Ребенок пустыни

СОН ЦИВИЛИЗАЦИИ

Часть 1

Ребенок пустыни

Данная часть основана на книге американского психолога Джулиана Джейнса «Происхождение сознания в процессе краха бикамерального разума», и книге доктора исторических наук, заведующего сектором древнего востока в музее Эрмитаж Андрея Олеговича Большакова «Человек и его двойник».

I close my eyes, only for a moment, and the moment's gone.

All my dreams, pass before my eyes, in curiosity.

Same old song, just a drop of water in an endless sea.

All we do, crumbles to the ground, though we refuse to see.

Dust in the wind, all we are is dust in the wind.

Kansas – Dust in the wind

Человек не уходит из этого мира окончательно, пока есть те, кто его помнит.

выражение из древней тибетской Книги мёртвых «Бардо-Тхёдол»

Психопаты цельные личности у них нет рефлексирующей половины, они слушают только внутренний голос и не эмпатийны

0.

Эта страна давным-давно затерялась в песках: ее дороги стёрла пустыня, дожди и ветры разрушили монументальные строения, время переиначило названия предметов, застывшее в камне эхо навсегда позабыло созвучия древних наречий и лишь горы — свидетели вечности, возможно ещё помнили те времена, когда пришедшие с востока люди впервые наградили их именами.

Заселившие эту землю люди не обладали обширными знаниями о мире, которыми мы так гордимся сегодня, не знали, они ни науки, не ведали технологий, но, несмотря на простецкий язык и отсутствие навыков медицины, их волновали все те же вопросы, которыми мы задаемся сегодня. День ото дня, наблюдая за возвышениями гор, завидуя их постоянству, они размышляли о вечности.

Желая сравниться в величии, но неспособные потягаться с косматыми великанами в долголетие, они решили отыскать иной способ, как пронести имена сквозь столетия. Веками размышляя над этой загадкой, они наконец получили ответ. Память о них жива и поныне, а значит, согласно своим поверьям, они обрели бессмертие…

1.

Вабу-помошник омыл тело марионетки розовой водой, насухо вытер его, умастил маслами, окурил благовониями, и только тогда приступил к одеванию. Покрыв голову чёрным париком и возложив полосатый платок на макушку, он примостил накладную бородку на голый тщательно выбритый подбородок, закрепил ее с двух сторон, и перешёл к макияжу. Когда с головой было покончено, вабу заставил марионетку встать. На худой малохольный торс прикрепил он широким поясом изящную гофрированную повязь; спереди подвязал к ней передник из нитей и бус; штрихом искусного модельера добавил на шею пучок ожерелий, на каждую руку три пары браслетов: предплечье, запястье и щиколотку, и, вуаля, повседневный костюм человека-Бога был полностью готов.

Все время, пока помощник одевал его, марионетка стоял словно неживой. Руки послушно принимали то положение, которое придавал им заботливый вабу, лицо оставалось бледным, а близко посаженные глаза юноши — полностью закрытыми. Ничем не примечательная внешность: мелкие правильные черты, приплюснутый нос, узкий стиснутый рот — все в этом молодом человеке отражало ту роль, которая предназначалась ему от рождения — стать сосудом для высшего присутствия.

Лишь, когда вабу преподнёс к его рту керамический нож и резким, но взвешенным движением провёл в сантиметре от губ, марионетка вздрогнул. Лишившись невидимых пут, сжатый рот отворился, возвещая в безмолвном крике о рождении высшей сущности. Тело покрылось дрожью, лоб — испариной, руки взметнулись к небу, словно прося пощады.

Недрогнувшей рукой старый вабу продолжил свой ритуал, и, только проделав подобную манипуляцию с каждым из глаз, наконец завершил работу. Глаза юноши отворился и загорелись живительным блеском. Человек-Бог пробудился!

***

Все приготовления были сделаны: последняя печать сорвана и сломана пополам. Два вабу в масках сокола и койота вручили марионетки тот самый нож, которым работали с ним до этого, и, взяв субтильное тело юноши под руки, ввели в несут-бес.

Достигнув ворот запредельной комнаты помощники застыли у порога: дальше мог следовать только Бог, а значит всю остальную работу юноша должен был совершить в одиночку. Ворота разверзались. Пер-дуат, мир вечно живущих встречал своего аватара.

Марионетка шагнул в темноту и сразу увидел вдали, как блестят в глубине ритуального зала глаза его отца Бога Усира. Он продвинулся дальше — во тьме появились неявные очертания силуэта статуи, — Ещё шаг, другой — проникнутый трепетом и благочестием марионетка не выдержал напряжения, бросился на колени и тихо заплакал.

Каждое утро юноша делал одно и тоже, но, несмотря на цикличность усилий, испытывал те же эмоции, что и при первой встрече с родителем. Страх и восторг слились воедино. Исходящая от каменной фигуры энергия лишила марионетку воли, и только песня утреннего пробуждения помогла ему привести себя в чувства.

Юноша начал петь и вместе с последним куплетом тревога рассеялась, страх отошел. Он снова был на ногах и приступил к работе.

Прежде всего марионетка распеленал отца, неспешно омыл водой каменное тело, натер, переодел, окурил благовониями и, в сущности, повторил те же самые действия, что совершили с ним вабу. Когда подготовительная работа была окончена, он взял в руку песеш-кеф, коснулся ритуальным ножом уст и глаз статуи с той же нежностью и любовью, как делает мастер-скульптор по завершению работы, и в то момент, когда первый луч солнца покрасил макушку великой башни в лиловые краски, глаза статуи, бывшие до того лишь обычными драгоценными камнями, заискрились и ожили. Недвижимая прежде каменная грудная клетка наполнилась воздухом, послышалось дыхание. Наконец приотворились уста, и голос негромкий, но сильный уверенно произнес первые слова приветствия.

Радостью и восторгом наполнили сердце юноши от этих волшебных звуков. Всю ночь он алкал удовольствие услышать их снова, и теперь, когда отец заговорил, воочию получал наслаждение.

Тоном властным и не терпящих возражений поведал Усир Хору о том, что надлежит ему сделать сегодня и таким же уверенным тоном перешёл к наставлениям. Но вместо привычных слов одобрения и пожеланий удачного дня, что вселяли в сердце юноши радость и особую надежду, голос поведал ему такое, что повергло наследника в шок и смятение.

