В объятиях соблазна
Пролог
Марко
Венеция, Италия, 1815 год
Я стоял у окна, вглядываясь в сгущающиеся сумерки, и крепко сжимал в руке бокал с вином. Беатрис, чертовка, даже с того света умудрилась спутать мне карты. Столько лет я верно служил ей, управлял борделем, исполнял все прихоти. И что в итоге? Все досталось какой-то племяннице из Англии, о которой я знать не знал.
Элизабет Эштон… Само это имя будило во мне глухое раздражение. Очередная чопорная англичанка, понятия не имеющая о настоящей жизни. И эта девица – наследница Беатрис? Хотел бы я знать, чем она заслужила такой подарок судьбы.
Допив вино, я швырнул бокал в стену. Он разбился с жалобным звоном, и рубиновые капли потекли по старинным обоям. Что ж, Беатрис, ты неплохо пошутила напоследок. Но рано радоваться. Я верну себе то, что принадлежит мне по праву.
Ухмыльнувшись, я представил, как мисс Эштон переступит порог Палаццо Контарини. Воплощенная британская добродетель – здесь, в обители порока! Боюсь, бедняжка не готова к тому, что ее ждет. Такого не выдержит даже видавший виды гуляка.
Я хорошо знал этот сорт женщин. Зажатые, хрупкие создания в броне приличий и морали. Трепетно оберегающие свою драгоценную честь. Одно дуновение скандала – и они разлетаются вдребезги, как хрустальные фужеры.
Что ж, придется мисс Эштон на своей шкуре узнать, каково это – когда твое доброе имя полощут на всех углах. Весь высший свет будет шептаться о юной англичанке, явившейся в Венецию предаваться порокам. Двери приличных домов захлопнутся перед ней. Женихи отвернутся. И гордячке не останется ничего другого, как бежать домой, поджав хвост.
А если она вдруг окажется крепче, чем кажется? Что ж, у меня в запасе немало способов сломить упрямицу. И я не погнушаюсь ничем ради своей цели. В конце концов, у каждого есть своя цена. Даже у добродетели.
Я вышел на балкон, вдыхая влажный вечерний воздух. В нем смешались ароматы цветов и тления. Скоро здесь появится моя дорогая гостья. Наивная душа, что по доброй воле является в обитель порока.
Что ж, пусть явится. Я готов встретить ее со всем радушием. И мы еще посмотрим, кто выйдет победителем из этой схватки.
Занавес поднимался. Игра начиналась. И я намеревался стать в ней главным режиссером и исполнителем.
Глава 1
Элизабет
Соленый морской ветер трепал мои золотистые локоны, выбившиеся из-под шляпки, но я даже не замечала этого, вглядываясь вдаль, где в дымке тумана наконец показались очертания венецианского берега. Несмотря на перчатки, мои пальцы заледенели от волнения, судорожно сжимая поручни корабля. Голова шла кругом от мысли, что через несколько минут я ступлю на землю, которая отныне станет моим домом.
Позади остались родные, белые скалы Дувра, бессонная качка в тесной каюте и утомительная поездка в карете через всю Европу. Впереди ждала Венеция – загадочная, манящая, полная тайн и секретов, которые завещала мне тетя Беатрис вместе со своим палаццо. Теперь, когда ее не стало, я чувствовала себя героиней авантюрного романа, сбежавшей из чопорного Лондона навстречу приключениям и новой жизни.
От этих мыслей щеки мои вспыхнули, сердце затрепетало, подобно пойманной птице. Даже лимонный шелк дорожного платья, казалось, засиял ярче в лучах весеннего солнца.
Рядом послышался судорожный вздох – это Ханна, моя верная горничная и компаньонка, тоже всматривалась вдаль. На ее простоватом, но милом личике, обрамленном выбившимися из-под накрахмаленного чепчика русыми прядками, отражалась та же гамма чувств, что бушевала в моей душе: волнение, испуг, ожидание чуда. Скромное серое платье с белым передником казалось чужеродным пятном среди пестрой толпы на пристани
– Мисс Элизабет, это так красиво! – выдохнула она, сжимая мой локоть. – Я о таком и мечтать не могла… Дома совсем не похожи на наши, лондонские. А краски! Взгляните только!
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Сердце то замирало, то начинало бешено колотиться, гадая, что ждет меня в Венеции. Какие тайны хранят стены палаццо, которое теперь принадлежит мне? Почему тетя Беатрис завещала его мне? Что скрывалось за туманными намеками в ее последнем письме?
Я невольно улыбнулась, вспоминая наши с тетей долгие беседы в моей комнате, когда она приезжала в Лондон. Родители называли это сплетнями, но для меня то были уроки свободомыслия и здравого смысла. Именно тетя Беатрис научила не принимать на веру то, что диктует общество. Смотреть на мир своими глазами, отваживаясь быть не такой, как все.
– Будь умной и дерзкой, девочка моя! – смеялась она, когда я в очередной раз жаловалась на суровость отца или очередного жениха-зануду. – Мир принадлежит тем, кто умеет мечтать и не боится следовать за мечтой. А глупцы и трусы пусть подавятся своими сплетнями!
Тогда я еще не понимала, насколько бесценны эти уроки. Лишь оставшись без поддержки и совета любимой тетушки, осознала, как много она мне дала. Умение верить в себя и не сдаваться. Силу духа, помогающую выстоять против всех и всяческих правил. И дерзкую веру в лучшее, без которой я ни за что не решилась бы на побег в Венецию.
Теперь тетя Беатрис ушла навсегда, оставив по себе лишь письма и загадочное наследство. Мне больше не услышать ее звонкого голоса, не посмеяться вместе над несуразными женихами и вздорными кумушками. Но ничто не помешает сохранить ее в сердце – навсегда юную, дерзкую, полную надежд.
Я последую за твоей мечтой, милая тетя. Доберусь до истины, чего бы мне это ни стоило. И буду жить так, как ты меня учила – без страха и упрека, наперекор всем бурям.
Мать, конечно, такого бы не одобрила. Она всегда была воплощением кротости и послушания – истинная леди, безупречная жена и мать. Всю жизнь провела в тени отца, с улыбкой снося его чудачества и вспышки гнева. Даже свои мечты похоронила в угоду приличиям.
Лишь однажды, совсем девчонкой, я застала ее плачущей над старыми письмами. На полу валялись пожелтевшие конверты, исписанные незнакомым летящим почерком. Увидев меня, мать поспешно вытерла слезы и прибрала разбросанные листы.
– Ничего, милая, – слабо улыбнулась она в ответ на немой вопрос. – Просто вспомнилось кое-что… из прошлого. Мечты, которым не суждено сбыться.
Я была слишком мала, чтобы расспросить подробнее. Но с тех пор не раз думала – а была ли мать счастлива? Или всю жизнь прожила с душевной раной, по капле истекая несбывшимися надеждами?
Глядя на истерзанные письма, я поклялась, что никогда не повторю ее судьбы. Лучше рискну всем, кинусь в неизвестность, но не дам похоронить себя заживо.
Облокотившись на поручни, я вдруг вспомнила скандал, который разразился в нашем доме за неделю до отъезда. Досточтимый лорд Уинтерли, мой (уже бывший) жених, застал меня за чтением крамольной французской книжки о свободной любви и тому подобной ереси. Какой поднялся крик! Лорд шипел и брызгал слюной, обвиняя в распущенности. Дескать, я недостойна носить его фамилию, а помолвка наша – чудовищная ошибка.
