Желание

Tracy Wolff

COVET

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящаю моему отцу с благодарностью за то, что он поощрял меня развивать воображение и заставил поверить, что я могу достичь всего, чего пожелаю.

Посвящаю моей матери с благодарностью за то, что она продолжала поддерживать и любить меня, несмотря ни на что.

Примечание автора

В этой книге описываются панические атаки, смерть и насилие, психологические пытки и заточение, а также содержится сексуальный контент. Надеюсь, что мне удалось обойтись с этими элементами осторожно, но, если вы считаете подобные темы тяжелыми, пожалуйста, примите это к сведению.

Глава 0. Жизнь после смерти

Это должно было произойти не так.

Как и все вообще. Впрочем, разве в этом году в моей жизнь было хоть что-то, что происходило бы по плану? С той самой минуты, когда я приехала в Кэтмир, столь многое оказалось вне моего контроля. Так почему сегодняшний день и этот момент должны чем-то отличаться от всего прочего?

Я заканчиваю натягивать на себя лосины и поправляю юбку. Затем надеваю любимые черные сапоги и достаю из шкафа любимый черный блейзер.

Руки немного дрожат – честно говоря, немного дрожит все мое тело, – когда я просовываю их в рукава. Но, думаю, это естественно, ведь за последние двенадцать месяцев я уже в третий раз иду на похороны. Легче со временем не становится.

Прошло пять дней с тех пор, как я выиграла состязание.

Прошло пять дней с тех пор, как Коул разорвал узы сопряжения между Джексоном и мной и едва не уничтожил нас обоих.

Пять дней с тех пор, как я едва не погибла… и пять дней с тех пор, как погиб Зевьер.

Меня мутит, к горлу подступает тошнота, и секунду мне кажется, что сейчас меня вырвет.

Я начинаю глубоко дышать – вдыхаю через нос, выдыхаю через рот, – чтобы подавить тошноту и унять панику. На это уходит несколько минут, но в конце концов и тошнота, и паника утихают в достаточной мере, чтобы я избавилась от ощущения, будто на груди у меня припаркована забитая под завязку грузовая фура.

Это не большая победа, но это уже кое-что.

Я делаю еще один глубокий вдох, застегивая латунные пуговицы блейзера, затем смотрю на себя в зеркало, чтобы удостовериться, что у меня пристойный вид. Да, так оно и есть… если вы готовы вольно толковать понятие «пристойный».

Мои карие глаза потускнели, кожа стала бледной. А мои нелепые кудряшки выбиваются из узла, в который я ценой немалых усилий сумела их собрать. Конечно, ведь горе не красит.

Хорошо хотя бы, что синяки, которые я заработала во время участия в Лударес, начали бледнеть и их первоначальный черно-фиолетовый цвет сменился неровным желто-лиловым, который синякам свойственно принимать перед тем, как они окончательно исчезнут. И мне немного легче от того, что Коул наконец-то исчерпал чашу терпения моего дяди и тот его исключил. Было бы неплохо, если бы в Техасской школе для сверхъестественных существ с преступными наклонностями, куда его отправили, ему пришлось столкнуться с еще худшим задирой, чем он сам… чтобы ему отплатили той же монетой.

Открывается дверь ванной, и в комнату входит моя двоюродная сестра Мэйси в халате и с полотенцем на голове. Мне хочется поторопить ее – ведь через двадцать минут нам нужно быть в актовом зале, где состоится прощание с Зевьером, – но я не могу этого сделать. Только не сейчас, когда у нее такой вид, будто ей больно даже дышать.

Я слишком хорошо знаю, каково ей сейчас.

И вместо того чтобы поторопить мою кузину, я жду, чтобы она что-нибудь сказала, но по пути к своей кровати, на которую я положила ее парадную школьную форму, она не издает ни звука. Мне тяжело видеть ее такой, и я знаю – ее синяки болят не меньше моих, только у нее они не на теле, а в душе.

С моего первого дня в Кэтмире Мэйси была весела и неугомонна, ее беззаботный нрав согревал мою душу рядом с мрачностью Джексона, ее энтузиазм был особенно заразителен рядом с сарказмом Хадсона, она была олицетворением радости, она дарила мне утешение в горе. Но теперь… теперь из ее жизни исчезли малейшие отблески света. Как и из моей.

– Тебе помочь? – спрашиваю я наконец, видя, что она продолжает смотреть на свою форму с таким видом, будто никогда не видела ее прежде.

Когда она поворачивается ко мне, ее взгляд кажется затравленным, голубые глаза пусты.

– Не знаю, почему я так… – Она делает паузу и прочищает горло, пытаясь избавиться от хрипоты, вызванной долгим молчанием, и подавить печаль, сдавившую горло. – Я почти не знала…

На этот раз ее голос срывается, руки сжимаются в кулаки, на глазах выступают слезы.

– Не надо, – говорю я, крепко обняв ее, потому что знаю, каково это – изводить себя из-за того, что ты не можешь изменить, из-за того, что ты осталась жить после того, как те, кого ты любишь, погибли. – Не пытайся умалить свои чувства к нему только потому, что ты знала его не так уж долго. Важно не то, насколько долго ты знаешь человека, а то, насколько хорошо ты смогла его узнать.

Она содрогается, из ее груди вырывается судорожный всхлип, и я обнимаю ее еще крепче, пытаясь забрать хотя бы частицу ее боли, хотя бы крупицу ее печали. Я пытаюсь сделать для нее то, что она делала для меня, когда я только приехала в Кэтмир.

Она обнимает меня так же крепко, как и я ее, и слезы текут и текут по ее лицу.

– Мне его не хватает, – наконец выдавливает она из себя. – Ох, как же мне его не хватает.

– Я знаю, – успокаиваю я ее, растирая ее спину. – Я знаю.

Она плачет навзрыд, ее плечи вздрагивают, тело дрожит, дыхание то и дело пресекается, и это продолжается несколько бесконечных, томительных минут. У меня разрывается сердце – из-за Мэйси, из-за Зевьера, из-за всего того, что привело нас к этому моменту, – и я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать вместе с ней. Но сейчас черед Мэйси… а я должна заботиться о ней.

Наконец она отстраняется. Вытирает свои мокрые щеки. Смотрит на меня с улыбкой, которая не доходит до ее глаз.

– Нам пора идти, – шепчет она, в последний раз проводя ладонями по лицу. – Я не хочу опоздать на прощание с ним.

– Как скажешь. – Я улыбаюсь ей в ответ, затем отхожу в сторону и отворачиваюсь, чтобы она могла спокойно одеться.

Когда несколько минут спустя я поворачиваюсь к ней снова, у меня вырывается потрясенный вздох. Не потому, что Мэйси с помощью чар высушила и уложила свои волосы – к этому я уже привыкла, – а потому, что теперь они не ярко-розовые, а черные, как смоль.

– Это было неправильно, – бормочет она, поправляя их. – Ярко-розовый – это не очень-то траурный цвет.

Я понимаю, что она права, но все равно скорблю о последних крупицах, остававшихся от моей прежней, жизнерадостной и солнечной кузины. В последнее время мы все столько всего потеряли, и я не знаю, сколько еще мы способны вынести.

– Смотрятся они хорошо, – говорю я ей, потому что так оно и есть. Но этому не приходится удивляться – Мэйси смотрелась бы хорошо, даже если бы она сбрила волосы или они бы горели, а ни того ни другого с ними не произошло. Правда, с таким цветом волос она кажется еще более нежной, еще более хрупкой.

– Но чувствую я себя совсем не хорошо, – отвечает моя кузина. Она уже надевает стильные туфли на низком каблуке и продевает сережки в бесчисленные дырочки в своих ушах. И опять пускает в ход волшебные чары – на сей раз чтобы избавить свои глаза от красноты и припухлости, вызванных слезами.

Теперь ее плечи расправлены, зубы сжаты, глаза печальны, но ясны.

– Давай сделаем это. – Даже ее голос тверд, и эта непреклонность заставляет меня сдвинуться с места и направиться к двери.

Я беру свой телефон, чтобы написать остальным, что мы уже выходим, но, открыв дверь, я вижу, что в этом нет нужды. Они все стоят в коридоре, ожидая нас. Флинт, Иден, Мекай, Лука, Джексон… и Хадсон. Одни травмированы больше, другие меньше, но у всех измученный вид – как и у нас с Мэйси, – и у меня теплеет на душе.

Дела обстоят хуже некуда – мне ли этого не знать, – но одно не изменилось. Эти семеро никогда не оставят меня в беде, а я не оставлю их.

Мои глаза встречаются с холодными темными глазами Джексона, и я не могу не признаться себе, что, хотя кое-что не изменилось, все остальное изменилось навсегда.

И я понятия не имею, что мне с этим делать.

Глава 1. Кто твоя пара?

Три недели спустя…

– Умоляю тебя. – Мэйси бросается на свою кровать, накрытую радужным стеганым одеялом, и смотрит на меня с мольбой в глазах. Я так рада видеть, что она наконец-то снова почти улыбается – впервые после прощания с Зевьером, – что невольно и сама улыбаюсь. Не в полную силу, но и это уже кое-что. – Ради всего святого, пожа-а-а-алуйста, избавь этих парней от мучений.

– Это будет нелегко, – отвечаю я, уронив свой рюкзак на пол рядом с письменным столом и тоже плюхаясь на кровать. – Ведь в этих их мучениях виновата не я.

– Это вранье, причем колоссальное. – Моя кузина фыркает, затем приподнимает голову ровно настолько, чтобы я смогла увидеть, как она картинно закатывает глаза. – Именно ты – и притом на все сто пятьдесят процентов – виновата в том, что все последние три недели и Джексон, и Хадсон хандрят, тоскливо слоняясь по школе.

– По-моему, у Джексона и Хадсона есть масса причин хандрить и тоскливо слоняться по школе, и только половина этих причин связана со мной, – говорю я… и тут же начинаю жалеть о своих словах.

Не потому, что это неправда, а потому, что теперь я вынуждена смотреть, как чуть заметный румянец, окрасивший было щеки Мэйси, постепенно исчезает. Сейчас она так не похожа на ту девушку, с которой я встретилась в ноябре, трудно поверить в то, что это на самом деле один и тот же человек. Ее волосы так и не обрели свой прежний веселый цвет, и хотя смоляной оттенок, который она придала им в день прощания с Зевьером, подходит к цвету ее кожи и ее голубым глазам, он совершенно не отражает ее внутренней сути. Он имеет отношение разве что к охватившей ее печали.

Я начинаю извиняться, но Мэйси поворачивается ко мне лицом и прет, как танк:

– Я хорошо знаю, как выглядит несчастный вампир, а сейчас поблизости бродят целых два таких вампира. И, к твоему сведению, их смертоносность и их трагический настрой – это весьма взрывоопасная смесь, я напоминаю тебе об этом на тот случай, если ты еще не заметила этого сама.