— Приходит последнее утро, когда Усир наставляет Хора, приходит последний час, что они прибывают вместе в мире живых! — голос отца становился тише. — Отныне и впредь Хор не сможет слышать Усира, как и не сможет он слышать других богов, — говоря это, ожившая статуя не проявляла эмоций, но сердце юноши от этих слов взбунтовалось от боли. — Теперь Хор должен сам определять свою судьбу!

Закончив свои наставления, статуя замерла. Глаза ее в миг потускнели, дыханье прекратилось и больше ни разу не начиналось. Это были последние слова, что марионетка услышал сегодня утром от своего отца и это были последние слова, что он услышит когда-либо от безжизненных статуй.

В другие дни, выходя из несут-бес, марионетка закрывал за собой дверь с благоговением и радостью, но сегодня он был полностью обессилен. Вабу подхватили обмякшее тело юноши, когда тот словно раненный вывались из раки, и переглядываясь и ропща понесли его в царские покои.

***

Несевбити, а именно так звали юношу, лежал на кровати и в ужасе созерцал своё тело. Лучи света, проникающие в комнату сквозь узкие жалюзи окон, разрезали его на куски кривыми волнистыми лентами, подобно тому, как кровожадный нехеси разрезает саблей свою ритуальную жертву. Посредством движения светотени тело распадалось на множество фрагментов, но кроме иллюзии разрушения оболочки, внутри распадалось и нечто иное...

С рождения и до самой смерти жители Та-кемет слышали голоса. Голоса наставляли их в делах и вели по жизни, говорили кого любить, а кого ненавидеть. От количества голосов зависела не только весомость исходного наставления, но и место та-кеметца в иерархической структуре обществе. С простым крестьянином ниуту в течении жизни говорил лишь его отец; вельможу-тати наставляли все его предки до седьмого колена; с марионеткой же, который, как известно — само воплощение Хора, говорили не только рождённые прежде, но и вечные Боги. Каждый день, взирая на Несевбитти с живых рисунков и каменных статуй, они начинали свой вдумчивый монолог. Каждый день Несевбитти слышал их ценные советы: об управлении государством, о смене погоды и времени суток, о периодах засухи и затмений. Четырнадцать разных богов говорили с ним ежедневно, четырнадцать голосов, наставляли, напутствовали, любили и покровительствовали. И все они один за другим замолчали сегодня утром.

Поначалу марионетка не поверил своим ушам. Он начал кричать, умолять, звал по отдельности каждого, но все было тщетно: в мгновение ока боги вдруг стали лишь теми, кем были на самом деле — обычными изображениями и каменными статуями.

Когда последний голос умолк, Несевбитти заплакал, но не от физической боли, как делал до этого, а от иного чувства. Оно появилось сегодня и еще не давало себя познать, но уже вовсю доставляло страдания. Испытав его впервые, марионетка тут же уставился на свое тело точно также, как делал в моменты, когда пропускал удары наставника гиксоса, но в отличие от ссадин и ран, наносимых учителем рукопашного боя, на теле не было повреждений. Оно было все таким же юным и благоухающим, как и прежде, ведь удар, который марионетка получил этим утром, пришёлся по чему-то иному, что ещё не могло осознать свою сущность. Тогда в припадке отчаяния Несевбитти сильно зажмурился, как делал когда-то в детстве, и в то же мгновение увидел ребёнка.

2.

Облачённые в белое тати сидели полукругом в полной неподвижности, нанизывая бусины взвешенных слов на длинную нить неспешного разговора. Когда они говорили, их лица, покрытые бороздами морщин, оставались практически недвижимы и в таком состоянии напоминали своих «двойников», начертанных на западных воротах гробниц.

Тати были очень древними существами. По местным меркам многие из них прожили целую вечность, и, отметив свою сороковую весну, казалось, пересекли недостижимую для простого ниуту планку возраста. Мудрость их была так же велика, как и возраст. Недаром Дом Пер-а целиком и полностью полагался на старейшин в управлении государством.

Каждый из тати был наделен огромной властью и являлся почетным военачальником. Но военная служба в Та-кинет была лишь формальностью. Отрезанное от остального мира пустыней, песчаное государство столетиями не вело войн с соседями. Служение же Дому Пер-а гарантировала своим подданным карьерный рост и обогащение, и Тати, привыкшие к стабильности и процветанию, жили беспечной, размеренной жизнью. Наверно единственным испытанием, что сулила придворная служба, являлось «священное путешествие».

Рано или поздно кого-то из тати совет отправлял в дальние уголки государства, с каким-либо ценным поручением, надлежащее исполнение которого расценивалось по возвращению, как исполнение великого долга перед Домом и щедро вознаграждалось. После таких путешествий, преисполненный личного достоинства и одаренный многочисленными почестями, тати возвращался домой очень богатым человеком. Именно тогда долг перед государством считался выполненным, и приходило время всерьёз позаботиться о бессмертии. Начиная с этого момента обличённый заслугами тати с головой погружался в обустройство собственного загробного жилища.

***

Подобно современным детям, создающим виртуальные миры в своих игровых «песочницах», тати приступал к возведению своей идеальной локации. Большую часть времени и доходов он тратил на изобретение все новых и новых деталей вымышленного мира, который после смерти должен была стать ему новым домом на все времена.

Впрочем, вымышленным он мог показаться лишь нам, людям двадцать второго столетия, относящимся к концепции жизни после смерти с известной долей скепсиса. Для тати же рисованные на стенах гробниц миры были возможно даже более реальными, чем повседневное окружение.

Данная особенность мировосприятия зиждилась на понятии «двойника» и основывалась на загадочном представлении о связи человека со своим изображением. Точно также, как ребёнок не всегда отличает реальность от воображения, порой такиметец терялся в своих фантазиях. Гладя на картины, он припоминал образы своих предков и, ему начинало казаться, что он снова слышит их голоса. В этот миг грань между явью и вымыслом размывалась, и подобно современному человеку, смотрящему увлекательный фильм, он словно погружался в иную реальность, не отдавая себе отчёт, что всего лишь увлёкся игрой воображения.

Наверно поэтому для тати, как и для любого жителя Та-кимет не было особой разницы, где живет его сущность, в воображаемом или реальном мире. Вследствие чего рисунки, плотно испещрившие каменные стены гробниц, являлись не предметом искусства, как мы склонны считать сегодня, а представляли собой волшебную двери в иные миры. Нанося на гранитные плиты воспоминания своей жизни, тати верили, что их «двойники» выполненный в виде изображений будут жить вечно.

