемся. Хуже места для поломки представить себе невозможно. Всех, кто рассказывает про то, что ополчение отжимает у людей машины, я бы с огромным удовольствием заставил изучить наш автопарк: свалку металлолома на колёсах. Командир – и тот ездит на китайском дришпаке, причём не на своём. Это машина его водителя Влада (позывной «Чел») – парня без ноги, который пришёл воевать на протезе. Таких историй здесь много – против бандеровцев здесь воюет весь народ.

Гоги заводит машину. Мы едем. Проезжаем метров 50, и она снова останавливается. Она вставала раз пятнадцать, пока мы не вернулись на базу. Я отчётливо пожалел, что у меня нет гранаты. Среди нас это одно из самых желанных приобретений, нужное с одной целью: чтобы применить её, если будет угроза попасть в плен. Не против врага. Есть случаи, когда смерть – не самый худший вариант. И уж точно она лучше, чем попадание в руки бандеровским садистам из концлагеря в бывшем аэропорту одного из городов на оккупированной территории, где ямы и пыточные бараки оборудованы прямо на взлётной полосе.

Я до сих пор не знаю, как мы тогда на них не нарвались. Что тут скажешь? С нами Бог. За время, пока мы ломались, все укропские стукачи успели отзвониться им по десять раз каждый. Но, видимо, у великих укров в тот день были дела поважнее нас. Подъехали к дому. Бабушка-кореянка с измождённым лицом встретила нас у дверей. Когда мы вошли в дом, она разрыдалась. Морально она уже приготовилась к смерти от голода. Мы привезли ей большой пакет чая, упаковку тушёнки, крупы, макароны. Всё, чем «богаты» сами. Дом бедный, но чистый. На стене старая икона.

А она всё плакала. Плакала не останавливаясь…

Нам надо было уезжать. Нам надо было торопиться. Все уже вышли из дома. И тут у меня снова сдали нервы. Так же, как пару недель спустя они сдали в ДК «Родина». Я обнял её, прижал к себе и держал, пока она не начала успокаиваться. Сколько прошло времени – не знаю. Может, несколько секунд. А может, вечность.

В машину сели молча. У всех стиснуты зубы.

– Так где её сын?

Смотрим на Лену.

– Да здесь он. Спрятался.

– Почему?

– Нас боится. Он её бьёт.

Шах бледнеет. Потом чернеет.

– Сука, попадётся, завалю его на хрен!

Мы молчим. Мы все этого хотим.

* * *

ДК «Родина». Середина дня. Она сидит и смотрит на меня честными глазами. Очень честными. И полными праведного возмущения.

– Как вы смеете меня обвинять!

– Вас пока никто ни в чём не обвиняет. Эта справка подложна. Откуда она у вас?

– Выдали в пенсионном фонде!

– Кто выдал?

Мнётся. На лице наглость, а на дне глаз плещется страх. Она не невинная жертва и эту справку ей выдали не по ошибке. Это видно невооружённым глазом. Она с кем-то договорилась и теперь не хочет его выдавать. Не из верности принципам. Просто она боится, что тот, кого она выдаст, мгновенно сдаст её саму.

– Как вы смеете не выдать мне деньги, которые мне полагаются?

– Вам полагается вдвое меньше. Эта справка – мошенничество.

– Как вы смеете?!! – Кажется, других фраз «праведного возмущения оскорблённой невинности» она заготовить не успела. – Как вы смеете?!! Я голодаю, а вы хотите сами украсть мои деньги…

– Голодаете? ВЫ ГОЛОДАЕТЕ???

Она осеклась. И мгновенно съёжилась под моим взглядом. Не только она. Волонтёры, перехватив его, тоже как-то дёрнулись. И отшатнулись. Как от удара током.

ОНА ГОЛОДАЕТ?!!

Я смотрю на её круглое, розовое лицо. На маленькие, кругленькие свинячьи глазки. Которые честно хлопают. Вернее, хлопали. Теперь они нервно моргают. Она хочет получить лишние 900 гривен. Фактически украсть их. 900 гривен… Две с половиной тысячи рублей. Смешные деньги, не правда ли?

Деньги, на которые прямо сегодня может не умереть от голода пять человек.