Я и не подумала спорить. Лишь отрезала, что охотно распрощаюсь и с его фамилией, и с ним самим. Лучше остаться старой девой, чем до гробовой доски терпеть такого напыщенного болвана. Лорд так опешил, что лишился дара речи. Но было уже поздно: я вылетела вон, оставив опостылевшего жениха наедине с его праведным гневом.
Дома тоже разверзся ад. Отец метал громы и молнии, грозился лишить наследства и упечь в монастырь. Я стояла перед ним, опустив голову и кусая губы. Нельзя показывать слабость, если решила восстать против всех и всяческих правил. Ничего, побушует и смирится – не в первый раз.
Возвращаться к лорду Уинтерли я не собиралась. Как и к другим незадачливым претендентам на мою руку, отваженным за последний год. Чего стоил только мистер Гилкрист, богатый, но невыносимо чопорный банкир! Стоило невзначай поинтересоваться его мнением о рабстве с точки зрения Священного Писания – беднягу чуть удар не хватил от святотатства.
А сэр Персиваль, молодой политик, помешанный на приличиях? Отчитал меня за яркое платье в церкви – дескать, негоже отвлекать прихожан от молитвы. Спорить я не стала, а в следующий раз явилась в скромнейшем сером одеянии… и кружевных панталонах, стратегически выглядывавших из-под подола. Сэр Персиваль впервые слова молитвы перепутал!
Капитан Лоуренс, гроза морей, повсюду таскал миниатюру покойной матушки, то и дело прослезившийся. Я лишь посочувствовала, что со свекровью, даже мертвой, ужиться непросто. И тут же подарила медальон с портретом тети Лавинии – для равновесия, так сказать. Бравый капитан сбежал в тот же вечер, не попрощавшись.
Дольше всех продержался француз месье Дюпон. Стойко сносил и колкости, и насмешки над акцентом, и пролитый на парик соус. Сдался, лишь застав меня в конюшне – в мужском костюме верхом на лошади. Причем задом наперед. Бедняга только и смог выдавить: "Sacre bleu!" – и ретировался.
Право, чего я только ни выдумывала, лишь бы избежать унылой участи примерной жены! Эти лондонские снобы понятия не имели, каково сдерживать смех, наблюдая их потуги. Но лорд Уинтерли переплюнул всех – потому и получил самую хлесткую отповедь.
Тут в спину будто кольнуло недоброе предчувствие. Я обернулась – и встретилась взглядом с высоким смуглым господином. Незнакомец сощуренными темными глазами разглядывал меня. На его губах змеилась наглая, чувственная усмешка.
Я вспыхнула. Да как он смеет раздевать глазами порядочную девицу?! Или в Италии все мужчины столь бесстыдны? Не дождавшись ответа на немой вопрос, я отвернулась, поправляя шляпку. Нечего поощрять дерзеца! Да и не за амурными приключениями я плыву в Венецию. Мне еще предстоит вступить в права наследства – и разобраться с тайнами, что оставила тетя Беатрис.
Сама мысль о ней вызвала горький комок в горле. Милая, взбалмошная тетушка! Сколько себя помню, она всегда была воплощением скандала в глазах чопорных родственников. Слишком яркая, острая на язык, независимая. Истинная бунтарка, сбежавшая из английских туманов на солнечные камни Венеции.
Теперь ее не стало. А меня ждет встреча с неизвестностью в чужом городе, в старинном палаццо, полном загадок. Какую тайну хотела доверить мне тётя? Этого я пока не ведала. Оставалось надеяться, что ответы ждут в Венеции.
Корабль, замедляя ход, входил в порт. Шум на палубе усиливался, пассажиры толпились у борта, стремясь поскорее сойти на берег. Беспокойный гомон чужой речи, пестрота одежд и лиц – все говорило о близости иного, незнакомого мира. Мира, который отныне станет моим.
Справившись с волнением, я расправила плечи и глубоко вдохнула. Что бы ни ждало впереди – я готова встретить это с высоко поднятой головой. Недаром же во мне течет кровь своевольных Эштонов!
– Идем, Ханна, – решительно сказала я, подхватывая юбки. – Нам пора на берег. Прощай, туманный Альбион! Здравствуй, Венеция – город тайн, авантюр и новой жизни!
***
Ступив на венецианский берег, я замерла, ошеломленная окружающим великолепием. Дворцы, церкви, палаццо сверкали в лучах полуденного солнца, как россыпь драгоценных камней. Узкие улочки и каналы петляли меж домов причудливым лабиринтом, так что голова шла кругом. В воздухе плыли ароматы специй, цветов и моря, дурманя и волнуя кровь.
– Боже мой… – выдохнула потрясенная Ханна. – Мисс, вы только поглядите! Это и впрямь райский уголок!
Я улыбнулась, разделяя ее восторг. Сердце колотилось от предвкушения чудес. Казалось, сам воздух здесь был напоен духом авантюризма и веселья.
Но тут меня кольнула тревожная мысль. Странно, что синьор Альвизе, управляющий тетушкиным палаццо, до сих пор не встретил нас. Ведь я писала ему о времени прибытия… Уж не случилось ли чего?
Я тряхнула головой, отгоняя дурные предчувствия. В конце концов, у почтенного синьора могли найтись неотложные дела. Или письмо затерялось в пути. Нет смысла терзаться понапрасну! Лучше пока осмотреться в городе, а к вечеру добраться до палаццо самим. Благо, тетя Беатрис в своем письме обстоятельно расписала, как его найти.
Приняв решение, я подхватила саквояж и зашагала прочь от пристани, увлекая за собой Ханну. Вскоре мы уже петляли по извилистым улочкам, то и дело ахая от восторга.
Боже, какое буйство красок! Какая роскошь и ветхость, угрюмое великолепие и веселое убожество! Розовый мрамор палаццо, черные провалы подворотен, золото мозаик, цветные лохмотья, развешенные на веревках меж домов…
Ханна озиралась по сторонам, не скрывая изумления. Еще бы – здесь все было иначе, чем в туманном Лондоне!
На площади Сан-Марко мы ненадолго присели у старинного фонтана, жадно глотая теплую воду. Полосатые натяжные тенты чуть колыхались над головой. Откуда-то доносились звуки мандолины и звонкий переливчатый женский смех.
– Настоящее приключение, а, Ханна? – улыбнулась я, щурясь на солнце. – Как Алиса в Стране чудес!
Девушка кивнула, сияя глазами. Кажется, она тоже поддалась очарованию момента и напрочь позабыла обо всех треволнениях.
Дальше мы двинулись через Мерчерию – улицу лавок и магазинов, где бойкая торговля шла с утра до ночи. Золотых дел мастера, ювелиры, парфюмеры, скорняки, продавцы шелков и бархатов зазывали покупателей. В пряном воздухе дрожали крики разносчиков, звон колокольчиков, шарканье подошв по камням мостовой.