***

Несевбитти прислушался. Раньше сложносочиненная речь тати приносила ему безмерное удовольствие. Ему казалось, что именно из этих зыбких ожерелий смыслов и ткала богиня Маат незримую гармонию миропорядка, но сегодня, когда голоса Богов перестали даваться ему нужные пояснения, и марионетке во всем пришлось разбираться самолично — через призму нового понимания суть этих бесед показалась ему пустой и бессмысленной. Несевбитти отчетливо осознал, что тати всегда беспокоило только две вещи: богатство и бессмертие, и обе они в конечном счете сводились к простому вопросу: сколько своих сокровищ состоятельному тати удастся перенести в мир «двойника».

Подавленный новым открытием, Несевбитти не нашёл в себе силы, чтобы выйти к собранию, и, поэтому большую часть беседы прослушал из-за ширмы.

***

— Двойник Джедеру становится явным! — хвастался один из достойных…

Стоит упомянуть, что, несмотря на тысячелетнюю историю, в лингвистическом смысле цивилизация Та-кимет была ещё очень молода. Также как малые дети в совсем юном возрасте или представители диких народов, ее обитатели, не использовали в своей речи местоимения личного характера, такие как «я» «ты» «она», а вместо этого заменяли их многочисленными именами собственными, степенями родства и принадлежностью говорящего к социальной группе: ниуту, тати или человеко-бога, поэтому для знатока местного диалекта не представляло труда определить, что говорящий нахваливает ни какого-то там постороннего Джедеру, а себя самого.

— …дело в том, что вабу добавил ещё два рисунка! — продолжал говорящий.

Хвастливого мужчину звали Джедеру. Он был высокого роста, с черным как плод смоковницы цветом лица, на контрасте большой белой бородой, орлиным носом и густо накрашенными глазами. Джедеру являлся представителем древнейшей в Та-кинет династии тати, председательствовал в совете, был баснословно богат и очень любил этим хвастаться.

— На этих рисунках изображены сто пятьдесят шесть коров и четыреста два верблюда, говорил он самозабвенно, — все те дары, что наградил Джедеру великий дом Пер-а по возвращению из похода к четвёртый порогам!

— Сто пятьдесят шесть коров и четыреста два верблюда в камне стоят целого состояния! — восхитился один из слушателей.

Впрочем, все остальные были поражены не меньше. Да и было от чего. Стоимость подобного количества обычных коров и верблюдов на рынке Та-кимет, итак, была высока, а уж стадо, изображённое в камне, и вовсе стоило баснословных денег. Разница в цене между живым прототипом и его изображением объяснялась не только сложностью изготовления рисунков, но и тем, что в отличие от живых, нарисованные верблюды, коровы и люди, должны были оставаться с хозяином вечно.

— Кроме всего прочего, — продолжал хвастун — Джедеру приобрел несколько двойников уважаемых вабу, что будут служить ему все времена!

Вабу, а по-просту жрецы, носители науки, медицины и искусства хоть и являлись в Та-кимет привилегированным сословием, но в отличие от тати не имели достаточно прав и богатств для создания собственных «виртуальных миров», поэтому, для того чтобы обрести бессмертие, были вынуждены пристраивать своих двойников в локации наиболее уважаемых тати. Посредством таких отношений, возник и развился целый рынок торговли, где известные мастера и целители продавали свои бессмертные аватары.

— Но достаточно ли большой мир у «двойника» Джедеру, чтобы принять столько жителей? — язвительно заявил другой честолюбивый тати, которому богатства прочих никогда не давали покоя.

Вопрошавшего звали Небсети, и он недолюбливал Джедеру не только за его чрезмерное самомнение и бахвальство, но за его бесконечное алчность и безмерную жадность. Небсети был самым молодым из тати и еще не успел совершить священного путешествия, поэтому, в сравнении с остальными, его доходы были весьма скромны. Впрочем, чувство зависти, которое, как известно, растет пропорционально знакомству с богатствами прочих, мучило его все сильнее. Небсети завидовал каждому, и, как у любого завистника, у него не оставалось иного способа потягаться с источниками своей зависти, кроме как подмечать и высмеивать их недостатки. Недавно Небсети услышал, о том, что пер-джет Джедеру непропорционально мал по отношению к его богатству и решил использовал эту колкость, чтоб задеть хвастуна.

Прежде, чем что-то ответить, тати долго прислушивались. В эти мгновения, многочисленные голоса советников давали им свои наставления. Джедеру следовал тем же правилам. Выдержав паузу и получив руководство к действию, он наконец произнес:

— Новая гробница Джедеру в долине царей ждёт окончания работ не позднее месяца Атира. По размерам она будет больше пер-джет Эхнотека!

«Больше пер-джет Эхнотека!» — собрание ахнуло, ведь каждый знал как огромны были погребальные покои этого архаичного тати. Эхнотек прославился тем, что потратил все свое состояние на вымышленные миры, полностью позабыв о реальном, и в итоге умер в сплошной нищете.

Впрочем, Джедеру — не был мечтателем. В обоих мирах он стоял достаточно прочно: одной ногой опираясь на связи и богатства реального мира, другой на искусство и традиции загробного, поэтому участь подобная Эхнотеку ему не грозила. Но ответ предводителя тати не удовлетворил задиру. У молодого Небсети имелось всего два советника, один из которых был хитер, а другой проницателен.

— Примите глубочайшие поздравления от Небсети и его «двойника», уважаемый Джедеру, — смазал он свою грядущую издевку щепоткой лукавой лести. — Небсети в высшей степени восхищён такими богатствами, но Небсети хотел бы заметить, что решение Джедеру — источник огромного риска, — в этот момент тати притихли, а глаза оратора в преддверие новой колкости сделались хитрыми. — Небсети желает напомнить достопочтенному, что не далее, как на прошлой неделе, еще две гробницы в долине царей оказались разграблены. То, что грабители выбрали пер-джеты самых богатых и знатных тати — это, увы, не ново, но то, как они повели себя в их покоях — беспрецедентный случай. На этот раз пострадали не только предметы ритуала и погребальная утварь, но и настенные росписи. После посещения грабителей, двойники обитателей этих миров практически не видны, — по собранию прошел гул. — Как это не прискорбно сообщать, еще два визиря прошлого сделались пылью пустыни, — закончил он якобы философски, но больше с прицелом по самолюбию оппонента.