– Да заметила я, заметила. – Мне приходится иметь дело с этой смесью уже почти четыре недели, и у меня все время такое чувство, будто я играю в русскую рулетку, и на кон в этой игре поставлено не что иное, как счастье остальных.

К тому же, поскольку вселенной никак не надоест измываться надо мной… похоже, Мэйси ошиблась, когда сказала мне, что Хадсон уже успел закончить школу, когда Джексон убил его. Выходит, что нет, он был близок к этому, но у него оказалось недостаточно баллов, поскольку он обучался у частных учителей вместо того, чтобы учиться в Кэтмире все четыре года. Мэйси была на несколько лет младше него, так что она пропустила эту информацию мимо ушей – да и что она вообще могла знать? Ведь после его смерти никто в школе не произносил его имя. Так или иначе, теперь, куда бы я ни пошла, он был тут как тут. Как и Джексон. Оба они одновременно и составляют часть нашей компании и нет. Оба следят за мной глазами, в которых как будто ничего нет, но в глубине таится множество противоречивых чувств. Оба ожидают, что я скажу или сделаю… что-то.

– Я до сих пор не понимаю, как я оказалась сопряжена с Хадсоном, – бесцветным голосом говорю я. – Я думала, для возникновения уз сопряжения нужно этого хотеть или хотя бы быть не против. Разве это не так?

Мэйси улыбается.

– Очевидно, что ты испытываешь к нему какие-то чувства.

Я закатываю глаза.

– Благодарность. Я испытываю к нему благодарность. И я уверена, что этого совершенно недостаточно, чтобы с кем-то замутить.

– Выходит… – В глазах Мэйси пляшут веселые огоньки. – Выходит, ты все-таки подумывала о том, чтобы замутить с Хадсоном, да?

Я кидаю в свою кузину маленькую декоративную подушку, но она с легкостью уворачивается и смеется:

– Ну я знаю только то, что почти все в нашей школе готовы пойти на убийство, чтобы найти себе хотя бы одну пару. А ты после своего приезда умудрилась отхватить не одного, а двух суженых, две пары, что вообще не лезет ни в какие ворота.

Мэйси поддразнивает меня, стараясь разрядить обстановку, развеселить меня, но из этого ничего не выходит.

Хадсон часто сидит с нами в кафетерии и на уроках. Хотя большая часть Ордена и Флинт продолжают настороженно следить за ним, он каким-то образом сумел завоевать симпатию моей кузины, причем для этого хватило задорной улыбки и одного ванильного латте.

Собственно говоря, она одна из немногих, кто винит Джексона в разрыве наших с ним уз сопряжения, и она не скрывает, что она на стороне Хадсона. Я не могу не гадать, поддерживает ли она его потому, что считает, что он для меня наилучший вариант, или же просто потому, что он не Джексон – тот парень, который настоял на схватке с Неубиваемым Зверем, которая привела к гибели Зевьера.

Как бы то ни было, в одном она права: рано или поздно мне придется что-то со всем этим делать.

Однако до сих пор я тянула, откладывала решение… хотя бы до того момента, когда у меня появится какой-то план. Почти все время после прощания с Зевьером я только и делала, что пыталась придумать, как исправить ситуацию – как наладить отношения между Джексоном и мной, между Джексоном и Хадсоном, между Хадсоном и мной, – но ничего не придумала. Земля подо мной превратилась в зыбучий песок, и от моих крыльев не так много проку, как можно бы было ожидать… ведь мне необходимо время от времени приземляться, а всякий раз, когда я делаю это, почва уходит у меня из-под ног.

Должно быть, Мэйси чувствует мое смятение, потому что она садится на своей кровати и от ее веселья не остается и следа.

– Да, я понимаю, что сейчас тебе приходится несладко, – продолжает она. – Я просто подначивала тебя по поводу этих двоих парней. Ты делаешь все, что можешь.

– А что, если я не знаю, что делать? – Эти слова вырываются у меня сами собой. – Я только-только начала привыкать к тому, что я горгулья, а теперь мне придется что-то делать еще и с тем, что я завоевала себе место в Круге Погибели и Безнадеги и буду коронована, когда закончу школу.

– Круг Погибели и Безнадеги? – повторяет Мэйси, удивленно смеясь.

– После чего меня наверняка заточат в башню, или обезглавят, или устроят мне какую-нибудь еще столь же фатальную развлекуху. – Я говорю это шутливым тоном, но отнюдь не шучу. Я не испытываю оптимизма относительно моего членства в совете сверхъестественных существ, который возглавляют Джексон и Хадсон… или относительно всего того, что с этим связано. Я имею в виду подковерную борьбу, навыки выживания в ней, а также мое сопряжение с Хадсоном вместо моего настоящего бойфренда в этом дивном новом мире, в котором я оказалась.

– Я по-прежнему люблю Джексона. Я не могу изменить свои чувства. – Я тяжело вздыхаю. – Но мне также невыносима мысль о том, чтобы причинить боль Хадсону, – меня убивает взгляд, которым он смотрит за обедом на меня и своего брата.

Все это кошмар, с которым невозможно смириться, к тому же после своей встречи со смертью я почти не могу спать, так что теперь мне совсем паршиво. Но как я могу расслабиться, если всякий раз, закрыв глаза, чувствую, как зубы Сайруса вонзаются в мою шею и как невыносимая боль от его вечного укуса распространяется по моему телу? Или вспоминаю, как Хадсон укладывает меня в неглубокую могилу и хоронит заживо (я все еще не готова спросить у него, откуда он узнал, что надо делать). Или хуже того – и да, это действительно еще хуже, – снова вижу лицо Джексона в тот миг, когда Хадсон сказал ему, что я теперь его пара.

Эти воспоминания так мучительны, что мне хочется одного – убежать и спрятаться.

– Брось, все будет хорошо, – говорит Мэйси. Ее голос звучит неуверенно, в глазах читаются участие и тревога.

– Возможно, «хорошо» – это слишком сильное слово. – Я переворачиваюсь на спину и уставляюсь в потолок, но почти не вижу его. Вместо этого я вижу их глаза.

Две пары глаз, одни темные, другие светлые.

Они оба ждут чего-то, но я не знаю, как им это дать, они оба хотят получить ответ, а я ни малейшего понятия не имею, как его можно найти.

Я знаю, что чувствую. Я люблю Джексона.

А Хадсон, ну тут дело обстоит сложнее. Это не любовь, и боюсь, это не тот ответ, который он хочет услышать. Однако, когда он рядом, мой пульс учащается – правда, это неудивительно, ведь он объективно великолепен. К нему потянуло бы любую девушку в здравом уме. К тому же теперь между нами узы сопряжения, что заставляет меня чувствовать то, чего в действительности нет. Во всяком случае, я хочу, чтобы этого не было.

После всего, что он для меня сделал, после того как между нами, как я теперь понимаю, возникли некие узы, которые мы создали за недели, проведенные вместе, я не хочу его разочаровывать, говоря, что он для меня только друг.

Я опять испускаю тяжелый вздох. С чего я взяла, что Хадсону вообще хочется быть сопряженным со мной? Быть может, он, как и я, зол на вселенную за то, что она поставила нас в это щекотливое положение.

Мэйси тоже вздыхает, слезает со своей кровати и садится в изножье моей.

– Прости. Я вовсе не собиралась на тебя давить.

– Я расстроилась не из-за этого. Просто… – Я замолкаю, не зная, как облечь в слова смятение, мучающее меня.

– Это из-за всего, что произошло, да? – подсказывает она, и я киваю, потому что все это чертовски сложно переварить.

Между нами повисает молчание, долгое и неловкое. Я жду, когда Мэйси сдастся, вернется на свою кровать и забудет этот отстойный разговор, но она не сдвигается с места. Вместо этого она прислоняется к стене и смотрит на меня со спокойным терпением, что совсем на нее не похоже.

Не знаю, что так действует на меня: это молчание, ее взгляд или потребность излить душу, которая нарастала во мне весь день, но в конце концов напряжение доходит до такой точки, что я выпаливаю правду, которую скрывала от всех – даже от самой себя:

– Я правда думаю, что мне не под силу это сделать.

Я точно не знаю, какой именно реакции на мое признание я ожидала от кузины: за долю секунды в моем мозгу проносятся все варианты, от горячего сочувствия до слов «возьми себя в руки», произнесенных резким тоном, связанным не со мной, а с тем, что у нее самой дела тоже идут из рук вон плохо.

Но в конце концов она делает то, чего я от нее никак не ожидала. Она разражается смехом.

– Да ладно тебе. Я бы начала беспокоиться, если бы ты и впрямь возомнила, будто можешь справиться с этим в одиночку.

– Правда? – Я растеряна. И, возможно, немного оскорблена – неужели она в самом деле считает меня такой неумехой? Пусть сама я и знаю, что я не в себе, но это вовсе не значит, что мне хочется, чтобы об этом узнали все. – Почему?

– Потому что ты не одна, и тебе совсем не обязательно выплывать в одиночку. Вот для чего я здесь, рядом с тобой. Вот для чего рядом с тобой все наши – особенно это относится к твоим бойфрендам.

Я щурю глаза, услышав, как она употребляет это слово во множественном числе и притом делает это с нажимом.

– К моему бойфренду, – поправляю я ее. – У меня один бойфренд, а не два. – Я поднимаю указательный палец, чтобы она точно меня поняла. – Один, ясно?

– А, ну да. Один. Само собой. – Мэйси бросает на меня лукавый взгляд. – Тогда давай внесем ясность. Кого из этих двух вампиров ты имеешь в виду?

Глава 2. Мои несчастные узы

– Ты невыносима, – говорю я. – Но ты не будешь против, если мы сосредоточимся на том, что действительно важно? На окончании старшей школы?

После того как я потеряла своих родителей, сменила школу и пропустила три с половиной месяца, пребывая в облике, более всего напоминающем каменную водосточную трубу, я ужасно отстала, и моя перспектива закончить выпускной класс под вопросом. Если я не смогу завершить работу над всеми внеклассными проектами, которые мне накидали учителя, и сдать все выпускные экзамены, в следующем году мне придется опять пойти в двенадцатый класс. А это совершенно неприемлемо, как бы Мэйси ни хотела, чтобы я провела в Кэтмире еще один год. Если уж Хадсон может наверстать часы, которые он пропустил потому, что был мертв, то, черт побери, догнать остальных смогу и я.

– Ты же понимаешь, почему я на самом деле прячу голову в песок? – спрашиваю я. – Потому что мне не по силам одновременно выполнять эту чертову уйму заданий и пытаться придумать, что мне делать с Сайрусом, с Кругом и с…

– С твоей парой? – Мэйси невесело улыбается и вскидывает руку прежде, чем я успеваю запротестовать. – Извини, не удержалась. Но ты права, и, как бы мне ни хотелось, чтобы все сложилось иначе, ты, похоже, намерена закончить школу именно в этом году. – Она подходит к своему письменному столу и берет ноутбук. – А раз так, то, поскольку я взяла на себя роль твоей лучшей подруги, мне надо постараться, чтобы так и произошло. Тебе же скоро надо будет сделать презентацию по магической истории, которую ведет доктор Веракрус, да? Я слышала, как об этом говорили другие двенадцатиклассники.