ПЯТЬ ЧЕЛОВЕК!

Прямо сегодня…

Внезапно звуки становятся глухими и гулкими, а мир вокруг вдруг начинает быстро затягивать какая-то странная багровая пелена. Реальность покрывается рябью и дрожит. Я вдруг чувствую, что нестерпимо хочу ударить её прикладом. В лицо. С медленного, широкого замаха. Холодно. Молча. Ломая кости и вышибая наружу алый фонтан. Правый локоть сам собой уходит в сторону, скидывая с плеча автоматный ремень…

Делаю судорожный вдох. Сознание резко проясняется. Я этого никогда не сделаю. Потому что она гражданская. А я не укроп.

Живи, сука.

Если сможешь.

Потому что Бог справедлив.

И Он всё видит.

4. Дурная балка

(декабрь 2014)

– А мы думали ты не вернёшься.

Крот, новый старший моей группы, сменивший раненого Шаха, жмёт мне руку.

– Рады тебя снова видеть, Шекспир.

– Я ж сказал, что еду домой максимум на пару недель.

– Многие так говорят. Но не все потом возвращаются.

Я об этом хорошо знаю. Хотя слово «многие» – это всё же преувеличение. Большинство возвращается, и это подавляющее большинство. Другое дело, что многие изначально едут сюда на какой-то определённый срок. Некоторые даже в отпуск. Нет, они здесь не отдыхают. Они хотят помочь всем, чем могут. Они воюют наравне со всеми. Они понимают, что эта война за будущее их детей. И хотят отдать ей свой долг. Но этих детей надо кормить. И взрослые мужчины, прошедшие войны, не могут уйти с работы, чтобы воевать здесь всё время. Они могут делать это только тридцать дней в году. Обманув семьи и вместо моря и рыбалки приехав сюда. Мы это прекрасно понимаем. Потому что кроме священного долга перед своим народом есть ещё священный долг мужа и отца. И люди, не желающие им пренебречь, заслуживают не меньшего уважения, чем те, кто приезжает сюда надолго.

Есть и другие. Те, кто приезжает на Донбасс ради галочки в биографии. Для того чтобы было чем похвастаться потом в компании друзей и услышать в свой адрес: «Вай, красаучик!» Они отираются здесь какое-то время, получают армейскую ксиву Народной Республики, делают «героическую фотосессию» с автоматом и убегают за «ленточку». Больше им здесь ничего не нужно. У нас в отряде такие были, причём совсем недавно: поклялись мамой, что вернутся, взяли документы на получение гуманитарки для отряда (во многом снабжаемого русскими благотворительными организациями) и были таковы. Документы не передали, телефоны отключили. В их адрес здесь не звучат ругательства или проклятия. Нет. Только тихое, молчаливое презрение. Большего они, наверное, и не заслуживают.

А случаются и вовсе банальные вещи. Люди, побывав в Аду, вдруг снова окунаются в мирную жизнь и уже не могут вернуться. Просто не находят в себе сил для этого. Что ж… Кто мы такие, чтобы их упрекать? Это странная война. И у неё очень странные отношения с окружающим миром.

– Готов вернуться в строй?

– А как же.

Я и правда соскучился по автомату. Этот параллельный мир затягивает и очаровывает, как мрак безлунной ночи, и многие действительно начинают скучать по нему на гражданке. Тем более, если на этой самой гражданке всё сгнило насквозь и ты, оказавшись там, вдруг пронзительно это понимаешь.

– Ну, тогда добро пожаловать, брат.

Крот улыбается. В отличие от совсем молодого Шаха, впервые взявшего автомат несколько месяцев назад (как и большинство здесь), Крот – опытный сорокалетний боец со взглядом волка. Спокойный, невозмутимый, уравновешенный. Крот хороший человек. Но не хотел бы я повстречать его на поле боя. Невдалеке загрохотало. Мы на секунду замерли. Входящие. «Град».

– Близко кладут. Километр, не больше.

Крот задумчиво смотрит в окно. За время, пока я был в большой России и лечил застуженные лёгкие (стандартный военный диагноз – болезнь сырых окопов и холодных казарм), у отряда «Варяг» появилась новая база. Мы переехали с машзавода на окраине в центр Донецка. В бывшее административное здание: двухэтажный особняк на одной из центральных улиц. Новая казарма была удобней, благоустроенней, гораздо теплее предыдущей, но при этом находилась в зоне работы артиллерии противника. Входящие здесь ложились близко. Очень близко.