Надо отдать должное Джедеру, тот выдержал выпад в свой адрес достойно. Ни одна морщина не дрогнула на лице предводителя тати, что нельзя было сказать о иных присутствующих. Собрание заметно зашевелилось, поскольку озвученная Небсети проблема касалась каждого. Все вдруг отчетливо ощутили, что кропотливо выстраиваемый ими мир вечности имеет под собой вполне себе очевидный изъян.

— Надо немедленно поймать и покарать виновных! — взбудораженная своими «советниками», воскликнули первая половина собрания.

— Надо нанять больше стражи! — потребовала вторая.

— И то, и другое — напрасная трата времени! — раздался единственный голос.

Внезапно собрание замолчало. И определив, в несогласном с большинством обычно молчаливого тати Хеферу, пристально на него воззрилось. В отличие от других членов совета это был весьма странный тати. По большей части времени он пребывал в молчании, никогда не торопился с выводами и оскорблениями, не хвастался, был сдержан и последователен в высказываниях, и, кроме всего прочего, старательно избегал глупых споров — иными словами, являл собой тот благочестивый тип мудреца востока, к которому мы привыкли сегодня, и к которому в те стародавние времена общество еще не имело сакрального расположения. Впрочем, на этот раз острая тема всеобщего диспута поколебала даже его стоический дух, и он в сердцах произнес:

— Древние цари размышляли также: усилить охрану, нанять больше стражи, но, где теперь их гробницы? — задался он риторическим вопросом и тут же родил ответ: — Стоят пусты и разграбленные. Великие имена забываются нынче, и вечность отвергает их, а дело все в том, — Хеферу сделал нравоучительную паузу, — что те самые стражи, которым мы поручаем охрану, нас же и грабят.

Словно шум водопада на четвёртом пороге, гул возмущения прошел по собранию. Когда эмоции взяли верх, тати перестали слушать своих «советников» и превратились в такое же шумное сборище, как и стадо крикливых павианов. Большого труда стоило предводителю «мудрецов» угомонить это лишившееся внутренней дисциплины собрание.

— Тише-тише! — призывал к порядку Джедеру множество раз подряд, пока самые громкие не взяли себя в руки. В тот самый миг пока другие увлеклись перебранкой и руганью, «советники» Джедеру надоумили его, использовать ситуацию в собственных интересах. Так, переключив внимание тати на личность Хеферу, Джедеру мог добиться того, что все окончательно позабудут прокол с его недостроенной гробницей.

— Замечание, уважаемого Хеферу воистину справедливо! — начал он, когда «мудрецы» наорались и их голоса потихоньку стихли, — Но, что делать дальше? Не предлагает ли уважаемый тати перестать нам строить гробницы?

Два десятка пар глаз старцев, воззрились на Хеферу через прищуры век, словно через щели в кладке гробниц. Их взгляды были испытывающие неприветливы, поскольку за отказом от строительства загробных миров автоматически следовал отказ от вечной жизни, а следовательно низводил всех собравшихся до уровня простого ниуту.

Оратор был готов к подобной реакции, и, смерив своих оппонентов внимательным взглядом, с долей иронии заявил:

— Хеферу не предлагает забыть двойников. Хеферу лишь кажется, что тати напрасно выпячивают на показ свои богатства.

— Что достопочтенный тати имеет ввиду? — уточнил Джедеру, который в этот миг вновь почувствовал себя уязвленным.

— Все тати постоянно хвастаются о своих пер-джет, — ответствовал собеседник. — Рассказывают сколько богатства перенесут в мир двойника, а злые языки разносят эти сплетни по Та-кинет. Так чему же теперь удивляются хвастливые тати, если каждому грабителю известно, где хранятся самые большие богатства востока?! — говорящий пристально изучал каждого. — Будь Хеферу начальником стражи, ему б тоже вскружила голову мысль о несметных сокровищах под боком.

Собрание взорвалось.

— Это неслыханно! Предатели! Тати должен немедленно отказаться от собственных слов! — недовольные голоса множились.

— И все же, что конкретно Хеферу предлагает? — несмотря на стоящий шум, Джедеру не терял самообладание.

— Лучший способ сохранить мир двойника не тронутым — это придать его забвение, — оратор не стал увиливать с ответом, и тем самым еще больше возбудил гнев старцев. — В отличие от большинства королей востока Хеферу собрался построить свою гробницу на отшибе, в месте, про которое никто не знает. Мудрый тати не будет проводить культ погребения, никто не придет к нему на могилу, и таким образом двойник Хеферу переживет прочих.

— Великие цари прошлого не для того строили пирамиды так высоко над землей, чтобы их засыпало песком, — озвучил общее возмущение Джедеру — Известно каждому, что, чем больше людей говорят об ушедшем, тем дольше живет двойник. Добровольно придать двойника забвению — непомерная глупость, достойная лишь ниуту!

— Как бы не были велики тати при жизни, им не удастся заставить своих современников помнить о «двойнике» вечно. Родятся новые люди, и деяния новых героев затмят деяния о прежних. Рано или поздно в живых не останется никого, кто бы помнил усопшего, — продолжил Хеферу, не взирая на общее негодование, — Со временем будут разграблены не только гробницы самых богатых, но и все прочие. И только та гробница, о которой по-настоящему забудут — простоит тысячу лет нетронутой. Пробыв в забвении тысячу лет, двойник обретет новый смысл. Люди будущего отнесутся к нему с той же заботой, как мы сегодня относимся к наследию времен древнего Устра. О таком двойнике, как о победившем тысячелетие, будет говорить каждый, его имя станет нарицательным символом вечности и тогда…

Пожалуй, продолжи Хеферу в подобном ключе свою речь и дальше, и собрание бы в конце концов вышвырнуло бы неугодного оратора на улицу, но он не успел закончить. Словно предвосхищая всеобщее негодование, в зал ворвался двухметровый начальник стражи гиксос Сатострат и громогласно воскликнул:

— О достопочтеннейшие визири, да прибудут ваши двойники видимыми покуда сияет луна и солнце! — он опустился на одно колено. — Сатострат нижайше кланяется и приносит свои извинения за внезапное вторжение, но события, которые привели начальника стражи сюда, не терпят никаких отлагательства.

— Что случилось, возвышенный из ниуту? — за всех сформулировал Джедера общий вопрос.

— Плохие новости, о достойнейший! — произнёс он, тяжело дыша, — в провинции Та-Кисет разразилась гражданская война! Многие номы в огне.

— Война?! — ахнули тати разом. Слово «война» не звучало под этими сводами столетиями, поэтому принесенная стражником весть казалась тати просто немыслимой.