– Да. – Я киваю. – Все должны были выбрать одну из тем, которые обсуждали на уроках в этом году, и представить по ней десятистраничный доклад. По словам доктора Веракрус, это нужно для того, чтобы мы смогли глубже изучить разные периоды магической истории, но, по-моему, она просто хочет помучить нас.

Мэйси снова забирается на свою кровать и печатает что-то на ноутбуке.

– Я знаю, какой темой тебе надо заняться. Тебе она подойдет!

– В самом деле? – спрашиваю я, садясь.

– Да, – отвечает она. – Вы же обсуждали на ваших уроках узы сопряжения, не так ли? Именно поэтому мне так не терпится начать изучать этот предмет. А ты живой пример того, о чем на уроках вам не говорили.

Я качаю головой.

– К сожалению, как раз эту лекцию я пропустила, но Флинт объяснил мне, что быть сопряженной более чем с одним человеком возможно. Так что я не одна такая.

Мэйси перестает печатать и смотрит на меня, изогнув бровь.

– Да, но ты единственный человек, у которого узы сопряжения разорвала не смерть, а что-то еще.

– Значит, такого больше ни с кем не бывало? – Мое сердце начинает часто биться. – В самом деле? – В это трудно поверить, и как же это ужасно. Если такого никогда не бывало, то как же мы сможем это исправить? Что нам теперь делать? И почему, почему, почему это случилось именно с Джексоном и мной?

– Да, ни с кем, – подтверждает Мэйси. – Узы сопряжения никогда не разрываются, Грейс. Они просто не могут разорваться – это закон природы или что-то вроде того. – Она замолкает и смотрит на свои руки, лежащие на клавиатуре ноутбука. – Вот только твои каким-то образом разорвались.

Как будто мне надо об этом напоминать.

Как будто сама я этого не знаю.

Как будто я не почувствовала, как они разорвались – с такой силой, которая чуть было не расколола меня пополам, которая чуть было не уничтожила меня… и Джексона тоже.

– Никогда? – Наверное, я все-таки чего-то не расслышала. Не может быть, чтобы я была единственной, с кем это произошло.

– Никогда, – повторяет Мэйси, произнося каждый слог и глядя на меня с таким видом, будто у меня вдруг выросло три головы. – Не «вроде бы никогда», Грейс, не «почти никогда», а никогда-никогда. Никогда в истории наших видов. Узы сопряжения нельзя разорвать ничем, кроме смерти. – Она мотает головой. – Никогда-никогда.

– Ладно, ладно, я тебя поняла. – Я примирительно качаю головой. – Узы сопряжения не разрываются. Вот только те узы, которые связывали меня и Джексона, все-таки разорвались, хотя мы оба живы, так что…

– Да, – хмурясь, соглашается она. – Так что это территория, на которую еще никто не ступал и которую еще только предстоит изучить. Поэтому неудивительно, что тебе кажется, что ты не в себе. Тебе действительно крепко досталось.

– Надо же, а я и не знала. – Я делаю вид, будто выдергиваю из своего сердца воображаемый кинжал.

Но Мэйси только строит мне рожи.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю, – соглашаюсь я. – Но в этой истории есть одна нестыковка. Я думаю о ней уже много дней, и из-за этой нестыковки мне не верится, что такого действительно никогда не бывало. Я…

– Говорю тебе, никогда, – перебивает она меня, для пущей убедительности размахивая руками. – Вообще никогда.

Я поднимаю руку, делая ей знак замолчать.

– Но если это правда, если узы сопряжения и впрямь никогда не рвутся, то откуда же взялось заклинание, которое разорвало мои? И каким образом Кровопускательница смогла узнать его?

Глава 3. Сохраняйте спокойствие и крылго

– Послушай, ты, случайно, не знаешь, что у нас сегодня на ужин? – спрашиваю я Мэйси, когда мы идем в кафетерий, шагая по коридору, освещенному светом канделябров в форме драконов. Мы обе зверски проголодались, потратив последние три часа на изучение темы уз сопряжения – хотя нам так и не удалось найти ни одного упоминания ни о существах, чьи узы оказались разорваны при их жизни, ни о заклинании, способном это сотворить. – Я забыла посмотреть меню.

– Что бы это ни было, это наверняка какая-нибудь гадость. – Мэйси гадливо кривится и вздыхает. – Ведь сейчас та самая среда.

– Та самая среда? – Наверное, мне следовало бы знать, что она имеет в виду, ведь я как-никак завтракаю, обедаю и ужинаю в здешнем кафетерии уже много недель подряд, но дело в том, что я постоянно погружена в раздумья. Неплохо уже, если я хотя бы не забываю надеть школьную форму, что уж говорить о меню… Если не считать четвергов, когда подают вафли. Эти дивные вафли я не забуду никогда.

Мэйси косится на меня, когда мы начинаем спускаться по лестнице.

– В общем, так – я предлагаю тебе взять замороженный йогурт и, возможно, булочку, если ты любишь риск.

– Замороженный йогурт? Ты это серьезно? Неужели все так плохо? Ведь ведьмы, работающие на школьной кухне, готовят так, что пальчики оближешь. – Что могло вызвать у моей кузины такое отвращение? Глаз тритона? Лапка жабы?

– Да, ведьмы готовят что надо, – соглашается она. – Но одну среду в месяц ужин готовят не они, потому что им надо уйти пораньше ради крылго. И сегодня как раз такой день.

– Крылго? Что это? – спрашиваю я, не зная, что и думать. Мое воображение рисует мне ведьм с огромными черными крыльями, летающих над крышей нашего замка. Но разве я могла такое пропустить?

Мэйси явно шокирована моим невежеством.

– Это что-то вроде бинго для ведьм и ведьмаков. Я жду не дождусь, когда стану достаточно взрослой, чтобы тоже играть в эту игру.

– Достаточно взрослой? – Я начинаю ломать голову, пытаясь представить себе, в какую версию бинго могут играть наши кухонные ведьмы, если она годится только для взрослых.

– Да! – Мэйси сияет. – Это похоже на бинго, но всякий раз, когда выкрикивают один из номеров в твоей карточке, нужно выпить одно из тех зелий, которые они подают в этот вечер. Одни зелья могут заставить тебя исполнить танец маленьких утят, другие могут вывернуть твою одежду наизнанку… А в прошлом месяце они сварили напиток, который заставлял людей ходить по комнате, рыча, как тираннозавры.

Она смеется.

– Так что если в конце концов ты заполняешь всю свою карточку и выигрываешь, то ты это заслужила. Наши кухонные ведьмы буквально помешаны на этой игре, хотя победительницей всегда выходит Марджори, ведь она у нас звезда. А потом начинается еще одно представление, потому что Серафина и Фелисити принимаются обвинять ее в том, что она заколдовала шары…

– Заколдовала шары? Интересно, чьи? – спрашивает возникший за нашими спинами Флинт. Как и всегда, на его красивом лице играет широкая улыбка, янтарные глаза лукаво блестят. – Я спрашиваю только потому, что это наверняка против правил.

– Хотя бы ты не начинай, – говорит Мэйси, ухмыляясь и качая головой. – Я говорила о крылго и о том, как наши кухонные ведьмы лезут из кожи вон…

– Крылго? – Он останавливается как вкопанный на нижней ступеньке лестницы, и беззаботная улыбка на его лице сменяется гримасой ужаса. – Скажите мне, что это не сегодня.

Мэйси вздыхает.

– Если бы.

– Знаете что? По-моему, мне не так уж хочется есть. – Флинт начинает отступать. – Думаю, я…

– Ну нет. Так легко тебе не отделаться. – Мэйси берет его под руку и тянет вперед. – Если мы все должны страдать, то изволь и ты.

Флинт недовольно ворчит, но Мэйси тащит его в кафетерий, несмотря на то, что она с ним полностью согласна.

Они оба продолжают ныть, пока я наконец не говорю:

– Да ладно, не может же это и вправду быть так плохо. Я знавала такие школьные кафетерии, где замороженный йогурт было не сыскать днем с огнем даже в лучшие дни – и ничего, жива.

– Еще как может, – отвечает Мэйси.

– Да-а, это такая дрянь, – сообщает мне Флинт.

– Но почему? Кто готовит ужин, когда ведьмы играют в крылго?

Они оба смотрят на меня с ужасом в глазах и хором отвечают:

– Вампиры.

Глава 4. Эта чертова кровавая среда

– Вампиры? – Мне становится немного неуютно, когда я думаю о том, чем питаются Джексон и Хадсон.

– Они родимые, – с гадливой гримасой говорит Флинт. – Я никогда не пойму, почему Фостер поручает приготовление ужина именно вампирам, когда ведьмы отчаливают для своих игр.

– А кому еще? – спрашивает Мекай, подойдя к нам со спины. – Драконам? На поджаренных маршмеллоу долго не протянешь.

– Маршмеллоу – это хотя бы еда, – ответствует Флинт, картинным жестом открывая одну из дверей кафетерия и пропуская меня вперед.

– Кровяной пудинг – это тоже еда, – огрызается Мекай. – По крайней мере, мне так говорили.

– Кровяной пудинг? – Я начинаю нервничать. Я понятия не имею, что это такое, но звучит жутковато.

Флинт бросает на Мекая самодовольный взгляд.

– А что бы ты сейчас сказала о маршмеллоу, поджаренных на драконьем огне, Грейс?

– Я бы сказала, что это неплохой ужин, если добавить к ним пачку вишневых Pop-Tarts. – Я оглядываюсь по сторонам, надеясь увидеть столик с закусками, оставшимися после завтрака и обеда. Но его нигде нет – впрочем, на ужине его и не бывает.

– Честное слово, будет не так уж плохо, – уверяет нас Мекай, подталкивая нашу троицу к очереди.

– Как же получилось, что, проучившись в Кэтмире столько времени, я ничего не слышала о вечерах игры в крылго? – спрашиваю я, пока одна часть моего сознания пытается вспомнить все известные мне блюда, в состав которых входит кровь – и их, если честно, набирается немного. Тем временем другая часть моего сознания заставляет меня искать глазами Джексона… или Хадсона.

Не знаю, что я испытываю – беспокойство или облегчение, – когда мне не удается найти ни того ни другого.

– Это потому, что прежде ты никогда не ходила в кафетерий столько недель подряд, – объясняет Мэйси. – И, по-моему, когда такая среда была в прошлый раз, Джексон угощал тебя такос в библиотеке.

У меня не укладывается в голове, что это происходило всего месяц назад. С тех пор столько всего изменилось, что у меня такое чувство, будто это было несколько месяцев назад. А может, даже не месяцев, а лет.

– Хотелось бы мне сейчас полакомиться такос в библиотеке, – ворчит Флинт и, взяв два подноса, протягивает их Мэйси и мне.