Сейчас это было очень актуальным вопросом. Два дня назад бои за аэропорт вспыхнули с новой силой. И в этот раз оборона укров, наконец, хрустнула и начала заваливаться. Поняв это, враг словно обезумел. По городу начали бить с какой-то отчаянной, истерической злобой. Но и наши не оставались в долгу. Каждый день они давали достойный ответ. Залпы «Градов» сливались в долгий, протяжный гул. Пальба из тяжёлых миномётов напоминала пулемётные очереди. Гаубицы вливались в общий хор своим громким глубоким контральто. Эти звуки ласкали слух. Каждый из них красноречиво свидетельствовал: мразь, расстреливающая город, получает по заслугам.

– Парни, срочно нужно двое бойцов. – Голос Балу выводит из задумчивости.

– Какая задача? – Крот насторожился.

– Да ничего особенного. – Балу красный с мороза и как всегда пышет оптимизмом. – Хохлы где-то попали по высоковольтной линии. Два района без света остались. Сейчас поедет бригада ремонтников. Ну, чтоб хотя бы найти, где именно порвало. Им бы сопровождение дать.

– Зачем? Они ж не на передовую едут.

– Ну, мало ли. Всё ж таки не курорт. – Балу хохотнул. Если это можно так назвать.

Хохочет он не тише гаубицы.

Крот кивает.

– Тогда пойдут Шекспир и Чудный. Ребята нормальные, но боевого опыта у них мало – пришли недавно. Для твоих ремонтников самое то. Ты как, Шекспир? Или ты только статьи писать будешь?

– Ни фига. Я ополченец.

– То-то я смотрю, ты ополчился.

Смеёмся. Подходит Чудный. Мой напарник – примечательный персонаж. В Интернете и не только он известен как «Стример Влад». Тот самый 17-летний паренёк из Мариуполя, который заснял и выложил в Сети кадры кровавой расправы, устроенной правосеками в его родном городе в день праздника 9 мая. Когда бандеровские ублюдки из окон расстреливали людей, посмевших отмечать День Победы. Это в бандеровской бывшей «Украине» вдруг стало преступлением, за которое можно безнаказанно убивать прямо на улице. Это был один из тех самых эпизодов, которые в итоге вылились в войну. За эту съёмку Чудный успел побывать в застенках СБУ. Откуда чудом же и спасся: его обменяли. Несмотря на все эти бурные события, свалившиеся на него, как снег на голову, Влад совсем ещё пацан. Его миновало то резкое взросление, что постигло всех детей Донецка. Детей войны. Детей ужаса. После освобождения он уехал в Россию, откуда вернулся лишь недавно, чтобы вступить в ополчение. Необстрелянный молодой паренёк, который даже бриться ещё не особо умеет. Но жгуче желающий отплатить тем, кто залил кровью его город.

Нам выдают оружие. АКМ и АКС со складным прикладом работы местных ремесленных дарований. 7,62 и 5,45. Бесцеремонно беру себе «семёрку». Молодому всё равно, а мне нравится. Вообще личные предпочтения в оружии здесь появляются очень быстро. Я сделал выбор в пользу «неувядающей классики»: 7,62, «весло», 1972 год выпуска. Несмотря на это, машинка сияет, как новая. Она со складов длительного хранения. Не автомат, а мечта поэта.

– А это зачем? – Влад указывает на срез дульного компенсатора. Что ж, для не знающего человека он и правда выглядит странновато.

– Я тебе потом объясню. Пошли.

Втискиваемся на заднее сидение машины. За рулём Егор, комендант Куйбышевского района. Они с Балу чем-то напоминают друг друга, несмотря на то, что совершенно разные и внешне, и по характеру. Однако широкие кряжистые фигуры, огромные кулаки и сходство с хозяином русского леса придаёт им похожести.

– Шекспир, – Егор не торопясь выезжает из двора казармы, – они нас ждут возле райисполкома. Зелёная «таблетка». Просто проедете