Заглядевшись на витрины, я случайно толкнула локтем чью-то корзину. Оттуда с возмущенным кудахтаньем выпорхнули куры. Миг – и улица превратилась в бедлам: вопли торговцев, хлопанье крыльев, визг женщин, на чьи юбки пикировали разъяренные птицы…
– Простите, простите! – залепетала я, пытаясь увернуться от разгневанной торговки. Та грозила мне кулаком и голосила так, будто я зарезала всю ее родню до седьмого колена. Какой-то краснолицый дядька с козлиной бородкой, гнусно ухмыляясь, попытался ущипнуть меня пониже спины.
Я взвизгнула, отскакивая, и с разбегу налетела на Ханну. Бедняжка охнула, выронила саквояж. Он лопнул, рассыпав наши пожитки по мостовой. Под дружный хохот зевак мы бросились их подбирать.
Кое-как запихнув вещи обратно, мы со всех ног улепетывали от негостеприимной Мерчерии. Только в безлюдном проулке я отважилась остановиться и перевести дух.
– Ну и денек! – выдохнула Ханна, утирая пот со лба. Белый чепчик ее съехал набок, щеки пылали, но глаза возбужденно сияли. – Не думала, что венецианцы такие… бойкие!
Я невольно фыркнула. Чем дальше, тем больше убеждалась: здесь все не так, как в благопристойном Лондоне. Того и гляди, окажешься в какой-нибудь переделке!
Тем временем солнце уже клонилось к закату, тени удлинились. Ноги ныли от усталости, горло пересохло. Пора было подумать об ужине и ночлеге. Не ровен час, застанем ночь в обществе гулливых венецианцев!
Заплутав еще немного в хитросплетении улочек и горбатых мостов, я встревожилась не на шутку. Неужто мы заблудились?
Тут за очередным поворотом нас окутали сумерки. Я невольно поежилась. Куда это мы забрели? Вокруг будто сгустилась тревожная, гнетущая атмосфера. Дома казались ветхими, неопрятными, с облупленной штукатуркой и подозрительными провалами дверей. На перилах мостов чернели потеки плесени.
Редкие прохожие – оборванцы в лохмотьях и подозрительные личности в масках – провожали нас враждебными взглядами. То здесь, то там мелькали крадущиеся тени. Из темных подворотен доносились приглушенный смех, звяканье серебряных монет и звуки подозрительной возни. Я старалась не думать, что за постыдные сделки там совершаются.
– Мисс, уж не в порту ли ночных утех мы очутились? – нервно прошептала Ханна, оглядываясь. – Поглядите только на вон тех девиц!
Я обернулась и похолодела. У ближайшей двери томились три размалеванные женщины в вызывающе открытых платьях. Увидев нас, они захихикали и многозначительно переглянулись. Одна, самая бойкая, шагнула вперед.
– Эй, красотка! – крикнула она по-итальянски. – Ищешь работу? С такой мордашкой тебя с руками оторвут!
– Прочь, бесстыдница! – вскинулась я, задохнувшись от возмущения. Ханна испуганно ахнула, прижав ладонь к губам.
Девица расхохоталась, явно не приняв мой отказ всерьез. Ее подруги тоже осклабились и что-то залопотали, подмигивая. Слава богу, я почти не знала итальянского, иначе верно, сгорела бы от стыда!
Подхватив юбки, я рванула прочь, волоча за собой Ханну. Но куда бы мы ни сворачивали, кругом мелькали все те же приметы квартала распутства. Вот двое подвыпивших господ в масках и щегольских сюртуках увлекли в подворотню хохочущую девицу. Вот зазывно распахнулась дверь, явив взору обитый алым бархатом будуар с огромной кроватью. Вот на мосту обжимается парочка, и дама совсем не стесняется задирать юбки, а кавалер – шарить под ними жадной рукой…
Щеки мои пылали от смущения и гнева. Куда же занесло нас, неразумных? И где носит непутевого управляющего?! Я готова была разрыдаться от бессилия и усталости.
– Мисс, гляньте! – внезапно дернула меня за рукав Ханна. – Ну и штуковина!
Я подняла глаза и похолодела. Из сизого вечернего сумрака на нас глядела уродливая маска – зловещий лик чумного доктора с длинным клювом и черными провалами глаз. Привалившись к стене, хозяин маски курил, лениво выпуская дым тонкими струйками.
Завидев нас, он шевельнулся. Я затаила дыхание. Неужто сейчас начнет приставать, как те девицы? Но незнакомец и не подумал двинуться с места. Лишь глаза его вспыхнули под стеклами на миг странным, пронзительным блеском.
Схватив оторопевшую Ханну за руку, я потащила ее прочь. Сердце мое частило, как сумасшедшее. Лишь завернув за угол, я решилась оглянуться. Господин в зловещей маске по-прежнему стоял на месте, задумчиво глядя нам вслед.
Тут за очередным поворотом Ханна вдруг ахнула. Я обернулась и обомлела.
В розоватых лучах заката, словно мираж, возвышался массивный фасад величественного палаццо. Резные балконы, увитые плющом стены, таинственные переплеты окон, прихотливые узоры карнизов… Все в этом здании дышало вековой историей и скрытой мощью. Меж витых колонн темнел узкий проем парадной двери. Над ним мерцала позолоченная надпись: "Palazzo Contarini".
Но было в старинном палаццо и что-то настораживающее, едва уловимо зловещее. Быть может, тени в глубоких провалах окон казались чересчур густыми? Или витиеватый узор балконов напоминал оскаленную хищную пасть? Я тряхнула головой. Должно быть, просто устала и накрутила себя мрачными мыслями. Ведь это же тетушкино наследство, наш новый дом!
– Мы нашли его, Ханна! – воскликнула я, чувствуя, как от волнения подгибаются колени. – Теперь все точно будет хорошо.
Гулко стуча каблуками, я взбежала по истертым ступеням и, на миг замешкавшись, подергала за витое бронзовое кольцо. Раскатистый звон колокольчика разнесся по округе, вторя гулкому стуку моего сердца. Сейчас, сию минуту откроется дверь – и с ней начнется новая глава моей жизни…
Глава 2
Элизабет
Я застыла в дверном проеме, не веря своим глазам. В огромном зале, озаренном трепещущим пламенем сотен свечей в витых канделябрах, распахнулась невероятная, шокирующая картина разврата и сладострастия.
Куда ни кинула бы я взгляд – всюду полуобнаженные девицы, небрежно раскинувшиеся на диванах и креслах в самых соблазнительных позах. Полупрозрачный муслин обрисовывал формы, глубокие вырезы почти полностью обнажали плечи и грудь. Высокие разрезы на юбках при каждом движении давали возможность любоваться стройными ножками и кружевными панталонами. Самые смелые красотки и вовсе отбросили всякий стыд, явившись почти обнаженными.
Экзотические ароматы благовоний и пряностей дурманили голову, смешиваясь с запахом вина, пудры и разгоряченных тел. В ушах шумело от сладострастных вздохов, неприличных шуток, призывного смеха и звуков поцелуев. Жаркий воздух дрожал, точно раскаленный от испарений порока и вожделения, окутывая меня удушливой волной.
Не в силах вымолвить ни слова, я в ужасе обвела глазами зал. Степенные господа и юнцы, загадочные дамы и сомнительные личности в масках – все они слились в одном бесстыдном хороводе греха, предаваясь плотским утехам прямо на виду.