Мэйси берет поднос и вздыхает.

– И мне тоже.

– Не слушай их, – говорит мне Мекай. – Это не так уж и плохо.

– Сам ты не ешь нормальную еду, так что права голоса у тебя нет, – отзывается Флинт.

Мекай только смеется в ответ.

– В этом ты прав. Я схожу, возьму себе попить, а потом подыщу нам стол. – Он подмигивает Мэйси и направляется к большим оранжевым холодильникам, стоящим в глубине зала.

Очередь к фуршетным столам оказывается короче, чем обычно, и движется довольно быстро, так что через пару минут мы уже стоим перед ними. Обычно они ломятся от блюд, но сегодня выбор скуден. И ничего из того, что нам предлагают, не вызывает у меня энтузиазма.

Тут нет даже салатов, на их месте стоит громадный котел с супом, в котором плавают овощи, а также какие-то загадочные темно-коричневые кубики.

– Что это за штуки? – шепчу я Мэйси, когда мы проходим мимо нескольких взрослых вампиров – включая Мэриз, которая улыбается мне и приветливо машет рукой.

Я машу в ответ, но продолжаю продвигаться к столам.

– Это коагулированная кровь, – шепчет Мэйси.

Мы проходим мимо кровяной колбасы – ее я узнаю сразу, поскольку видела немало британских кулинарных шоу. И справедливости ради надо признать, что есть масса людей, которые любят ее. Но что до меня самой… не знаю. От всей этой истории с вампирской стряпней мне как-то не по себе. Откуда нам знать, что они используют только кровь животных, ведь некоторые из здешних учителей-вампиров придерживаются старых взглядов?

От этой мысли меня начинает подташнивать. Но тут я вижу гору оладий и испытываю несказанное облегчение, хотя, по идее, оладьи полагается есть на завтрак, а не на ужин. Однако моя радость длится недолго – подойдя поближе, я вижу, что это не простые оладьи: у них странный красновато-фиолетовый цвет.

– Только не говорите мне, что они добавили кровь и в оладьи, – выдавливаю из себя я.

– Еще как добавили, – отвечает Мэйси.

– Это такой шведский рецепт, – добавляет Флинт. – Называется Blodplättar. И надо сказать, вкус у них довольно неплохой. – Он кладет несколько оладий на свою тарелку.

Вампиры внимательно наблюдают за очередью к столам, и я беру одну оладью. Они наверняка старались, готовя этот ужин, и мне совсем не хочется их обижать. К тому же там дальше есть замороженные йогурты…

Полив оладью сиропом и наполнив миску смесью ванильного и шоколадного йогуртов и всеми сладкими подливками и посыпками, которые мне удается в нее уместить, я иду вслед за Флинтом и Мэйси через забитый народом зал, пробираясь к столу, который Мекай выбрал для нас. К нему уже присоединились Иден и Гвен, и я не могу удержаться от ухмылки, увидев надпись на новом фиолетовом худи Иден: «Копите сокровища».

Она видит мою улыбку и подмигивает, затем протягивает руку и утаскивает вишенку с замороженного йогурта Мэйси.

Моя кузина смеется.

– Я знала, что ты ее утащишь. – Она берет ложкой вторую вишню. – Поэтому я взяла еще одну.

Иден с быстротой молнии выхватывает у нее и вторую ягоду.

– Пора бы тебе уже понять, что нельзя доверять дракону хранение твоих сокровищ.

– Эй, перестань! – Мэйси дуется, а мы, остальные, смеемся. Я перекладываю ложкой пару вишен из моей собственной миски на ее йогурт – у меня их много, штук шесть. Если пребывание в Кэтмире меня чему-то и научило, так это тому, что нужно быть готовой ко всему.

– Ты самая лучшая из кузин. – Мэйси расплывается в улыбке, и до меня доходит, что это первая по-настоящему лучезарная улыбка, которую я вижу на ее лице после того, как погиб Зевьер. Я вздыхаю с облегчением – хотя до того, чтобы она ощутила себя по-настоящему счастливой, еще далеко, есть хотя бы какая-то позитивная динамика.

Вокруг меня течет беседа, говорят о научных проектах, о выпускных экзаменах, перемывают кости одноклассникам, с которыми я не знакома, а я тем временем поглощаю свой замороженный йогурт. Я пытаюсь следить за ходом разговора, но это нелегко, потому что я не перестаю искать глазами Джексона и Хадсона. Я понимаю, что это нелепо – ведь еще полчаса назад в моей комнате я утверждала, что мне некогда беспокоиться о них, а теперь я не могу перестать оглядывать зал в поисках одного из них, а может быть, и их обоих.

Но я ничего не могу с собой поделать. Мне не под силу включать и выключать свои чувства. Я люблю Джексона. Я дружу с Хадсоном. Я беспокоюсь о них обоих, и мне необходимо знать, что с ними все в порядке, особенно учитывая тот факт, что у меня не было возможности поговорить ни с тем ни с другим обо всем, что происходит.

Когда от замороженного йогурта в моей миске остается половина, в зале вдруг воцаряется тишина, и я чувствую, как по затылку бегают мурашки. Я поднимаю глаза, замечаю, что все вокруг смотрят на что-то за моей спиной, и понимаю – даже еще не обернувшись, – кого я увижу там.

Глава 5. Тупик

Мэйси, которая уже повернулась, чтобы выяснить, почему все вдруг умолкли, тыкает меня локтем в бок и, почти не разжимая губ, шепчет:

– Джексон.

Я киваю, чтобы показать ей, что я ее услышала, но не шевелюсь. Дыхание замирает, и я чувствую, как по моей спине бегают мурашки – стало быть, он подходит ко мне все ближе… и все его внимание сосредоточено на мне одной.

Мэйси тихо присвистывает, и это говорит мне все, что мне надо знать о его настроении. В последние недели она ведет себя с Джексоном довольно непринужденно – дружеские чувства способствуют раскованности, – но это не значит, что она забыла, насколько он опасен. Настороженность читается сейчас на лицах всех, кто сидит вокруг, она чувствуется в их позах – каждый замер, словно ожидая, что Джексон вот-вот нанесет удар… и каждый надеется, что этот удар обрушится не на его шею.

Даже Флинт позабыл и про свои оладьи, и про свой разговор с Иден о выпускном экзамене по физике полетов и смотрит сейчас мимо меня. Взгляд его одновременно и насторожен и дерзок, и именно беспокойство за Флинта – за то, что он может учинить, – заставляет меня повернуться, пока все вокруг не полетело в тартарары.

Я нисколько не удивляюсь, увидев Джексона за моей спиной. Но удивляюсь тому, как близко он стоит. Несколько недель назад стоило ему оказаться в такой близости от меня – на расстоянии нескольких дюймов, – как во всем моем теле начиналась свистопляска. А теперь есть только это ощущение мурашек, бегающих по спине, и я бы не сказала, что это приятное чувство.

Вчера после ужина он пригласил меня в свою башню, чтобы позаниматься вместе, но я не смогла пойти, поскольку о том же самом меня попросил и Хадсон. Я испытываю досаду и бессильную злость, думая о произошедшей после этого заварушке – похоже, ни один из братьев Вега не дорос до понимания того, что можно прекрасно заниматься и втроем.

Дело кончилось тем, что я пошла заниматься в свою комнату одна. И так ничего и не выучила, поскольку меня распирало от злости на них обоих.

Сегодня я отправила Джексону два сообщения, а он даже не соизволил ответить. Я знаю, ему не по вкусу моя дружба с Хадсоном – но он должен понимать, что это только дружба, и больше ничего. По-видимому, я не могу выбирать, с кем меня свяжут узы сопряжения, но я много раз показывала Джексону, что люблю только его.

И поэтому меня так злит его сегодняшний игнор.

Похоже, его отношение ко мне и сейчас не изменилось, во всяком случае, в эту минуту его темные глаза холодны, как ночь.

Как вершина Динейли в январе.

Он молчит, я тоже, и это длится целую вечность. Тишина повисает между нами и вокруг нас, пока из-за спины Джексона наконец не выходит Лука и не спрашивает:

– Вы не против, если мы сядем с вами?

И тут до меня доходит, что здесь весь Орден. Я привыкла сидеть в кафетерии в обществе Джексона и Мекая – это происходит несколько раз в неделю, но чтобы к нам присоединялись все друзья – такое случается нечасто. Но теперь они передо мной – Лука, Байрон, Рафаэль, Лайам, они все выстроились за Джексоном, словно готовясь к атаке.

– Само собой. – Я показываю на свободные стулья вокруг нашего стола, но Лука спрашивает не меня. Его взгляд устремлен на Флинта, который отвечает ему таким же пристальным взглядом, причем на его коричневых щеках играет чуть заметный румянец.

Ничего себе, такого я не ожидала.

Я смотрю на Иден и вижу, что она наблюдает за всем этим так же внимательно, как и я сама, и улыбается. Может быть, я ошиблась, когда на игровой арене перед турниром Лударес решила, что Флинт влюблен в Джексона? Может быть, он имел в виду Луку? Или Лука – это тот самый другой парень, о котором он говорил? После того нашего разговора Флинт больше не заговаривал о своих сердечных делах, а самой мне казалось неправильным расспрашивать его.

Но кого бы он ни имел в виду в тот день, сейчас очевидно, что Лука нравится ему. А Луке нравится он.

Флинт кивает, и Лука садится рядом с ним. Прежде чем я успеваю подумать о том, где сядет Джексон, Мэйси придвигает свой стул ближе к Иден, так что рядом со мной образуется пустое пространство. Джексон благодарно кивает ей и сразу же, отодвинув стул от соседнего стола, садится рядом со мной.

Мое сердце подпрыгивает, когда его бедро касается моего, он чуть заметно улыбается и, скосив глаза, бросает на меня пристальный взгляд. Затем очень медленно и очень нарочито делает это опять.

На сей раз мое дыхание пресекается, потому что это Джексон. Мой Джексон. И хотя после того, как я выиграла Лударес, наши отношения так и не стали прежними, хотя я так растеряна, что почти не могу думать, я все так же хочу его. Все так же люблю его.

– Как прошел твой день? – тихо спрашивает он.

Я качаю головой, когда осознаю всю недостаточность моих оценок и то, что перед мной маячит перспектива остаться на второй год.

– Так плохо, что я не хочу об этом говорить.

Я не говорю ему, что из-за того, что он не ответил на мои сообщения, мой день стал еще хуже. Впрочем, по его глазам я вижу, что он и так это знает. И что вся эта каша нравится ему не больше, чем мне.

– А как… – Мой голос срывается, и я, прочистив горло, начинаю опять: – А как насчет тебя? Как прошел твой день?

Он скорчивает гримасу и с такой силой зарывается пальцами в свои шелковистые черные волосы, что становится виден шрам, змеящийся по его левой щеке. Эту рану нанесла ему королева вампиров Далила – его мать – за то, что он убил ее первенца. Который теперь восстал из мертвых. И стал моей парой, хотя я все так же люблю моего прежнего суженого, мою прежнюю пару, чьи узы сопряжения со мной, по идее, ничто и никогда не могло разорвать.