— Что же произошло?

— Говорят, что наместник потерял голоса! — произнес Сатострат, пугаясь собственных слов. В этот момент в залу ввели некого человека. Несевбитти за ширмой вздрогнул.

— Нам удалось поймать одного из зачинщиков мятежа, — продолжал гигант. — Говорят, этот несчастный прибыл в столицу сегодня ночью, дабы совершить беспрецедентное кощунство! — гиксос толкнул заключенного в спину.

— В чем же вина этого человека? — продолжил допрос верховный тати.

— Мятежник собирался поджечь храм богини Маат! — последовал ошеломляющий ответ.

Казалось, что Джедеру не только ни разозлился, узнав цель мятежника, но и проявил внезапное любопытство.

— Имя? — произнес он, обращаясь к допрашиваемому.

— Капи.

— Скажи, Капи, воссоединился ли твой отец с двойником? — продолжил верховный тати неожиданно миролюбиво.

— Уже давно! — ответил тот спокойно.

— И отец «говорит» с Капи?

— Говорит! — подтвердил заключенный.

— Разве отец Капи, а также отец отца и их отец не были добропорядочными ниуту?

— Были.

— Так как же эти добропорядочные граждане могли повелеть поджечь храм своему потомку?

— Это не они.

Джедеру был озадачен.

— Тогда назови имя негодяя, который сподвиг Капи на подобную дерзость!

— Это ребёнок!

Джелеру рассмеялся, а Несевбитти за ширмой затрясся мелкой дрожью.

— Как же так, — произнес тати насмешливо, но в голосе слышалось недоумение. — Разве ребёнок способен говорить? — прежде всего он обращал свой вопрос к другим членам собрания, и те послушно замотали головами, отрицая такую возможность. — Известно каждому, — подитожил Джедеру воодушевившись поддержкой тати, — ребенок может лишь слушать, а не давать советы. Возможно тут дело в другом! — Джедеру улыбнулся, — Испугавшись наказания, Капи что-то напутал?

— Нет, Капи не ошибался! — голос мятежника вдруг окреп, плечи гордо расправились.

Джедеру поморщился.

— Ну хорошо! Что же Капи сказал этот, так называемый ребенок?

— Сначала ребенок сказал Капи так: — мятежник оживился, — «После смерти тати их двойники живут вечно, а двойники ниуту бесследно исчезают. Это несправедливо!»

— Что же ответил Капи?

— Капи согласился!

По собранию прошел недовольный гул.

— Что потом?

— Следом ребенок утешил: «Капи не должен отчаиваться. Наступит тот день, когда камень разъест песок, пирамиды рухнут, и даже самые крепкие гробницы будут разрушены, а значит бессмертным двойникам тати уготовлена та же учесть, что и всем остальным жителям Та-кимет — бесследное исчезновение…» — на секунду обвиняемый замешкался, видя какое количество разъярённых глаз, направлено на его персону.

— Дальше! — вывел рассказчика из оцепенения Верховный тати.

Джедеру также начинал нервничать, поскольку слова наглеца напоминали ему слова, незаметно покинувшего собрание Хефера. Сейчас Джедеру наблюдал его пустое место и это ему очень не нравилось.

— Дальше ребенок научил Капи, как можно достичь истиной вечности.

— Как это сделать?

— Как оказалось, сделать это намного проще, чем построить гробницу… — рассказчик не спешил с ответом.

Недовольный гул продолжал нарастать.

— Говори! — раздражался Джедеру.

— «Чтобы двойник Капи жил вечно,— сообщил приглушенно Капи, — надо совершить поступок, настолько возмутительный, что он не сойдет с уст даже через тысячу лет!»

— Какой вздор! — воскликнул Сатострат, и хотел было дать оплеуху юноше, но Джедеру остановил его жестом.

— Ребенок повелел Капи сделать ужасное богохульство, почему же Капи согласился?

— Страх исчезнуть гораздо сильней! — твердо ответил мятежник.

Джедеру пристально смотрел на преступника. Он размышлял, что речи его по какой-то загадочной причине очень похожи на речи Хефера, а значит все происходящее напоминает заговор. — И куда девался этот своенравный тати? — задавался он одним и тем же вопросом, шаря глазами по собранию, когда мятежник вдруг сообщил.

— Но это еще не все! — взгляд Джедеру вновь обратился к рассказчику, — прямо сейчас ребенок опять говорит.

— Что же? — увлекшись поиском Хеферу, Джедеру сделался рассеянным.

Ребенок говорит: «если Капи желает обрести бессмертие, то более не в праве мешкать…»

— Что Капи имеет ввиду? — Джедеру только-только стал догадываться, куда клонит его оппонент, когда тот, ловко вырвавшись из-под сильной руки Сатострата, уже мчался на встречу к верховному тати.

В руке у юноши блеснул потаенный клинок. Шаг, другой. Последовал сильный удар…

***

Джедеру не случайно являлся верховным тати. На эту должность его привела не толко мудрость «советников», но и сила и ловкость могучего тела. Несмотря на то, что он не предал последним словам мятежника надлежащего значения, в дальнейшем он все четко понял, и его реакция была молниеносна.

Верховный тати вытер клинок. Преступник лежал в луже крови. Для мятежника все было кончено.

— Кто же руководит восстанием? — лицо Джедеру переполнилось гневом, когда он бросил свой недовольный взгляд на нерасторопного начальника стражи.

От ужаса черное лицо Сатострата стало еще чернее.

— Говорят, во всем виноват «ребёнок»… — начальник стражи с трудом подбирал слова.

Он хотел еще что-то добавить, но внезапно от куда-то сбоку послышался сильный шум. Ширма с грохотом обвалилась, и вслед за ней на пол упал Несевбитти. Глаза человека-бога были закрыты, кажется, он пребывал без сознания.

3.

Слуги принесли тело Несевбити в большой церемониальный зал и положили на украшенный драгоценными камнями постамент, который в иные времена мог служить также местом жертвоприношений. Не зная, что делать со своим господином дальше и не имея других распоряжений, они растерянно отступили, а вскоре один за другим украдкой покинули помещение. Тело марионетки осталось лежать на холодном столе и в таком положении прибывало минут десять. Наконец холод гранита сделал своё дело, Несевбити замёрз и проснулся.