Вот пылкий кавалер залез рукой под подол своей визави. Вот красотка откровенно прижалась к партнеру, бесстыдно потираясь. В углу среди горы подушек беззастенчиво миловались сразу несколько парочек…
Отовсюду доносились обрывки сальных шуток, скабрезных намеков, непристойных предложений. Мужской смех чередовался с визгливым женским хихиканьем. Оркестр выводил такую чувственную мелодию, что сама кровь начинала бежать быстрее, вторя сладострастному ритму и будоража плоть.
Перед музыкантами полуголая смуглянка извивалась в откровенном танце, позволяя похотливым взглядам ласкать каждый изгиб точеной фигуры. Полупрозрачная ткань пеньюара ничего не скрывала, лишь сильнее распаляя мужские фантазии.
Но истинное средоточие порока оказалось, конечно же, на втором ярусе зала, где за ажурной галереей прятались многочисленные двери опочивален – альковов, будуаров, тайных комнаток для утех. То и дело оттуда выглядывали разгоряченные девицы, маня к себе клиентов призывными жестами, взмахами рук и выразительно поводя бедрами.
Когда одна из дверей распахнулась, на миг явив моему потрясенному взгляду огромную разобранную постель, сбитые простыни и несколько сплетенных в экстазе тел, я почувствовала, как гусиная кожа пробежала по моей спине. К щекам прилил невыносимый жар, словно сам адский огонь коснулся моего лица. Нет, нет, я не должна была подглядывать за непотребствами! Это грех!
О Боже, куда же я попала? – лихорадочно неслось в голове, пока ошеломленный взгляд против воли приковывал все новые и новые постыдные детали. Вот из-под рояля выглянули дамские ножки в чулках, вот в приоткрытой двери мелькнуло оголенное женское плечо, вот красотка многозначительно погладила набалдашник трости своего кавалера…
Сердце бешено колотилось, грозя выскочить из корсета, дыхание срывалось. Паника затапливала сознание. Нет, не могло быть! Моя любимая тетя не имела никакого отношения к подобному разврату! Это какая-то чудовищная ошибка!
– Святая Мадонна! – ахнула за моей спиной Ханна. Ее лицо было бледно как мел, губы дрожали. – Куда же мы попали?
Но я не могла выдавить ни звука. Дурнота подкатила к горлу, в ушах нарастал звон. И вдруг…среди толпы я заметила устремленный прямо на меня наглый мужской взгляд.
В кресле напротив вальяжно развалился смуглый красавец с дьявольской усмешкой и шальным блеском в янтарных глазах. Темные волосы незнакомца, выгоревшие у корней, были художественно растрепаны, а в ухе поблескивал крупный бриллиант чистой воды.
Его наряд был воплощением дерзкого бесстыдства и презрения к приличиям. Темно-синий сюртук распахнут на груди, являя взору неприлично большой треугольник загорелой кожи в вырезе белоснежной рубашки. Несколько пуговиц расстегнуты, будто владелец нарочно хотел подразнить, шокировать публику своей раскрепощенностью.
Концы шейного платка свободно свисали на грудь, не стянутые даже подобием узла. Эта вопиющая небрежность казалась насмешкой над светскими франтами, тщательно драпирующими свои галстуки. Лишь скрепляющая булавка с крупным рубином удерживала концы ткани от окончательного падения, да и то будто в любой миг готова была сорваться, утянутая тяжестью греха.
Каждый штрих его облика дышал вызовом, опасностью, порочным шармом хищника, привыкшего получать желаемое. Одним своим видом он попирал законы добродетели, искушая и призывая отринуть мораль, забыться в вихре порока и страсти.
Взгляд незнакомца, полный опасного лукавства, дерзкой насмешки и вызова, выбивал почву из-под ног. Такие глаза бывают у падших ангелов, высокомерных аристократов, прожженных циников. Или безнравственных ловеласов…
Поймав мой потрясенный взгляд негодяй нахально подмигнул и выразительно похлопал ладонью по колену. О, я прекрасно поняла недвусмысленный призыв этого жеста! Он приглашал меня, невинную мисс Эштон, присоединиться к вакханалии! Какая дерзость!
Задохнувшись от унижения и гнева, я отшатнулась назад, прочь от этого логова порока, от чудовищных картин, от наглеца, посмевшего глумиться над моей честью. Но даже сквозь обуревавшие меня страх, стыд и смятение я успела заметить в темных глазах незнакомца какую-то загадочную, отчаянную тоску…
Не помня себя от смятения, я вылетела из зала, таща за собой перепуганную Ханну. В висках стучало, перед глазами все плыло. Дрожащими руками я распахнула тяжелую дверь – и с облегчением вывалилась в ночную прохладу.
– Скорее, скорее прочь отсюда! – всхлипнула я, увлекая за собой Ханну по темной улочке. До боли впиваясь пальцами в её запястье.
Мы неслись вперед, не разбирая дороги, спотыкаясь о булыжники мостовой. За спиной удалялся жуткий дом с замершей на пороге фигурой мужчины. Даже не оглядываясь, я чувствовала, как провожает меня ехидный взгляд его янтарных глаз.
Боже, Боже, за что ты покарал меня? Где я так грешна, что угодила в этот ад? – беззвучно твердила я, глотая слезы на бегу. Неужели это расплата за мою гордыню и высокомерие? За то, как я обращалась с женихами, отвергая их одного за другим, насмехаясь над их чувствами?
Мы петляли узкими улочками, ныряли в подворотни, стремясь убраться подальше от зловещего палаццо. Венеция дышала в лицо влажным холодом. Редкие фонари тускло мерцали, будто плавая в густом тумане. Безлюдные переулки казались зловещими, полными неведомых угроз.
Внезапно я осознала, что понятия не имею, где мы находимся и куда идти дальше. В панике я заметалась по сторонам, пытаясь сориентироваться. Ханна испуганно жалась ко мне, комкая в пальцах край моего рукава.
– Миледи, что же нам делать? – пролепетала она дрожащим голосом. – Куда теперь?
Я судорожно сглотнула, борясь с подступающей паникой. Нужно взять себя в руки и решить, где мы сможем найти приют на эту ночь. Не успела я открыть рот, как из-за поворота вынырнула высокая мужская фигура.
При виде незнакомца я невольно попятилась, готовясь защищаться. Неужели негодяй из притона решил преследовать нас?! Но когда мужчина шагнул в круг света от фонаря, я с облегчением выдохнула.
Передо мной стоял весьма привлекательный светловолосый джентльмен лет тридцати с аристократическими чертами лица и проницательным взглядом голубых глаз. Модный костюм безупречного покроя и изысканные манеры выдавали в нем иностранца высокого положения.
– Прошу прощения, сударыни, – учтиво произнес он с легким акцентом, приподнимая шляпу. – Я невольно заметил ваше затруднительное положение. Вы позволите предложить вам помощь?
Поколебавшись, я присела в реверансе.
– Благодарю вас, сэр. Мы с моей компаньонкой недавно прибыли в город и, признаться, немного заплутали в этих улочках. Не подскажете, как нам добраться до ближайшей приличной гостиницы?
– Буду счастлив помочь! – просиял джентльмен. – Позвольте представиться, лорд Кристиан Уэстбрук. Я сам недавно в Венеции по делам моей текстильной мануфактуры. Если желаете, я провожу вас до гостиницы, где остановился сам. Уверяю, вам там будет комфортно и безопасно.