От этой мысли у меня начинает болеть голова.

Куда до всего этого сюжетам мыльных опер. Мне было бы не под силу выдумать такое, как бы я ни старалась.

– Все так же, – отвечает он наконец.

– Так я и думала.

Больше он ничего не говорит, и я тоже. Вокруг звучит оживленная болтовня, но я не могу придумать ничего, чтобы прервать его каменное молчание. Мне странно чувствовать себя с Джексоном так неловко, ведь прежде мы с ним могли часами разговаривать на любые темы.

Мне тошно от этого, особенно когда я вижу, как непринужденно ведут себя остальные. Иден и Мекай, смеясь, болтают, Мэйси и Рафаэль тоже. Байрон и Лайам целиком поглощены беседой, а Флинт и Лука… Флинт и Лука определенно флиртуют, в то время как мы с Джексоном едва можем смотреть друг на друга.

Я начинаю отламывать ложкой еще один кусок своего замороженного йогурта, но, прежде чем поднести его ко рту, понимаю, что у меня пропал аппетит. Я кладу его обратно в миску и решаю: к черту. Если все так стремно, что я не могу есть, можно с тем же успехом отправиться в библиотеку.

Должно быть, Джексон чувствует мою нервозность, потому что, как только я собираюсь встать, он накрывает рукой мою ладонь. Это так знакомо, так хорошо, что я автоматически поворачиваю руку так, чтобы сплести мои пальцы с его пальцами, хотя все еще злюсь на него.

Он целует мои пальцы, затем перемещает наши сцепленные руки под стол, и меня пробирает дрожь. В такие моменты, когда мы касаемся друг друга, мне начинает казаться, что, быть может, у нас все-таки есть шанс. Быть может, все не так страшно, как кажется. Быть может, у нас еще есть надежда.

Я уверена, что он сейчас чувствует то же, что и я – это видно по пожатию его руки. И по тому, что он не спешит нарушить это наше непринужденное молчание – можно подумать, что он, как и я, боится испортить этот момент. Так что мы просто сидим, слушая разговоры вокруг нас. И это срабатывает, во всяком случае на какое-то время.

И тут это происходит – и каждый нерв в моем теле напрягается до предела.

Мне нет нужды оборачиваться, чтобы понять, что в кафетерий только что вошел Хадсон – однако рука Джексона крепко сжимает мою, и это подтверждает то, что я уже поняла.

Глава 6. Повесть о двух вегах

Проходит секунда, и все замечают его, причем одновременно. Каждый из наших застывает, будто затаив дыхание, и переводит взгляд с Джексона на меня и обратно. Это делают все, кроме Мэйси, которая машет рукой так, будто пытается в буран привлечь внимание летчика, пилотирующего самолет. А потом она освобождает место для второго брата Вега, придвинув свой стул так близко к Иден, что почти оказывается у нее на коленях.

Хадсон бормочет «спасибо» и, быстро придвинув стул, со стуком ставит свой поднос рядом с Мэйси. На нем красуются три куска чизкейка, а также его обычный высокий стакан с кровью.

Мэйси улыбается еще шире, беря одну из тарелок.

– О-о-о, тебе не стоило так напрягаться.

– Я слышал, что сегодня кухонные ведьмы ушли играть в крылго, вот и подумал, что чизкейк, оставшийся с обеда, тебе не повредит, – говорит ей Хадсон, но его глаза ни на секунду не отрываются от моих, если не считать того момента, когда он замечает, что и Джексон, и я опустили одну руку под стол. И, хотя я и понимаю, что он не видит, что мы касаемся друг друга, у меня возникает такое чувство, будто он застукал меня за чем-то дурным. Похоже, Джексон чувствует мою внезапную неловкость, поскольку он отпускает мою ладонь и кладет обе руки на стол.

Хадсон ничего не говорит ни мне, ни ему. Вместо этого он поворачивается к моей кузине, будто вообще не обратил внимания на то, что мы с Джексоном держались за руки, и спрашивает:

– Кто-нибудь хочет сыграть в шахматы?

В последнее время он и Мэйси играют в шахматы пару раз в неделю. Думаю, в первый раз он попросил ее сыграть с ним, чтобы отвлечь ее от мыслей о Зевьере, а она согласилась, потому что, по ее мнению, было неправильно, что все сторонились его. Но недавно я заметила, что она гуглит шахматные стратегии, когда думает, что я на нее не смотрю, так что она действительно начала получать удовольствие от их дружбы.

– А как же, – отвечает она, жуя чизкейк. – Вот увидишь, скоро я надеру тебе задницу.

– Сначала тебе придется запомнить, как ходить конем, – парирует он.

– Но это же сложно.

– Да-а, намно-о-го сложней, чем шашки, – поддразнивает ее Иден, утаскивая кусок ее чизкейка.

– Я серьезно, – дуется Мэйси. – Ведь каждая фигура ходит по-своему.

– Я поиграю с тобой, Мэйси, – кричит Мекай, сидящий в конце стола. – Хадсон тут не единственный стратег.

– Да, но я единственный, у кого имеется собственный шахматный столик.

Иден фыркает.

– Вряд ли это повод для хвастовства, Destructo Boy.

– Ты просто завидуешь мне, Lightning Girl[1].

– Ты попал в точку. – Она улыбается. – Мне тоже хочется одним взмахом взрывать все к чертям.

Он поднимает бровь.

– То есть ты этого не умеешь?

Она только смеется в ответ.

– Эй, Хадсон, угости и меня, чувак, – кричит Флинт с другого конца стола.

Хадсон бросает взгляд на Мэйси, она пожимает плечами, и он толкает одну из тарелок с чизкейком в сторону Флинта.

Флинт кивает и благодарит, прежде чем запихнуть в рот огромный кусок. Лука нежно улыбается ему, потом показывает на книгу, которую Хадсон положил на стол рядом со своим подносом.

– Что ты читаешь? – спрашивает он.

Хадсон поднимает книгу.

– «Урок перед смертью».

– А не поздновато ли? – говорит Флинт, и после паузы, когда все испуганно замолкают, следует дружный смех. Причем веселее всех хохочет Хадсон.

Мне хочется сказать ему что-нибудь – я читала эту книгу в одиннадцатом классе и в восторге от нее, – но было бы странно вклиниваться в разговор, который явно не подразумевает моего участия. Хадсон уже поговорил со всеми за нашим столом – кроме Джексона и меня. И я чувствую себя чертовски неловко.

Беседа продолжается, все так же обходя нас двоих стороной. Всякий раз, когда Флинт говорит что-то смешное, взгляд Хадсона встречается с моим, как будто он хочет поделиться со мной этой шуткой… но затем он отводит глаза, словно считая, что теперь мы не должны этого делать. Мне от этого тошно, как и от странной неловкости, которая возникла между нами и продолжает нарастать. Хадсон не делал ничего, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой из-за моей любви к его брату – собственно говоря, дело обстоит как раз наоборот. Но тот факт, что теперь мы с ним сопряжены (и тот факт, что прежде я была сопряжена с Джексоном), висит между нами в воздухе, как бомба, готовая взорваться.

А тут еще Рафаэль и Лайам, сверлящие его глазами, потому что не желают отпустить прошлое, и Флинт, ведущий себя то так, то эдак в зависимости от своего быстро меняющегося настроения, так что, думаю, Хадсон предпочел бы сейчас находиться где угодно, но только не здесь. Но он продолжает возвращаться, каждый день. Он старается, старается каждый день, потому что хочет, чтобы между нами не было неловкости.

В отличие от меня, которая даже не разговаривает с ним, когда рядом находится Джексон.

Внезапно я чувствую, что не могу больше все это терпеть, и говорю, не обращаясь ни к кому конкретно, что мне надо идти заниматься.

Видит бог, в последние дни у меня и впрямь нет времени, чтобы сидеть сложа руки.

Но когда я отодвигаюсь от стола, Джексон тоже отодвигает свой стул.

– Я могу с тобой поговорить? – спрашивает он.

Мне хочется рассмеяться, хочется спросить его, что он может мне сказать, если последние десять минут только и делал, что избегал разговоров.

Но я этого не делаю.

Вместо этого я киваю и, стараясь не встречаться глазами с Хадсоном, изображаю на лице улыбку, которая – и я это понимаю – выглядит фальшиво. А Джексон просто поворачивается и идет к двери.

Я иду за ним – как же иначе? Потому что я пойду с Джексоном куда угодно. И потому что я не могу не прислушаться к теплящейся надежде на то, что он наконец окажется готов подумать вместе со мной о том, как можно все исправить.

Глава 7. Кажется, я не поняла этой шутки

Я ожидаю, что Джексон остановится сразу за дверью кафетерия и скажет то, что хочет сказать, но не тут-то было. Мне не следует забывать, что он не из тех, кто не любит публичность. Поэтому, когда он выходит в коридор, пропустив вперед меня и придержав дверь, я решаю, что сейчас мы пойдем в его башню.

Но вместо того чтобы начать подниматься по лестнице, ведущей в его башню, он ведет меня к моей комнате.

Ком в горле вызывает у меня ощущение, будто я смотрю фильм категории «Б», только вместо того, чтобы называться «Помидор, который съел Кливленд», он называется «Печаль, которая поглотила девушку, горгулью и целую гору». Мы всегда ходим в его башню – чтобы серьезно поговорить, чтобы оттянуться, чтобы целоваться. И когда я вижу, что он направляется не туда, это говорит мне о содержании нашего предстоящего разговора все, что мне требуется знать.

Когда мы добираемся до моей комнаты, я открываю дверь и вхожу, ожидая, что Джексон последует за мной. Но вместо этого он стоит по ту сторону шторки из бус, которую повесила моя кузина, и на его измученном, но прекрасном лице написана нерешительность – впервые за долгое время.

– Ты же знаешь, что я всегда рада видеть тебя в моей комнате. – Я выдавливаю эти слова из моего сжавшегося горла, стараясь не показать, что меня душат слезы. – Ничего не изменилось.

– Все изменилось, – парирует он.

– Да, – признаю я, хотя все во мне хочет сказать «нет». – Пожалуй.

Мое дыхание становится прерывистым, потому что на мою грудь ложится громадный камень – не потому, что я горгулья, а потому, что во мне нарастает паника, – и я отворачиваюсь от него и пытаюсь вдохнуть, скрывая свое состояние.

Но Джексон знает меня лучше, чем мне бы хотелось, и вот он уже стоит передо мной и, крепко держа меня за руки, говорит:

– Дыши вместе со мной, Грейс.

Но я не могу. Не могу вдохнуть. Не могу говорить. А могу только стоять и задыхаться. Ощущение такое, будто пол уходит из-под ног, а стены смыкаются. Будто мое собственное тело обратилось против меня и желает уничтожить, как и те внешние силы, с которыми я уже устала сражаться.