Источая едкий запах животного жира, по периметру зала горело множество факелов. Их неспокойный свет метался между колонн, освещая лишь основания ближних рядов, верхняя часть и колонны, стоящие сзади скрывались во мраке. В глубине капала вода, шипело масло, казалось, что кроме марионетки здесь нет ни единой души, но Несевбитти знал наверняка: ребенок прячется там, в темноте, и, как и ему самому, ребёнку сейчас очень страшно.

Несевбити решил пожалеть малыша, но в тот же миг осознал, что его новый друг отнюдь не так прост и беспомощен, как ему показалось сначала. В отличие от Несевбити — опустошённого сосуда эманации Хора, малыш обладал великой магией хэкау.

Подобно караванам, следующим из Та-меху в Та-шемау и обратно, ребенок мог одной силой мысли перемещаться по всей обозримой Атумом земле Та-кенета, а при желании заглянуть за ее пределы, в Та-кисет, земли хеттов или даже земли Великого Ура. Подобно же сес-кедут, что день ото дня смотрит в старые книги и видит в них дни былые, ребёнок мог беспрепятственно проникать в прошлое. Для этого он не нуждался ни в разговорах с картинами, ни в чтении текстов, ни в наблюдении статуй, достаточным было лишь плотно закрыть глаза, и в то же мгновение перенестись куда пожелаешь, к примеру, во времена древних царей, что построили пирамиды.

С той же непринуждённой легкостью ребёнок мог видеть и завтрашний день: отправиться к истокам великой реки Хэпи, куда много лет спустя приведут свои быстроходные корабли завоеватели Птолемеи, заглянуть за пределы пустыни, посетить отдаленные оазисы и храмы. Способности эти казались марионетке достойными самого Атума, но, несмотря на подобную величайшую сокрытую в них силу, в настоящий момент ребенок был бесконечно несчастен.

Марионетка решил разузнать, о чем же скорбит его маленький друг, и тот с удовольствием поделился с ним этой скорбью. Слезы потекли из глаз Несевбитти, когда он узрел видение. Некто из приближенных Пер-а подошел к его драгоценнейшему отцу и поднял руку на воплощение самого Унн-уфру – бога на земле. В руке у убийцы блеснул острый нож и, словно в легенде про вероломство богов, отец его пал, сражённый предателем. Испытывая отвращение и страх, прежде всего Несевбитти зажмурился, но затем, осмелев, взглянул в беспокойное лицо убийцы, и — о ужас — тут же его узнал! Словно тысяча стрел, нестерпимая боль пронзила юное сердце — с руками по локоть в крови перед ним возвышался самодовольный Джедеру.

Кажется, это случилось давным-давно или может не с ним, или в старой сказке — Усир позабыл ту историю, но теперь этот гадкий малыш ему все напомнил. Несевбитти не смог совладать с причиненной видением болью. В порыве гнева и отчаяния он начал ругать малыша по чем зря, а тот, чуть услышав крик, еще глубже забился в свой отдаленный угол и потихоньку плакал.

Когда Несевбитти понял, что погорячился с упреком, то попросил малыша возвратиться, но вместо ребенка из темноты появилась иная фигура…

Когда фигура приблизилась, марионетка узнал в подошедшем прислужника храма Маат, старого наставника Несевбитти ваба Тоту. Тонкая ухоженная бородка, густо накрашенные глаза, пухлые пальцы рук в изящных перстнях и браслетах, красивая расшитая золотыми нитями галабея — все в образе священнослужителя было проникнуто благочестием. Впрочем, под налетом святости и двойным макияжем скрывалась некая застарелая болезнь, которая не позволяла старику двигаться быстро и, кроме того, делала цвет лица и рук желтовато-серым. Но, хоть лицо и казалось болезненно бледным, глаза, как и прежде лучились глубокой мыслью.

— Почему Несевбити здесь? — пожаловался марионетка наставнику. — Разве Усиру нужна помощь хэкау?

После произошедшего в тронном зале, он поклялся более никому не рассказывать о потерянных голосах и не готов был открыться и Тоту. Вместо этого он притворился, что совершенно не понимает, как здесь очутился.

— Пусть Пер-аа не корит себя, за то, что потерял голоса — спокойно произнес жрец, назвав Несевбитти его тронным именем.

Юноша ужаснулся. Жрец знал! От стыда и отчаяния юноша хотел убежать, но Тоту остановил его.

— Тише, тише, не бойся! Тоту поможет! — Вместо осуждающих взглядов, которыми, награждали его Джедера и иные тати, жрец подарил юноше ласковую улыбку.

— Тоту знает? — спросил Несевбитти удивленно.

— Конечно же Тоту знает, — жрец примостился рядом. — Иначе зачем Несевбите здесь быть?

Несмотря на серьезность момента, глаза учителя улыбались. Кроме желания подбодрить ученика, было в лице наставника и нечто торжественное.

— Сегодня Тоту откроет Пер-а сокровенную тайну, — начал он тихим, но завораживающим тоном. — Тоту покажет наследнику иероглифы, которые помогут Усиру узнать нечто важное!

Произнеся эту речь, Тоту показал первый.

— Несевбити никогда не видел подобное! — испытывая трепет и смятение перед волшебными рисунками, которые, каждый раз оживая, рассказывали ему что-то новое, марионетка уставился на изящный источник мудрости с благоговением. — Что оно означает?

Завладев вниманием ученика, жрец выдержал паузу. Внезапно взгляд его сделался властным, и, повернувшись к стройным рядам колонн, уходящих вдаль, он громко и отчетливо произнес.

— Этот иероглиф обозначает ребенка, что прячется там в темноте за колоннами!

***

Несмотря на то, что ребенок доставлял марионетке одни неприятности, Несевбитти чувствовал с ним прочную связь. Проведя много часов вместе, они загадочным образом сблизились, поэтому марионетка твердо решил, что будет скрывать ребёнка во что бы то ни стало. Поначалу это, казалось, несложно — никто из окружающих не замечал малыша, но, когда мудрый жрец прямым указанием своего перста, раскрыл его точное местоположение — ситуация коренным образом изменилась.

Услышав слова собеседника Несевбите вздрогну. Признаться о подобном повороте событий он даже не думал. Он ещё мог предположить, что Джедеру или другие тати расскажут жрецу о потерянных голосах, но каким образом Тоту узнал о ребёнке — о котором Пер-аа уж точно вообще никому не рассказывал — казалось ему неразрешимой загадкой. Теперь он был как облупленный перед своим наставником. Оставалось только гадать, как поступит этот властный господин, обладающий его сокровенным секретом. В это мгновение марионетка почувствовал, как, будучи окончательно раскрытым, малыш приник к холодному полу и затаил дыхание.