Что-то в его искренней, открытой манере подкупало и внушало доверие. Да и что мне оставалось? Блуждать по ночной Венеции в одиночестве я точно не собиралась.
– Благодарю вас, лорд Уэстбрук! Вы наш спаситель, – с чувством произнесла я, позволяя ему подхватить меня под локоть. – Я леди Элизабет Эштон, а это моя компаньонка, мисс Ханна Симмонс.
– Очень приятно, леди Элизабет, – тепло улыбнулся Кристиан, устремляя на меня пытливый взгляд ярко-синих глаз. – Уверен, это начало чудесного знакомства!
Всю дорогу до гостиницы лорд Уэстбрук занимал нас увлекательной беседой, демонстрируя незаурядный ум, рассудительность и отличные манеры. Расспрашивал о цели нашего визита, шутил, рассказывал забавные истории из жизни. Его мягкий голос и добрая улыбка понемногу развеивали мою тревогу.
У дверей гостиницы он галантно поклонился, прощаясь.
– Что ж, леди Элизабет, я рад, что смог помочь вам в затруднительном положении. Быть может… вы составите мне компанию за утренним кофе? Обещаю увлекательную беседу и занимательные факты о Венеции!
– Благодарю за любезное приглашение, лорд Уэстбрук, – произнесла я с учтивой улыбкой, стараясь скрыть охватившее меня смятение. – Ваше общество было бы чрезвычайно приятным, но боюсь, завтра мне предстоит множество неотложных дел. Визит к поверенному, вступление в права наследования, встречи с нотариусом… Я никак не могу позволить себе развлечения, пока не улажу все формальности.
На лице Кристиана промелькнула тень разочарования, но он тут же взял себя в руки и понимающе кивнул.
– Да, разумеется, леди Элизабет. Дела прежде всего, – галантно согласился он. – Что ж, не смею вас больше задерживать. Надеюсь, вы справитесь со всеми задачами как можно скорее. И все же знайте – мое приглашение остается в силе. Если вдруг выдастся свободная минутка или вам понадобится дружеский совет – я всегда к вашим услугам.
– Вы очень добры, лорд Уэстбрук! – искренне поблагодарила я. – Непременно дам вам знать, если мне потребуется помощь или… захочется обсудить последние венецианские сплетни за чашечкой кофе.
Мы обменялись понимающими улыбками и распрощались. Провожая взглядом удаляющуюся статную фигуру, я ощутила какое-то странное чувство. Радость от встречи с приятным человеком мешалась в моей душе с необъяснимой тревогой и сожалением. Словно мое сердце пыталось о чем-то предупредить меня, а разум отказывался слушать.
Решительно тряхнув головой, я отогнала непрошеные мысли. Сейчас не время для глупых фантазий! Меня ждут неотложные дела и трудные решения.
Бросив последний задумчивый взгляд на ночную улицу, я поспешила в гостиницу.
***
Оказавшись наконец в своем номере, я без сил опустилась на кровать. Обстановка вокруг, хоть и довольно скромная, сейчас казалась мне верхом роскоши и комфорта после пережитых злоключений. Небольшая комнатка была чистой и уютной: две узкие, но опрятно застеленные кровати, простой деревянный стол, пара стульев, комод и туалетный столик с зеркалом в слегка потертой раме. Светлые обои в мелкий цветочек придавали номеру домашний вид, а из приоткрытого окна веяло свежестью.
Ханна поставила наш скромный саквояж на пол и принялась распаковывать вещи. К счастью, в спешке мы его не потеряли.
После служанка засуетилась, помогая мне снять верхнее платье и распустить шнуровку на спине лифа. Но даже оставшись в одной тонкой сорочке, я все равно задыхалась, словно удавка стягивала горло. Воспоминания о чудовищном притоне мотыльками метались в голове, вспыхивали под веками чередой непристойных картин. Я сжала виски, пытаясь прогнать навязчивые образы. Какой стыд, какой позор! Подумать только, моя любимая тетя послала меня в этот вертеп разврата! Зачем, ну зачем?!
Вскочив, я в волнении заметалась по комнате. Ханна испуганно следила за мной, приложив ладонь к губам.
– Миледи, что же нам теперь делать? – пролепетала она. – Неужели синьора Беатрис и в самом деле…
– Ни слова больше! – резко оборвала я, не в силах слышать страшные догадки. – Я не верю, не хочу верить, что тетя имеет какое-то отношение к этому притону! Наверняка здесь какая-то ужасная ошибка!
Служанка смолкла, опустив глаза. Я глубоко вздохнула, пытаясь совладать с нервной дрожью. Так, Элизабет, возьми себя в руки! Истерикой делу не поможешь. Нужно срочно решить, что делать дальше.
– Мы уезжаем, Ханна, – твердо произнесла я. – Завтра же, с первыми лучами солнца. Я не желаю более оставаться в этом греховном городе! Венеция отравлена пороком, здесь на каждом шагу таятся обман и искушения. А уж это загадочное наследство, да будет оно трижды проклято! Теперь я отлично понимаю весь этот туман и недомолвки в письме тети. Будь я проклята, если приму хоть шиллинг от нее после всего случившегося!
– Но как же быть с поверенным, миледи? – робко спросила Ханна. – Разве вы не должны с ним встретиться, подписать какие-то бумаги?
– К черту бумаги! – сорвалась я. – Лучше вернусь домой нищей приживалкой, чем буду иметь дело с этими грязными делишками! Мое доброе имя дороже любых денег. И раз уж леди Беатрис посчитала, что может купить мою честь и готовность участвовать во всем этом непотребстве, то она просчиталась! А я умываю руки.
Гнев и решимость бурлили во мне, вытесняя страх и панику. Да, вот так я и сделаю! Сбегу без оглядки из этого обманчивого, зловещего места! Найду экипаж, доберусь до вокзала – и прощай, распутная Венеция! Я еще покажу, что не позволю запятнать свою репутацию и доброе имя всеми этими мерзкими тайнами!
– Ханна, собери наши вещи, – скомандовала я. – На рассвете мы уезжаем, и точка. Хватит с меня потрясений и загадок!
Испуганно кивнув, служанка бросилась складывать наш скромный багаж. А я устало опустилась на постель, обхватив себя руками за плечи. Нужно попытаться урвать хоть пару часов сна, чтобы завтра со свежей головой сделать то, что должно. Да, побег – не самый достойный поступок, особенно для гордой леди Эштон. Но лучше прослыть трусихой, чем потерять честь в этом логове греха!
Медленно проваливаясь в зыбкую дрему, я упрямо твердила про себя: "Завтра все закончится. Завтра я вырвусь из этого кошмара". Вот только отчего-то на сердце скребли кошки и было так горько и тоскливо, словно я совершаю ужасную ошибку…
Засыпая, я снова и снова проигрывала в голове события этого бесконечного дня: письмо тети, приезд в Венецию, шокирующее посещение развратного дома, бегство по темным улицам, встреча с галантным лордом Уэстбруком… Его мягкий голос и ласковый взгляд так и стояли перед глазами, на миг принося покой истерзанной душе. Интересно, увидимся ли мы еще когда-нибудь? Или наши пути разойдутся навсегда, стоит лишь взойти солнцу?..