– Вдох… – Он делает глубокий вдох и на секунду задерживает дыхание. – И выдох. – Он выдыхает, медленно, спокойно. Когда я не делаю ничего, а только смотрю на него безумными глазами, пожатие его рук становится еще крепче. – Давай, Грейс. Вдох… – Он делает еще один вдох.

Тот вдох, который вслед за ним делаю я, совсем не похож на тот, который сделал Джексон – он не глубок и не спокоен. Наверное, со стороны это выглядит так, будто я подавилась кровяной оладьей – но это все-таки вдох. В мои легкие начинает поступать кислород.

– Вот так, – говорит он и начинает растирать мои руки и плечи. Это должно успокаивать – и так оно и есть, – но вместе с тем это мучительно, потому что сейчас ощущения у меня не такие, какими они должны быть. Не такие, какими они были раньше, когда меня касался Джексон, мой Джексон.

Это происходит не сразу, но в конце концов я справляюсь с панической атакой. Когда она проходит, когда я наконец вновь обретаю способность нормально дышать, я прижимаюсь лбом к груди Джексона. Его руки непроизвольно обнимают меня, и вскоре мои руки тоже обвиваются вокруг его талии.

Не знаю, как долго мы стоим так, держа друг друга в объятиях и в то же время отпуская. Это так больно, больнее, чем я могла себе представлить.

– Прости меня, Грейс, – говорит он, наконец перестав меня обнимать. – Мне так жаль.

Мне хочется прильнуть к нему, хочется прижиматься к его телу так долго, как только возможно, но я сдерживаю себя.

– Это не твоя вина, – тихо бормочу я.

– Я говорю не об этой панической атаке – хотя я сожалею и о ней. – Он запускает руку в свои волосы, и впервые за сегодняшний вечер я ясно вижу все его лицо. Он выглядит ужасно – он потерян, изможден, и видно, что его терзает такая же душевная боль, как и меня. А может быть, и того хуже.

– Я прошу у тебя прощения за все вообще, за все, что произошло. Если бы я мог стереть этот неосторожный поступок, этот единственный момент эгоизма и наивности, я бы сделал это не раздумывая. Но я не могу, и теперь… – На сей раз его дыхание становится неровным. – И теперь случилось все это, и я ничего не могу поделать.

– Мы с этим справимся. Просто нужно время…

– Все не так просто. – Он качает головой, на его челюсти двигаются желваки. – Может быть, мы справимся, а может быть, и нет. Но посмотри на себя, Грейс – это мучает тебя, вызывает у тебя панические атаки.

Он судорожно сглатывает.

– Я мучаю тебя, хотя я никогда этого не хотел.

– Так не мучай меня. – Теперь уже я обнимаю его первой. – Не делай этого. Пожалуйста.

– Это уже произошло, вот что я пытаюсь тебе сказать. То, что мы чувствуем сейчас… это всего лишь фантомная боль, как бывает после потери руки или ноги. Боль осталась, но там уже ничего нет. И больше не будет… во всяком случае, если мы будем продолжать в том же духе.

– Значит, вот так ты смотришь на наши отношения? – Меня словно бьет тяжелая кувалда. – Для тебя это нечто такое, что было важно в прошлом?

– Ты все для меня, Грейс. С того самого мгновения, как я увидел тебя в первый раз. Но из этого ничего не выйдет. Это причиняет слишком сильную боль нам обоим.

– Это причиняет боль сейчас, но мы же не обязаны с этим мириться. Да, наши узы сопряжения были разорваны, но это значит, что и мои узы сопряжения с Хадсоном могут разорваться…

– Неужели ты думаешь, что это то, чего я хочу? Я прожил двести лет, но это самая мучительная боль, которую я когда-либо испытывал в жизни. Неужели ты думаешь, что я мог бы пожелать тебе такую муку? Или Хадсону? – Его речь становится невнятной, и он мотает головой. Прочищает горло. Делает глубокий вдох и медленно выдыхает, прежде чем продолжить: – Каждый раз, видя нас вместе… он страдает. Я это знаю.

Я качаю головой.

– Ты ошибаешься, Джексон. Я же тебе говорила – мы с ним просто друзья, и Хадсона это устраивает.

– Ты не видишь, каким он становится, когда ты уходишь, – настаивает Джексон. – Один раз я убил своего брата, потому что был глуп и самонадеян и считал, что поступаю правильно – что другого выхода нет. Но я не стану делать этого опять. Не стану причинять боль ни ему, ни тебе.

– А как насчет тебя самого? – спрашиваю я, чувствуя, как мою душу терзает мука. – Что будет с тобой?

– Это не важно…

– Это важно! – возражаю я. – Это важно для меня.

– Во всем этом виноват я, Грейс. Я тот самый идиот, который зарядил пистолет, а потом выбросил этот заряженный пистолет в мусор. И то, что меня подстрелили – это только моя вина.

– Значит, это все? – спрашиваю я, сделав судорожный вдох. – Мы с тобой расстаемся, и у меня даже нет права голоса?

– У тебя было право голоса, Грейс, и ты выбрала… – Его голос срывается, оставляя призрак того, что он собирался сказать, висеть между нами.

– Но я не выбирала! – Я пытаюсь объяснить, но мои слова перемежаются всхлипами. – Я не люблю его, Джексон. Не так, как я люблю тебя.

– Это придет, – говорит он, и я знаю, как тяжело ему даются эти слова. – Узы сопряжения могут возникнуть, когда люди видят друг друга в самый первый раз, еще до того, как они узнают имена друг друга. Так случилось и с нами. Но магия знает, что они уже связаны. Ты просто должна верить. Как должен был верить и я сам, пока у меня еще была такая возможность.

Я отвожу взгляд, опускаю его – лишь бы не смотреть на Джексона. У меня разрывается сердце. Но вместо того чтобы отступить, он приподнимает мой подбородок, так что я вынуждена посмотреть в его темные безутешные глаза.

– Прости, что я не держался за наши отношения изо всех сил. – Его голос звучит хрипло, почти неузнаваемо. – Я сделал бы все, чтобы избавить тебя от этого. Сделал бы все, чтобы вернуть мою суженую, мою пару.

Я хочу сказать ему, что я здесь, что я всегда буду рядом – но мы оба знаем, что это не так. Пропасть между нами продолжает расширяться, и боюсь, что настанет день, когда ни один из нас не сможет ее перепрыгнуть.

К моим глазам подступают слезы, и я начинаю неистово моргать, чтобы не дать ему увидеть, как я плачу. Чтобы ни ему, ни мне не стало еще хуже. И вместо того чтобы зарыдать, чего мне очень хочется, я делаю то единственное, что могу придумать, чтобы нам обоим стало хоть немного легче.

– Ты так и не закончил ту шутку, – шепчу я. – В чем ее соль?

Он непонимающе смотрит на меня. Возможно, он не может поверить, что в такую минуту я готова говорить о подобной ерунде. Но в моих отношениях с Джексоном было столько всяких эмоций – и положительных, и отрицательных, – что я не хочу заканчивать их на минорной ноте.

И заставив себя улыбнуться шире, продолжаю:

– Так что сказал пират, когда ему стукнуло восемьдесят?

– Ах, это. – Его смех звучит бесцветно, но это все-таки смех, так что я считаю это своей победой. Особенно когда он отвечает: – Он сказал, глядя на своих собратьев: «Черт бы побрал этих бесят».

Я уставляюсь на него, затем качаю головой.

– Ничего себе.

– Эта шутка не стоила твоих ожиданий, правда?

В его словах есть подтекст, но сейчас у меня нет сил разгадывать его, так что я сосредотачиваюсь на шутке.

– Да, она слабенькая.

– Знаю.

Его улыбка едва заметна, но она есть, и я ловлю себя на том, что мне хочется удержать ее, хотя бы ненадолго. Наверное, поэтому я качаю головой и говорю:

– О-о-очень слабенькая.

Он выгибает одну бровь, и у меня немного дрожат коленки, хотя теперь у них уже нет такого права.

– Ты думаешь, у тебя получилось бы лучше?

– Я знаю, что у меня получается лучше. Почему Золушка не сильна в спорте?

Он качает головой.

– Не знаю. Почему?

Я начинаю отвечать:

– Потому что она…

Но Джексон прерывает меня прежде, чем я успеваю дойти до кульминации. Его губы приникают к моим, и в этом поцелуе я чувствую всю силу затаенного горя, отчаяния и нашей потребности друг в друге, которые все тлеют между ним и мной.

У меня перехватывает дыхание, я тянусь к нему, желая зарыться пальцами в его волосы – в последний раз. Но он уже исчез, и только стук захлопнувшейся двери напоминает о том, что он тут был.

По крайней мере до тех пор, пока по моим щекам не начинают течь безмолвные, неудержимые слезы.

Глава 8. Призракам не нужны грузовые такси, как и моему багажу

Всю неделю после того, как Джексон порвал со мной, я выходила из своей комнаты только затем, чтобы сходить на урок или в кафетерий, используя все возможные предлоги, чтобы оставаться там. Не хочу случайно встретиться с ним, ведь всякий раз, когда я вижу его в коридоре даже мельком, меня пронзает невыносимая боль.

В последнее время члены Ордена перестали ходить в кафетерий – надо думать, таким образом Джексон пытается дать мне прийти в себя. Я благодарна ему, хотя это и причиняет мне боль.

Я также начала избегать Хадсона, хотя и понимаю, что это отдает трусостью, ведь он только и делает, что старается быть мне другом. Но я не могу выкинуть из головы слова Джексона о том, каким делается лицо его брата, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Не знаю, правда это или нет, но знаю, что я не готова с этим разбираться. Лучше уж продолжать прятаться, пока я наконец не смогу думать о братьях Вега, не желая при этом свернуться в клубок и заплакать.

Хорошо уже и то, что сегодня утром я впервые за эту неделю не рыдала в душе. Вряд ли это значит, что я в порядке, но это все же дает мне силы сделать то, что я должна была сделать еще несколько дней назад – покинуть безопасные пределы комнаты и отправиться в библиотеку. Мне надо сдать проект по физике полетов уже через несколько дней, а я еще не закончила работу над ним.

Я жду до десяти часов вечера, надеясь, что в такой поздний час полки библиотеки окажутся в моем единоличном распоряжении и никто не будет мне мешать. Теперь все в школе знают о драме, разворачивающейся между братьями Вега и мной, но вряд ли новость о моем расставании с Джексоном уже успела стать достоянием общественности.

Сам он явно не сказал никому ни слова, и я тоже.

У меня мелькает мысль о том, чтобы перейти в ипостась горгульи – я даже дотрагиваюсь до блестящей платиновой нити в глубине меня. Но полет над дикими лесами и горами Аляски не поможет мне избавиться от мук, ведь когда мое тело превращается в камень, это вовсе не значит, что то же самое происходит и с моим сердцем.