— Не бойся, Пер-аа, жрец не тронет ребенка, — предвосхищая опасения Несевбитти произнес старец. Марионетка отвёл глаза в сторону, но Тоту добавил настойчиво: — И не стоит делать вид, что Несевбитти не понимает, — наконец он поймал взгляд наследника. — Жрец знает, что сегодня Пер-аа впервые встретил ребенка и именно по этой причине Пер-аа оказался здесь, в храме великой богини!

Дальше таиться было бессмысленно. Собеседник знал о случившемся много больше, и, кажется, собирался помочь.

— Но откуда вабу известно? — спросил его юноша.

— Любой, кто теряет голоса, непременно встречает Ребенка! — таков был ответ.

Ваб был очень спокоен, но юношу поразили слова жреца до глубины души.

Получается, Несевбитти такой не один? Получается, есть и другие? Возможно, жрец сам потерял голоса однажды и сделался, как Несевбити, изгоем. А может быть это ловушка?

Несевбитти поглядел на собеседника очень внимательно. Добрые глаза, болезненная улыбка — последнее время они мало виделись, но в детстве Тоту был очень добр к молодому наследнику.

«Кроме того, если жрец потерял голоса, то не может общаться с Маат. Как же он выполняет свои обязанности перед богиней? Знают ли об этом Тати? Или вабу скрывает правду? — марионетка напрягся. — Если все так, как думает Несевбитти, стоит немедленно доложить об измене!»

Несевбитти хотел было броситься вон, но вовремя вспомнил, как поступили с ним тати, узнав о потерянных голосах. Признаться, бежать было некуда.

— Что означает второй иероглиф? — спросил он, пытаясь скрыть свою подавленность.

Жрец улыбнулся. В руке у него оказалась другая картинка:

— Чтобы рассказать Несевбитти о новом иероглифе, нужно, чтоб наследник полностью повиновался.

— Несевбитти попробует… — нехотя вымолвил марионетка. Он догадался, что вабу задумал неладное, что следующим шагом Тоту нанесет еще больший удар по представлениям молодого Пер-аа, и тогда прежний мир марионетки окончательно рухнет. Но также он понимал, что кроме Тоту никто ему не поможет. Жрец единственный, кто был посвящен в его тайну. В конце концов Несевбитти решил уступить, но, как только озвучил свое решение, в момент пожалел…

— В таком случае Несевбите придётся заставить ребенка немедленно появиться! — жёстко заявил Тоту.

— А без этого никак? — взмолился марионетка

— Никак! — вабу был непреклонен.

Несевбитте глянул на вабу взглядом полным мольбы и смятения, но не встретил ни грамма сочувствия. В этот момент вабу смотрел в темноту так пронзительно и истово, словно видел там не ребенка, а самого Атума. И это незримое присутствие великого Бога заставило марионетку сдаться.

Для того чтобы выполнить просьбу жреца, он лёг на постамент, закрыл глаза и попробовал расслабиться. Поначалу весь мир погрузился во тьму и лишь спустя много долгих секунд в конце темноты появился свет.

***

Ребенок перестал плакать и выглядывал из-за колонны. Сейчас в его душе попеременно сменялись, то любопытство, то страх, заставляя, прятаться и появляться снова. В очередной раз высунув голову из укрытия, он различил в свете факелов две белых фигуры.

Первая принадлежала юноше, с бледной кожей облаченного в роскошные одежды, который лежал на большом каменном постаменте, и, казалось, не подавал признаков жизни. В отличие от других людей, этот человек не вселял в малыша страх. Ребёнок испытывал к юноше чувство жалости или трепетного участия. В иной раз он смог бы даже ему довериться, но сейчас юноша был слишком слаб. Даже при сильном желании он не способен был защитить ребёнка, а значит был малышу бесполезен. Кроме того, малыш знал, что в глубине души юноша стыдится своего маленького друга, а стало быть, как и другие, таит для него угрозу. Минутою ранее юноша без зазрения совести выдал их общий секрет постороннему, большому грузному господину, что стоял сейчас рядом, и даже не обратил внимание, что тем самым нанес малышу глубокую рану.

К господину в одеждах священнослужителя ребенок также не испытывал страха. Вглядываясь в его добрые спокойные черты лица, он верил, что жрец не обидит. Малыш готов был открыться ему, но та природная осторожность, к которой приходишь однажды, как следует оступившись, не позволяла ему сделать шаг первым.

Словно предчувствуя наперед эти сомнения, священнослужитель сам поспешил малышу на помощь. Властным движением он приказал ему выйти на свет и, ощутив ободряющий взгляд старшего, малыш подчинился.

Жрец долго изучал малыша. Наконец лицо его прояснялось.

— Несевбитти все еще хочет узнать тайну второго иероглифа? — произнес он довольный увиденным.

Ребенок кивнул.

— Тогда посмотри сюда! — жрец перстом указал на юношу, лежащего на постаменте и с гордостью, поднял вверх табличку. — Новый иероглиф обозначает этого человека и называется «Ты»!

4.

Несевбитте приподнялся на локтях и начал вращать головой во все стороны. Ребенка нигде не было.

— Куда вабу дел ребёнка? — воскликнул Пер-аа. Забота о малыше казалась ему самым важным делом на свете.

Вместо ответа Жрец прикоснулся к его груди.

— Ребенок теперь вот здесь, — он указал на то самое место, где билось сердце. — Теперь, когда Несевбитти познал своего ребёнка, Пер-а может использовать третий иероглиф, имя которому «Я», — жрец достал третью табличку. — В тот момент, когда Несевбитти произнесет «Я», то будет знать, что обращается к малышу, ребёнок же, говоря «Ты», знает, что обращается к Несевбитте.

— У вабу есть свой ребенок? — спросил Несевбитти, пытаясь побороть волнение.

Тоту кивнул. Догадка марионетки была верна.

— Что делает этот ребенок сейчас?

Лицо вабу наполнилось умилением, словно он наблюдал за детьми в дворцовом саду:

— Ребенок сейчас играет!

— Во что же играет ребенок вабу?

Умиление только росло.

— Сейчас он пытается помочь малышу, что пришел сюда впервые, — старик улыбался и морщины на его лице формировали некое подобие рисунка иероглифа из его табличек.

Несевбитти догадался, что речь идёт о его собственном ребенке, но от этого беспокойство только усилилось.