Последней перед тем, как провалиться в тяжелый сон, перед моим мысленным взором возник образ того загадочного красавца из притона. Его точеные, словно высеченные из мрамора черты, печальный излом бровей, янтарные глаза, прожигающие насквозь… Что-то в выражении этого лица не давало мне покоя. Насмешка? Вызов? Или все же безмолвная мольба о помощи?
Глава 3
Марко
Я вошел в роскошный кабинет Биатрис, по-хозяйски оглядывая обстановку. Мягкий свет масляных ламп озарял стены, обитые дорогим генуэзским бархатом. Тяжелые портьеры цвета бордо придавали помещению торжественность и легкий налет порочности, свойственный заведению. Массивный стол красного дерева, заваленный бумагами и счетными книгами, недвусмысленно намекал на процветающий бизнес.
Но сейчас мое внимание привлекла другая картина. В кожаном кресле, вальяжно раскинувшись, сидел мой друг, Лучано. Полуобнаженные куртизанки, затянутые в шелковые корсеты с венецианскими кружевами, ублажали гостя со знанием дела. Одна, опустившись меж его ног, игриво покусывала внутреннюю сторону бедер. Вторая, примостившись на подлокотнике, шептала на ухо Лучано непристойности, распаляя воображение.
Заметив меня, вторая красотка грациозно скользнула вниз и присоединилась к подруге. Теперь уже две нимфы склонились над пахом Лучано, словно борясь за право первой насладиться его членом. Их руки сплелись на возбужденном органе, губы по очереди скользили по отполированной головке. Жемчужные нити на лебединых шеях покачивались в такт движениям, а в волосах алмазными искрами сверкали шпильки. Зрелище выглядело настолько греховно-прекрасным, что даже мое видавшее виды сердце на миг дрогнуло.
Лучано, откинулся на спинку кресла и блаженно прикрыл глаза. Его пальцы путались в локонах красоток, а бедра уже начали плавно двигаться, подстраиваясь под ритм страсти.
– О да, мои прелестницы, продолжайте… Покажите, на что способны ваши умелые язычки… – хрипло постанывал он, направляя девиц жаркими командами.
Опытные куртизанки творили чудеса, лаская и распаляя клиента со всем мастерством, что дарили им долгие годы в профессии. Их руки скользили по напряженному телу Лучано, языки и губы порхали, словно крылья экзотических бабочек. В воздухе разливался тяжелый аромат мускуса и розового масла, кружа голову пьянящим букетом.
Стоны и вздохи сладострастия становились все громче, заполняя кабинет симфонией плотского наслаждения.
– Клянусь Мадонной, Марко, твои девочки – настоящие жрицы любви! Обслужат любого, как султана османского… ах!.. – выдохнул Лучано, закатывая глаза.
Но я лишь раздраженно поморщился, с холодным равнодушием наблюдая за разворачивающейся передо мной вакханалией. Скривив губы, я подошел к резному секретеру, достал хрустальный графин с граппой и щедро плеснул крепкий алкоголь в бокал. Залпом осушив терпкий напиток, я уселся в кресло напротив Лучано.
Стоны и всхлипы друга становились все исступленнее, а движения куртизанок – все откровеннее. Одна впилась Лучано в губы жадным поцелуем, словно хотела высосать душу. Вторая неистово работала ртом, с влажным причмокиванием вбирая в себя возбужденную плоть по самое основание.
Я поморщился. Зрелище разнузданного совокупления начинало утомлять. Приевшиеся картины разврата уже не вызывали во мне ни искры интереса. У меня были заботы поважнее, чем наблюдать за животным спариванием.
– Лучано, закругляйся уже, – рявкнул я, грохнув бокалом о столик. – Забирай своих шлюшек и катись к дьяволу. У меня важные дела.
Лучано недовольно засопел, но спорить не решился. Неохотно оторвавшись от сладкого плена девичьих тел, он принялся кое-как приводить одежду в порядок. Девицы хихикали и перешептывались, бесстыдно обнажая розовые от возбуждения прелести.
– Ну ты и зануда, Марко! – проворчал Лучано, пошатываясь и одергивая сюртук. – Смотри не засиди свое драгоценное седалище, пока будешь делами заниматься!
С этими словами он, покачиваясь, двинулся к двери, по пути шлепнув одну из девиц по округлому заду. Та взвизгнула, но послушно засеменила следом, как и ее подружка.
Дверь захлопнулась, и я наконец смог перевести дух. Тишина, отличное бренди и упоительное предвкушение грядущей схватки – что еще нужно, чтобы сосредоточиться на планах?
Откинувшись на спинку кресла, я самодовольно ухмыльнулся. Моя многоходовая комбинация против юной англичанки срабатывала безупречно.
Воображение живо вырисовывало её образ – юная англичанка, ступающая на венецианскую землю с видом непорочной и решительной особы. Я был готов поспорить, она истинная дочь чопорного Альбиона, насквозь пропитанная ханжеской добродетелью. От одной мысли о её приторном благонравии сводило зубы.
Я намеренно не встретил ее, хотя как управляющий палаццо был обязан это сделать. Пусть поплутает по незнакомому городу, помучается с поисками. Заодно страху натерпится, растеряет свою самоуверенность.
Но до палаццо упрямица таки добралась. Взмыленная, растрепанная, со сверкающими глазами. Помню, как она стояла на пороге – яркое лимонное платье облегало точеную фигурку. Задорная шляпка лишь подчеркивала красоту золотистых локонов. Сама невинность, да только без тени жеманства и ханжества.
Признаться, я ожидал увидеть бесформенный серый чехол до пят и чопорно поджатые губы. А она, гляди ж ты, и цвет выбрала дерзкий, и фасон лестный. Скромность скромностью, а знает себе цену, плутовка.
Эта мысль отдалась горячей волной в паху. Невольно представил, как разоблачаю эту добродетельную недотрогу, срываю с плеч лимонный шелк. Интересно, она хоть представляет, какие развратные картины рисует мужскому воображению невинный наряд в сочетании с вызывающе прямой осанкой?
Держу пари, эта гордячка еще никому не позволяла коснуться своих прелестей. А ведь наверняка под батистом и кружевом скрывается отменная фигурка – крепкие полные груди, осиная талия, округлые бедра. Такую так и тянет завалить на первую же горизонтальную поверхность, сорвать батистовые тряпки и хорошенько отодрать. Чтобы взвизгивала, царапалась, а после томно стонала, утопая в порочном наслаждении.
Так, Марко, придержи коней! Сейчас не время для этих фантазий. Да, перед отправкой домой стоило бы хорошенько поиметь эту недотрогу, чтобы на всю жизнь запомнила венецианское гостеприимство. Но это лишь замедлит дело. А мне нужно как можно скорее спровадить незадачливую наследницу восвояси.
Завтра я просто подсуну ей на подпись нужные бумаги – и дело в шляпе! Англичанка сама откажется от притязаний на наследство, освободив дорогу мне, Марко.
А после – уползет зализывать раны, с клеймом поруганной добродетели. Распрощается с Венецией навсегда, оставив палаццо законному владельцу. То бишь мне.