Я переодеваюсь в спортивные брюки и самую линялую и удобную футболку с изображением One Direction, хватаю с пола рюкзак и выхожу за дверь.

Но, судя по всему, вселенной надоело просто пассивно парить мне мозги, и она решила начать действовать, потому что, едва войдя в библиотеку, я вижу Хадсона, который сидит у окна, уткнувшись в книгу Хелен Прежан «Мертвец идет».

Это немного слишком, но, похоже, Хадсон любит театральность в выборе книг. Может, подойти и поговорить? Но сейчас я не в том состоянии, чтобы мериться с ним остроумием. К тому же на нем с тем же успехом могла висеть невидимая табличка: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Прерывать его было бы… невежливо. Он не делает никаких попыток хотя бы посмотреть на меня.

Будь на его месте кто-то другой, я бы решила, что он просто не заметил меня. Но Хадсон – вампир с самыми острыми слухом, зрением, обонянием и осязанием на планете. Он не может не знать, что я здесь. Я уже чувствую, как между нами протягивается невидимая нить, соединяющая нас на каком-то глубинном уровне.

Может, все-таки подойти и поздороваться? Ведь он как-никак спас мою жизнь, хотя ради этого ему пришлось сразиться с его гнусным отцом… не говоря уже о том, что теперь он вынужден носить магический браслет, не позволяющий ему пользоваться волшебной силой вплоть до выпуска из школы.

Но в конце концов я трушу и так и не подхожу к нему. Да, мы видели друг друга в школе и сидели за одним столом после того, как оказались сопряжены, но между нами всегда имелся буфер. Мы ни разу не оставались наедине после тех минут перед Испытанием, когда я сотворила чары, чтобы позволить ему освободиться и оказаться наконец вне моей головы. И, судя по тому, что он все время сторонится меня – даже когда рядом находятся наши друзья, – ему так же, как и мне, не хочется, чтобы мы остались наедине.

В конце концов я иду к столу, стоящему в другом конце библиотеки, решив – как всегда – увильнуть.

С твердым намерением не обращать внимания ни на него, ни на мое израненное сердце, я сажусь на стул и достаю свой ноутбук. И подключаюсь к библиотечной сети, чтобы воспользоваться одной из тех баз данных, доступ к которой можно получить только из этого помещения. Не проходит и пяти минут, как я начинаю работать над своим проектом по аэродинамике полетов на тему различий между крыльями горгулий и драконов.

Исследований по горгульям почти нет – что неудивительно, если учесть, что Неубиваемый Зверь уже много веков сидит на цепи, и за последнюю тысячу лет единственной известной горгульей стала я сама. С другой стороны, я могу исследовать саму себя, а значит, кое-что у меня все-таки есть.

Вскоре я погружаюсь в процесс и провожу почти два часа за учебой под выбранный наугад плейлист на Spotify. Но когда начинает звучать песня Bad в исполнении Джеймса Бэя, я начисто забываю о статье, которую читаю, и возвращаюсь в свой собственный персональный ад.

Мои руки дрожат, пока слова песни разрывают меня, словно взрывы гранат. Джеймс Бэй поет об отношениях, которые разбились, так что их уже не склеить, и каждое его слово жжет мою душу, как огонь.

Я вынимаю из ушей наушники, как будто они раскалены, и так яростно отодвигаю от стола свой стул, что едва не опрокидываюсь на спину. Придя в себя, я не могу не заметить, что Хадсон пялится на меня с противоположной стороны библиотеки.

Наши взгляды встречаются, и, хотя чертовы наушники лежат на столе, я все еще слышу эту песню. Мое дыхание пресекается, руки начинают дрожать, а на глазах опять выступают слезы.

Я отчаянно стучу по экрану телефона, пытаясь положить этому конец, но, видимо, я случайно нажала на кнопку громкой связи, и теперь песня вырвалась на свободу.

Меня будто парализует. Черт, черт, черт.

Внезапно красивые тонкие пальцы Хадсона сжимают мою руку, и все замирает… кроме этой глупой песни. И моего еще более глупого сердца.

Глава 9. Я и те-кого-нельзя-называть

Хадсон не говорит ни слова, вынимая телефон из моих судорожно сжатых пальцев. И так же молча выключает песню, так что библиотека вновь погружается в благословенную тишину.

Он продолжает молчать и тогда, когда снова вкладывает телефон в мои дрожащие руки. Но его холодные пальцы касаются моих, и мое уже и без того измученное сердце начинает колотиться изо всех сил.

Его глаза, блестящие и такие дерзкие, несколько мучительных мгновений не отрываются от моих. Его губы начинают чуть заметно шевелиться, и я уверена, что сейчас он что-то скажет, наконец нарушив молчание, которое висит между нами уже много дней.

Но он ничего не говорит. Вместо этого он поворачивается и идет к своему столу. И я не могу больше этого терпеть – этого молчания, повисшего между нами, словно сердце, забывшее, что оно может биться.

– Хадсон! – Как и та песня, мой чересчур громкий голос гулко отдается в зале, который сейчас, к счастью, почти пуст.

Он поворачивается, с царственным видом подняв одну бровь, его руки засунуты в карманы его строгих черных брюк, и я не могу сдержать улыбку. Только Хадсон Вега с его британской прической помпадур и самодовольной ухмылкой мог надеть классические брюки и белую рубашку, отправившись в библиотеку в такой поздний час.

Его единственной уступкой стали закатанные рукава баснословно дорогой дизайнерской рубашки, обнажающие безупречно вылепленные предплечья – и я не могу не признать, что он выглядит чертовски привлекательно. Потому что он Хадсон, и разве может быть иначе?

До меня доходит, что я пялюсь на него, примерно тогда же, когда я осознаю, что он пялится на меня. Я сглатываю, пытаясь подавить вдруг охватившую меня нервозность. Откуда она вообще взялась?

Это Хадсон, который несколько месяцев обитал в моей голове.

Хадсон, который спас мою жизнь и при этом едва не уничтожил весь мир.

Хадсон, который каким-то образом – несмотря ни на что – стал моим другом… а теперь и моей парой.

Это слово, «пара», все так же висит между нами. И заставляет меня нервничать, когда я едва заметно улыбаюсь и говорю:

– Спасибо.

В его взгляде отражается легкая насмешка, но он не произносит ничего из того, что – я это вижу – ему хочется сказать. Вместо этого он просто кивает, словно говоря «не за что», и, повернувшись, идет прочь.

И тут у меня вскипает кровь. Как прикажете это понимать? Джексон не хочет быть со мной, потому что, по его мнению, Хадсон страдает, а Хадсон не может просто поговорить со мной даже тогда, когда я в таком расшатанном состоянии из-за этой чертовой песни. Я понимаю, что их отношения сложны – что все это сложно, – но мне надоело, что из-за их ссор страдаю я. Я хочу сказать – каким надо быть человеком, чтобы дать своему другу пропасть на целую неделю и даже не попытаться узнать, почему это произошло?

Ну уж нет, с меня хватит. Я бросаю телефон на стол и бегу вслед за ним.

– Ты это серьезно? – кричу я, глядя сзади на его широкие плечи.

Он шагает быстро, его длинные ноги лучше приспособлены для ходьбы, чем мои, но злость придает мне дополнительную скорость, и я нагоняю его прежде, чем он успевает снова сесть на стул.

– О чем ты? – спрашивает он, настороженно глядя на меня.

– Ты так мне ничего и не скажешь?

Я уперла руки в бока и едва удерживаюсь от искушения топнуть ногой. В глубине души я понимаю, что сейчас зла на весь мир, на вселенную за то, что она сотворила со мной. За то, что она отняла у меня Джексона, а затем и мою дружбу с Хадсоном. Я пыталась справиться со своим горем с тех самых пор, как все это произошло, но неделю назад Джексон лишил меня возможности остаться на этапе отрицания, за которое я отчаянно цеплялась после разрыва наших уз сопряжения. Так что, похоже, теперь я переживаю второй этап – гнев. И меня нисколько не смущает то, что я направляю его на Хадсона, хотя он ни в чем не виноват.

– А что я, по-твоему, должен сказать? – Из-за его британского акцента его слова кажутся мне еще холоднее.

Я раздраженно всплескиваю руками.

– Не знаю. Что-нибудь. Что угодно.

Он долго смотрит мне в глаза, и я уже начинаю думать, что сейчас он откажется говорить, но затем его губы изгибаются в той мерзкой самодовольной ухмылке, которая так бесила в то время, когда он жил в моей голове, и он замечает:

– У тебя в брюках дырка.

– Что? Я не… – Я опускаю взгляд и вижу, что на моих брюках не просто большая дыра, а что она к тому же расположена в таком месте, что сквозь нее видна верхняя часть моего бедра. И мои трусики. – Это твоих рук дело?

Теперь он поднимает обе брови.

– Что именно?

Я показываю на мои брюки.

– Эта дыра. Что же еще?

– Да, да, это сделал я, – отвечает он с совершенно серьезным лицом. – Я использовал свою сверхспособность по разрыванию ткани, чтобы проделать дыру в паховой области твоих штанов. Но как ты догадалась? – Он поднимает руку с магическим браслетом и машет ею перед моим лицом.

– Извини. – У меня вспыхивают щеки. – Я не имела в виду…

– Еще как имела. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Но зато теперь я знаю, что на тебе надето мое любимое белье.

Мой смущенный румянец становится еще гуще, когда до меня доходит, о чем он говорит – о том, что на мне сейчас надеты те самые черные кружевные трусики, которые он подцепил носком своего ботинка в школьной прачечной несколько недель назад, хотя у меня такое чувство, будто с тех пор прошел целый год.

– Ты действительно смотришь сейчас на мои трусики?

– Я смотрю на тебя, – отвечает он. – И если при этом я могу видеть твои трусики, то это скорее твоя вина, чем моя.

– У меня это в голове не укладывается. – Мое смущение уступает место досаде. – Ты игнорируешь меня столько дней, а теперь, когда я наконец удостоилась твоего внимания, это все, о чем ты хочешь поговорить?

– Во-первых, по-моему, это ты игнорировала меня, а не я тебя, тебе так не кажется? Во-вторых, прошу прощения, но на какую тему ты хотела поговорить? Дай догадаюсь. – Он делает вид, будто разглядывает свои ногти. – Ах да! Как там поживает старина Джексон?

Будь на его месте кто-то другой, я бы сейчас извинялась за то, что так долго избегала его. Я бы обратила накладку с дыркой и трусиками в шутку и объяснила, что злюсь я не на него, а вообще. Но с Хадсоном бывает иногда так трудно, особенно когда мне кажется, что он намеренно выводит меня из себя.

– Может, тебе лучше спросить об этом у него самого? Если ты, конечно, вообще способен перестать упиваться жалостью к себе.

Он замирает.

– Значит, по-твоему, я упиваюсь жалостью к себе? – Видно, что он обижен – и оскорблен.

Ну и пусть, ведь я и сама чувствую себя оскорбленной.