— Несевбитти хочет спросить, — он оглядел себя с ног до головы — Руки Пер-а чисты от крови, тело не в ссадинах, но «я» словно страдает от боли! Что же «я» чувствует?

— Это чувство называется «страх». Страх появляется вместе с ребёнком, и покуда ребенок жив, никогда не исчезнет!

— Но как успокоить ребенка, как сделать так, чтобы «я» перестал боятся?

— Ребенок должен играть! Лишь когда он играет, то забывает свой страх, лишь тогда он забывает о смерти.

— О смерти? — Казалось, что Несевбитти слышит это слово впервые.

— О смерти! — подтвердил вабу. — Обретя свое «я», ребенок поймет, что все в этом мире конечно.

Узнав нечто новое, такое что делало Несевбитти очень больно, он впал в крайнее смятение. Он закрыл глаза и узрел видение, в котором его жизнь предстала пред ним посредством одной аналогии.

Несевбитти был рыбой. Река несла его гладкое блестящее тельце внутри косяка из таких же, как он гладких белых рыбок, в потоке, по заведомо выбранному маршруту. Жизнь в потоке была беззаботной поскольку подчинялась простому незамысловатому правилу, «хочешь, чтоб все с тобой было в порядке — держись ближе к центру!» Следовать этому правилу не составляло труда. Надо было лишь делать то, что делают остальные, и, соблюдая его, Несевбитти не знал бед. Пребывая в потоке, он никогда не мыслил себя отдельно, ни от других рыб, ни от самого потока — он вообще никогда не думал о себе, как о чем-то обособленном. Поток был частью его самого, а он — частью великой общности, что объединяла все сущее на земле. Здесь было неважно, что одни рыбы сменяли других: рождались, старели, умирали — сам поток никогда не менялся и, поэтому ничего не знал о смерти. Но однажды случилось страшное. Из глубины вод поднялась большая волна, рассекла косяк надвое, выхватила Несевбитти из середины и потащила на мелководье. Волна захватила его, сбила с толку, так, что он на время даже потерял сознание. Когда Несевбитти-рыба очнулся, вокруг все переменилось. Первое, что он увидел — свое рыбье тельце, неспешно качающееся в стоячей воде лагуны. Вокруг не было ни души. Движение прекратилось. Мир застыл в неизменной форме. Оказавшись в одиночестве, Несевбитти впервые понял, что существует. Осознание это пришло не от чувства великой свободы, а от страха за собственную жизнь. Вокруг мелководья блуждало множество хищников, и здесь ему угрожала опасность.

Подобная аналогия, между сегодняшним днем и его прежней жизнью, сильно расстроила Несевбитти. Сидя на камне в огромном зале, он чувствовал себя жалкой рыбой, оторванной от косяка, от племени, от Дома, выброшенной на мелководье в неизвестность без опоры и поддержки. Вместо опеки богов и предков, что каждый день награждали свыше ценными наставлениями, у него остался только ребенок. Но Ребенок сам нуждался в заботе. А кто позаботится о Несевбитти?

— Прошу, вабу, сделай так, чтоб голоса вернулись! — поддавшись нахлынувшим чувствам, марионетка заплакал.

Тоту взглянул на юношу с осуждением, так, словно, тому предложили все сокровища мира, а он был готов променять их на жалкую безделушку, но Несевбитти продолжал причитать и плакать, и Тоту подчинился:

— Хорошо! — произнёс он в расстроенных чувствах и показал Несевбитти бутылку. — Здесь жидкость, выпив которую, марионетка вернет голоса, и продолжит жить так, как жил прежде… в забвении, — при этих словах Несевбити встрепенулся, потянулся своими дрожащими руками к глиняному сосуду, но в последний миг был остановлен. — Прежде чем «ты» это выпьет, Тоту должен предупредить! — лицо вабу сделалось очень серьезным. — Как только уста Несевбитти коснутся напитка и горечь нектара обожжет его внутренности, «ты» позабудет все то, чему обучал его мудрый наставник.

— Если исчезнет страх — это все, что «я» нужно! — в отчаяние Несевбитти выхватил у жреца бутылку и сделал глоток.

— Но вместе со страхом исчезнет Ребенок! — в сердцах выкрикнул вабу, не успев предупредить юношу.

— Несевбитти не желает этого, — произнес юноша, но было уже поздно...

Раньше Несевбитти никогда не задумывался о том, что кто-то может исчезнуть. Он мог обратиться к любому «ушедшему к предкам» лишь поглядев на его портрет и тот оживал перед взором, но теперь, когда голоса больше не звучали в его голове, а статуи не оживали от одного только взгляда, потеря близкого человека могла означать нечто большее. Раньше марионетку не заботило, как относятся к нему люди. Он не испытывал ни симпатии, ни любви. Он был лишь сосуд, наполняемый волей богов и предков. Сейчас же многое изменилось. Вместе со страхом и, словно в противовес ему, пришло новое чувство, которое, напротив, вселяло многие силы. Вместе со страхом оно составляло особенное единство. Перед тем, как Несевбитти успел позабыть себя, жрец показал ему новый иероглиф, сообщив, что чувство, что отражает заботу о ребенке и страх его потери, называется «любовью»! В тот же миг Марионетка понял, что не готов это все потерять, но было поздно. Далеким эхом послышались первые голоса...

5.

Дверь отворилась и размашистой походкой в залу проследовал Джедеру. Когда он только появился, на его устах гуляла надменная улыбка, но, стоило ему разглядеть жреца рядом с марионеткой, улыбку сменила яростью. Визирь сразу же догадался, о чем говорили в его отсутствие эти двое.

— Вабу не стоило здесь появляться! — зашипел он, мгновенно приблизившись и сдавил крепкими пальцами горло растерянного священнослужителя.

При виде разъяренного тати, возвратившиеся к марионетке словно из неоткуда, голоса ринулись наперебой убеждать его повиноваться, и, как и раньше, внемля их советам, марионетка безропотно подчинился. Он застыл на месте, равнодушно наблюдая за тем, как визирь расправляется с наставником. Так продолжалось секунду другую, казалось, все разумное, формирующее свободу воли в индивидууме, полностью покинуло его тело, но затем среди двух десятков других голосов марионетка услышал знакомый голос. Этот голос был самым тихим из всех, но и самым желанным. Он принадлежал ребенка. «Обычно малыши не говорят, а только слушают» — вспомнил он слова Джедеру, но этот был необычный малыш и необычный случай!