Я невесело усмехнулся, поднося к губам бокал с бренди. Законному владельцу… Звучит горько, учитывая, с чего начиналась моя жизнь. Порой кажется, сама судьба жаждала унизить и растоптать меня, но я сумел подняться из грязи к вершинам. И теперь никому не позволю отобрать то, что принадлежит мне по праву.
…Да, жизнь с самого начала не баловала, швыряя из одной пучины страданий в другую. Я появился на свет нежеланным, Figlio illegittimo (незаконнорожденный сын), плодом случайной связи простолюдинки Катерины с блистательным маркизом де Альвизе.
Поначалу, правда, отец не чурался незаконнорожденного сына. Навещал, приносил дорогие подарки, даже нанял учителей, чтобы дать отпрыску достойное образование.
Мать купалась в роскоши, щеголяла в шелках и жемчугах. Я познавал науки, верховую езду, фехтование – готовился стать истинным аристократом. И пусть я носил фамилию матери, Инноченти, – но все знали, чей я сын. Маркиз не стеснялся появляться со мной на людях, обещал признать своей кровью.
Увы, сказка кончилась слишком быстро. Когда мне было десять, мать слегла с проказой. Лицо и тело покрылись омерзительными язвами, кожа гнила и облезала. Перепуганный маркиз шарахнулся прочь, не желая иметь ничего общего с больной любовницей и её сыном. Денег и подарков мы больше не видели.
Катерина из последних сил продолжала работать, но болезнь быстро брала своё. Приходилось трудиться и мне разносчиком, чистильщиком обуви, посыльным. Жалкие гроши, что мы зарабатывали, уходили на лекарства.
А по вечерам в наш убогий подвал являлся Джузеппе, отвратительный пьянчуга, с которым связалась мать. Он лупил её смертным боем, изливая злобу за собственные неудачи. Бил и меня, если попадался под руку.
В один страшный день Джузеппе впал в особое неистовство. Мать, пытаясь защитить меня, получила удар бутылкой по лицу. Кровь залила изуродованные язвами черты, осколки впились в гниющую плоть. Ублюдок занес бутылку для нового удара, явно намереваясь добить. Но тут взыграла моя аристократическая кровь. Схватив кочергу, я с размаху опустил её на голову подонка. Череп треснул как орех, забрызгав всё вокруг мозгами и костяными осколками.
Джузеппе рухнул бездыханным, а моя бедная мать приняла вину на себя. Её упекли в тюрьму, а меня – в сиротский приют. Маркиз, заседавший в городском совете, мог бы спасти её одним своим словом. Но он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь женщине, родившей ему сына. Видимо, побоялся запятнать свою репутацию связью с "преступницей".
Это стало последней каплей. Сгорая от ненависти, я поклялся отомстить подлому ублюдку, из-за которого мы лишились всего. Распрощался с последними детскими иллюзиями, что отец однажды признает меня и заберет во дворец. Понял, что никому не нужен, кроме себя самого.
Приютские дети быстро прознали, что я бастард знатного папаши. "Эй, маркиз, как поживает твой высокородный отец? Или всё на золотом горшке восседает?" – издевательски кричали они. Прозвище "маркиз" приклеилось намертво, превратившись в злую насмешку. Потянулись долгие месяцы в приюте, полные издевательств и унижений. Я считал дни до своего побега, лелея мысли о мести. И вдруг, через год пришла страшная весть – моя несчастная мать угасла в тюремной камере, так и не оправившись от болезни и побоев.
После известия о смерти матери двенадцатилетний я просто обезумел от горя и ярости.
Я сбежал из приюта при первой возможности и затаился на городских задворках. По ночам прокрадывался к особняку маркиза и швырял камни в окна, разбивая стекла вдребезги. Выкрикивал проклятия, призывая на голову отца всевозможные кары небесные. В моих криках слышались боль, гнев и отчаяние мальчишки, в одночасье потерявшего мать и все надежды на будущее.
Слуги маркиза ловили меня пару раз и жестоко избивали. Но физическая боль меркла в сравнении с душевными муками. Я почти не чувствовал ударов, ведь сердце уже было разбито безразличием собственного отца. Надменный ублюдок смотрел на расправу над своей плотью и кровью с брезгливым презрением. Приказывал вышвырнуть "босяцкое отродье" вон, не желая пачкать руки.
Маркиз так и не натравил на меня полицию, вероятно, опасаясь огласки и скандала. Трусливо прятался за высокими стенами палаццо, страшась гнева покинутого сына. Даже не потрудился узнать, жив ли я и где обитаю. Видно, такая мелочь, как судьба незаконнорожденного отпрыска, недостойна внимания его сиятельства.
Что ж, тем хуже для него! Я выжил назло всем и поклялся вернуться. Поклялся однажды разрушить эту сытую, беспечную жизнь, к которой меня не допустили. Заставить маркиза ползать в ногах, вымаливая прощение. А потом раздавить как червяка, вышвырнуть на помойку. Ублюдок еще пожалеет, что отвернулся от собственного сына! Но сначала нужно набраться сил и обзавестись связями. Грядущая месть того стоила.
С тринадцати до пятнадцати лет я скитался с бандой по городам, постигая суровую науку выживания. Мое врожденное обаяние и умение находить общий язык не раз спасали от тюрьмы и побоев. Благодаря природной сообразительности и красноречию я ловко выпутывался из любых передряг. Учился подкупать нужных людей, добиваться желаемого любой ценой. Сказывалось и прекрасное образование, полученное в детстве стараниями отца. Я производил впечатление начитанностью и хорошими манерами. Во мне чувствовалась порода, выделявшая среди уличного отребья.
Всё это очень пригодилось, когда я попал к Беатрис. Хозяйка борделя сразу разглядела мой незаурядный потенциал. Да, я был отчаянным сорвиголовой, не признающим правил. Но забитый, озлобленный волчонок мог стать бесценным приобретением, если направить его талант в нужное русло.
Поначалу я был в борделе мальчиком на побегушках – драил полы, таскал воду, чистил конюшни. Но очень скоро смекалка и расторопность помогли мне дорасти до вышибалы, а там и до телохранителя важных персон.
В девятнадцать по поручению Беатрис я уже улаживал конфликты с важными людьми, посещавшими бордель. Мои манеры, тонкий ум и умение договариваться позволяли откупаться от властей, улаживать щекотливые ситуации. Я ловко припугивал и шантажировал нужных людей, став незаменимым помощником в делах.
Параллельно я учился думать наперед, плести интриги. Беатрис поручала мне всё более грязную работёнку. Так, однажды мне пришлось устранить шантажиста, угрожавшего предать огласке пикантные секреты некоего высокопоставленного клиента борделя. Я организовал "случайное" падение негодяя с моста прямо под копыта проезжавшей кареты. Все сочли инцидент досадной оплошностью пьяного оборванца.
В двадцать два года я уже единолично заправлял круглосуточным казино Беатрис. Железной рукой искоренял шулерство и пресекал потасовки, обеспечивал приток клиентов и рост доходов. Под моим чутким руководством процветали и публичный дом, и игорный притон.
Но по-настоящему мой талант расцвел, когда Беатрис ввела меня в курс афер с контрабандой и торговлей крадеными драгоценностями. Тут пригодились все навыки – светские манеры и острый ум, умение очаровывать и внушать трепет. Я выбивал выгодные сделки, вербовал информаторов во всех слоях общества.
Безжалостно устранял тех, кто вставал на пути, привык решать проблемы сам, без посредников и исполнителей. Только так можно было заслужить уважение и держать ситуацию под контролем.
В двадцать три года я решился на дерзкий шаг – взял фамилию ненавистного отца, став Марко Альвизе.
Я быстро понял, что фамилия Альвизе – мой козырь в определенных кругах. Среди контрабандистов, пиратов, торговцев краденым я намекал на родство с маркизом. И мне верили – в этой среде не принято задавать лишних вопросов. Главное – сила, смекалка и умение держать слово. А этого мне было не занимать.
Разумеется, я не рассчитывал, что папенька вдруг признает меня и усыновит. Просто использовал его имя как ключ, отмычку к нужным дверям. И не прогадал – связи и репутация маркиза работали на меня. Кое-кто даже гордился знакомством с "внебрачным сыном Альвизе", видя в этом некий шик.
Беатрис одобряла мою игру, понимая, как важно иметь свой круг. Пусть даже это всякий сброд – зато сброд, который тебя уважает. И бежит исполнять малейший приказ, пока ты умеешь внушать страх. Страх… Вот что стало моим главным оружием. Страх и деньги – они отлично дополняют друг друга.
Но в светском обществе пришлось туго. Стоило мне появиться на балу или приеме, как за спиной начинали шушукаться. "Это же тот самый Инноченти, бастард Альвизе!". Дамы прятали ухмылки за веерами, кавалеры брезгливо кривились. Каждый спешил подчеркнуть мое "истинное" положение.
Я делал вид, что не замечаю косых взглядов и колкостей. Держался с достоинством, даже надменно. Будто это я оказывал им величайшую честь своим присутствием. Расточал улыбки, любезничал с дамами, небрежно роняя остроты. Многие велись на мой апломб, принимая за чистую монету.
Конечно, знали бы они, чего мне стоило так держаться! Каждый смешок за спиной отдавался уколом боли и унижения. Словно я вновь стал тем замызганным мальчишкой, которого гонят из отцовского дома. Никому не нужным, всеми презираемым.
Я копил эту боль, лелеял, взращивал. Она стала моим топливом, двигателем на пути к вершине. Однажды, – клялся я себе, – вы все будете лебезить предо мной. Заискивать, домогаться милостей. И тогда я отомщу, втопчу вас в грязь, как вы когда-то меня!
А пока приходилось играть по их правилам. Изображать этакого светского льва, покровителя искусств. Закатывать пиры и приемы, сорить деньгами направо и налево. Пусть думают, что я всего лишь тщеславный выскочка. Главное – чтобы произносили мое имя. Пусть со смешком, но произносили!
А потом я стал незаменим. Скандален, неотразим, притягателен своей порочностью. Мужчины желали со мной дружить. Им импонировала моя сила и независимость. Я был богат и влиятелен, но при этом не подчинялся общепринятым правилам. Моя порочность будоражила их воображение. На фоне моих выходок их собственные грешки казались лёгкими шалостями.
Они восхищались, как ловко я балансирую на грани, никогда не переступая черту откровенного скандала. Мои остроумные тосты и едкие замечания разоблачали лицемерие высшего света, но были столь искусно облечены в форму комплиментов, что жертвы и не думали обижаться. Более того, почитали за честь оказаться объектом моей сатиры.
Свои тёмные желания и странные фантазии богатые господа не доверили бы даже лучшим друзьям. Но мне они раскрывались охотно, зная, что я не стану судить их слишком строго. В моём присутствии они позволяли себе ослабить удушающий платок приличий и на миг ощутить головокружительный вкус свободы.
Дамы же искали встреч со мной, упиваясь романтикой "запретного плода". Ещё бы, ведь обо мне ходили такие сплетни! Шептались, что я искушенный соблазнитель, познавший всю гамму плотских утех. Что в моих объятиях женщины познают неведомое доселе наслаждение, падут к моим ногам, умоляя о большем. Самые неприступные недотроги якобы становились покорными рабынями страсти, стоило мне обратить на них свой пылающий взор.
Я не опровергал эти слухи, напротив, всячески их поощрял. Загадочно улыбался, делал красноречивые намеки, распалял воображение. Дамы краснели, бледнели, млели, едва я склонялся к их ручкам для поцелуя. А уж сколько любовных посланий и дерзких предложений я находил в своих карманах после приемов!
Не стану скрывать, многие из этих посланий не остались без ответа. Будуары знатных красавиц видели немало жарких схваток, когда я врывался к ним по ночам. Умудренные опытом вдовы, юные невесты, замужние дамы – все они млели в моих объятиях, изнемогая от порочной страсти.
Я упивался своей мужской силой, способностью дарить наслаждение, подчинять, властвовать. Каждая новая победа становилась бальзамом для уязвленной гордости, заставляла на миг забыть об униженном положении безродного выскочки.
Но стоило страсти утихнуть, как горький осадок вновь подступал к горлу. Все эти женщины, млевшие в моих объятиях ночью, днем отводили глаза, делая вид, что мы едва знакомы. Для них я был грязным секретом, постыдной связью. Минутной прихотью, о которой забывают, стоит застегнуть корсаж.
И с каждым разом это понимание все острее ранило меня. Мало покорить тела – я жаждал покорить души. Хотел, чтобы эти надменные аристократки смотрели на меня с обожанием, признали своим повелителем.
Увы, привязать к себе можно страхом, болью, унижением. Но не взаимной страстью. Урок, который я усвоил слишком хорошо.
Я все глубже погружался в пучину порока и разврата, лишь бы заглушить душевную боль. Топил обиды в вине, забывался в объятьях продажных красоток. Мстил всему миру за свою исковерканную судьбу, за несбывшиеся мечты.
Снаружи – лоск и блеск, сияющая маска уверенности. Внутри – выжженная пустыня, ядовитый колодец горечи. Марко Инноченти, Марко Альвизе – неважно. Я все равно оставался чужаком, незваным гостем в мире, по которому так истово желал пройти победителем.
К двадцати пяти годам я контролировал теневую империю Беатрис. Меня боялись и уважали как в криминальных кругах, так и среди власть имущих. Мои связи простирались от борделей до дворцов знати. Я стал негласным королём Венеции, дергающим за ниточки явных и тайных кукловодов.
Последним рубежом стало моё назначение управляющим палаццо в двадцать семь лет. Беатрис полностью доверила мне бразды правления. Особняк превратился в эпицентр порока, игорный дом и бордель для элиты. Я упивался безграничной властью и богатством.
Шиковал, сорил деньгами, держал целый гарем прелестниц. Мои изысканные манеры и лоск скрывали жестокую, беспринципную суть.
Получив всё, о чем когда-то не смел и мечтать, я наконец ощутил себя истинным маркизом – несмотря на унизительное происхождение. Годы лишений и борьбы научили никому не верить и ни перед чем не останавливаться ради своих целей.
Что до отца… К тому моменту мне стало на него наплевать. Я давно перерос свою детскую травму и обиду на неблагодарного папашу. Понял, что признание этого ничтожества мне и даром не сдалось.
Зачем унижаться, добиваясь расположения человека, который отверг родного сына? Никакие титулы и богатства не стоят