– Ну не знаю. Не поговорить ли нам о твоем выборе книг? – Я бросаю взгляд на открытую книгу, которую он оставил на столе, когда поспешил мне на помощь.

На секунду в его голубых глазах вспыхивает огонь. Затем он так же быстро гаснет и сменяется его прежним выражением, как бы говорящим: «как же вы все меня достали», и мне кажется, что я вот-вот закричу.

Да, я знаю, что таков механизм его психологической защиты, которым он пользуется, чтобы не давать другим подходить к нему слишком близко. Но мне казалось, что после того дня, когда я победила в Испытании, придуманном его отцом, мы с ним оставили такие вещи позади.

– Мне просто захотелось почитать что-нибудь легкое.

– Это ты о книге, рассказывающей историю заключенного, который за свои преступления приговорен к смерти? Что, Достоевский, по-твоему, уже не катит?

– Он слишком уж жизнерадостен.

Я фыркаю и смеюсь, потому что ничего не могу с собой поделать. В этом весь Хадсон – как еще он мог отреагировать на эту книгу, возможно, самую депрессивную из когда-либо написанных книг? И от моей злости не остается и следа, напрягшиеся плечи расслабляются.

Но он не присоединяется к моему смеху. И даже не улыбается. Правда, теперь в его глазах появился блеск, которого прежде в них не было. Он смотрит поверх моего плеча на стол, за которым я сидела последние два часа.

– Над чем ты так усердно трудишься?

– Над моим проектом по физике полетов. – Я морщусь. – Мне надо получить хотя бы оценку «хорошо», чтобы иметь шанс сдать зачет по этому предмету.

– Тогда я не буду мешать тебе работать, – говорит Хадсон с небрежным кивком, который задевает меня больше, чем я готова признать.

– Неужели ты не можешь поговорить со мной хотя бы десять минут? – спрашиваю я. Мне тошно слышать жалобные нотки, звучащие в моем голосе, но я ничего не могу с собой поделать. Не сегодня, не здесь и уж точно не в разговоре с ним.

Он молчит долго. И даже не дышит. Затем наконец вздыхает и говорит:

– О чем нам говорить, Грейс? Ты же избегала меня не без причины. – Его голос тих, и впервые я вижу на его лице усталость… и боль.

Но не он один чувствует себя усталым, и уж точно не он один испытывает сейчас душевную боль. Возможно, поэтому я даю полную волю своему сарказму, когда отвечаю:

– Ну не знаю. Как насчет того, что мы…

– Что? – перебивает меня он и смотрит на меня хищным взглядом, от которого меня пронзает тревога. – Что мы такое, Грейс?

– Друзья, – шепчу я.

– Так вот как ты это называешь? – Он усмехается. – Друзья?

– И… – Я пытаюсь дать ему тот ответ, которого он ждет, но мой рот застыл, как аляскинская тундра.

Я облизываю губы, сглатываю. Затем выдавливаю из себя те слова, которых он ждет. Те слова, которые висели между нами с той самой минуты, когда я вошла в библиотеку, хотя он упрямо делал вид, что не замечает меня.

– Мы сопряжены, – шепчу я.

– Да, мы сопряжены. И это полный облом.

Глава 10. Опыт новых уз

Я вздрагиваю.

– Я не знаю, что это, – отвечаю я так честно, как только могу.

Он сощуривает глаза, и во второй раз за сегодняшний вечер я напоминаю себе, что он не просто тот парень, который несколько недель обитал в моей голове, а затем спас мне жизнь. Он также опасный хищник. Не то чтобы я боялась его… но он определенно представляет опасность.

Особенно когда рычит:

– Не играй со мной, Грейс. Мы оба знаем, что ты любишь моего брата.

Это правда. Я люблю Джексона. Но я этого не говорю. Не знаю, почему я этого не говорю – возможно, по той же причине, по которой я не сообщаю ему, что на прошлой неделе Джексон порвал со мной. Потому что скоро он узнает об этом, и, когда это случится, я не хочу выглядеть жалкой.

Обычно мне нет дела до того, что обо мне думают другие. Но он не просто один из этих других, он Хадсон, и все мое существо восстает при мысли о том, что он будет жалеть меня. Что бы ни представляли собой наши отношения, они основаны на признании крутости друг друга и взаимном уважении. И я не могу вынести мысли о том, что он будет думать, будто мне нужна его жалость.

Не знаю, почему это так важно для меня, и, честно говоря, у меня нет сил на то, чтобы анализировать свое психическое состояние, пытаясь узнать ответ на этот вопрос. Эта неделя и так была тяжелой, так что копание в себе в поисках каких-то там психологических открытий мне сейчас совершенно ни к чему.

А потому вместо того, чтобы обсуждать мои отношения с Джексоном, я кивком показываю на громадную стопку книг на его столе.

– Ну так чем же ты занимался в последние дни, если, конечно, не считать чтения всяких «легких» и духоподъемных книг? – Я понимаю, что это резкая смена темы разговора, но надеюсь, что он будет не против.

Во всяком случае, до тех пор, пока он не смотрит на меня с самодовольной ухмылкой и не отвечает:

– Узами сопряжения.

Ну хорошо, возможно, Джексон был бы лучшей темой для беседы. В этом весь Хадсон – вечно ему надо тыкать тебя носом в то, что ты не хочешь обсуждать.

Разумеется, он сделал это нарочно – чтобы отпугнуть меня, заставить сбежать. Я знаю Хадсона и понимаю, что именно это у него на уме. Я вижу это по его глазам. Я знаю, как он думает – не зря же я провела несколько месяцев, терпя его присутствие в моей голове. Но понимание того, что он пытается заставить меня испугаться и убежать, только укрепляет мою решимость не отступать, какой щекотливой ни была бы тема, которую он предложил. И не делать того, чего он ожидает.

Поэтому вместо того, чтобы сбежать к моей безобидной работе по физике полетов в противоположный конец библиотеки, я плюхаюсь за его стол и осведомляюсь:

– Ну и что ты узнал о них?

И вот оно в глубине его глаз. Удивление, да. Но также и уважение, то уважение, которое он всегда испытывал ко мне, которое всегда проявлял, как бы ни были остры наши разногласия.

– В основном я пытался понять, каким образом они работают, – отвечает он, садясь на стул с противоположной стороны стола.

Интересный выбор, если учесть, что он нереально крутой вампир, а я «всего лишь» горгулья. Но мне очевидно, что он опасается меня. Это видно по тому, как он кривит рот, как держится и как старается глядеть на что угодно, только не на меня.

Но он тоже не идет на попятную, и я пытаюсь понять, не руководствуется ли он теми же мотивами, что и я.

– Я думала, что все знают, как работают узы сопряжения, – замечаю я.

– Выходит, что нет. – Он начинает барабанить пальцами по столу, явно нервничая, чего прежде я за ним не замечала. – Нам известны основные моменты – например, то, что они возникают, когда люди впервые касаются друг друга, но, похоже, это далеко не все, иначе мы не оказались бы в нынешней ситуации.

– Это же не всегда происходит именно так, верно? Я хочу сказать, что наши узы сопряжения возникли не тогда, когда мы впервые коснулись друг друга.

– Да, они возникли именно тогда, – тихо говорит он. – Просто ты этого не почувствовала.

– А ты почувствовал? – Я потрясена. – В самом деле?

– Да. – В его тоне нет сарказма, как и во взгляде, которым он смотрит на меня, ожидая моей реакции.

– Когда это случилось? Как? – Мне в голову приходит ужасная мысль. – Мы что, были сопряжены в те месяцы, которые провели вместе? – Те самые, которые мне все больше и больше хочется вспомнить.

– Нет. – Он качает головой. – Хотя сопряжение духовно, действовать оно начинает в физическом плане, а в то время ни ты, ни я не имели тел.

Понятно. Если вы оказываетесь заперты вместе в духовном плане, этого недостаточно для того, чтобы вы стали сопряжены.

– В таком случае когда это произошло?

Теперь он пристально смотрит на меня, и в его взгляде есть нечто такое, от чего кожа начинает гореть и у меня опять пересыхает во рту.

– Это случилось на арене для Лударес. Ты тогда была немного занята, поскольку тебе грозила смерть, но я почувствовал это сразу.

У меня округляются глаза: теперь я многое понимаю, включая причину, по которой Хадсон сокрушил кости своего отца в пыль, а затем силой мысли разрушил весь стадион. Пару недель назад я слышала, как Мэйси спросила его, зачем он уничтожил арену, а он ответил, что сделал это для того, чтобы ни с кем больше не произошло того, что произошло со мной. Но теперь, когда я понимаю, что он знал, что я его пара, и думал при этом, что я умираю у него на руках… Странно, что от школы вообще хоть что-то осталось.

– Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом таким образом, – говорю я ему, потому что это не его вина – и не моя. И не вина Джексона, что бы он там ни думал. Это просто факт. И чем скорее мы примем его, тем скорее поймем, чего именно мы хотим. И что нам делать, чтобы это получить. – Должно быть, это было ужасно.

– Это было не особенно приятно, – отвечает он, скривив рот.

– Ты расстроен? – шепотом спрашиваю я.

Поначалу мне кажется, что он не ответит – он упорно не смотрит на меня, и это внезапное молчание с каждой секундой становится все более и более неловким.

В обычных обстоятельствах я бы просто обронила несколько непринужденных слов, чтобы разрядить обстановку, но вместо этого я заставляю себя закрыть глаза на неловкость этого момента и задаю Хадсону вопрос, который мучает меня уже несколько недель. И который я всегда боялась задать.

– Скажи, что именно происходило между нами в те месяцы, когда мы были заперты вместе?

Глава 11. Плохие парни – это самые лучшие парни

Его глаза темнеют, и в их синих глубинах я вижу что-то невыразимое. Какое-то смятение. Что-то страдальческое. Что-то… беспомощное. Мне странно думать так о Хадсоне. И еще более странно осознавать, что, возможно, в каком-то смысле в этом виновата я.

Но прежде чем мне удается уложить в голове ту боль, которую я вижу, и придумать, что сказать, к нам подходит паренек помладше. Не знаю, из какого он класса, из девятого или из десятого, но очевидно, что ему меньше шестнадцати лет. И что он человековолк.

Это необязательно делает его плохим. Тот факт, что Коул и его подручные были засранцами, вовсе не означает, что плох любой человековолк – за примером далеко ходить не надо, взять хотя бы Зевьера. Но вряд ли я сейчас в силах начать выяснять, кто этот паренек и каковы его намерения. Ведь мое сердце громом отдается в груди, и я чувствую себя ужасно беззащитной.

Видимо, Хадсон чувствует себя так же, как и я – или хотя бы понимает, что чувствую я, – потому что он тотчас же вскакивает со стула. Более того, он сосредотачивает все свое внимание на человековолке и впивается в него таким хищным взглядом, что у того округляются глаза. Он останавливается как вкопанный еще до того, как Хадсон рычит:

– Сейчас ты уйдешь отсюда.

– Сейчас я уйду отсюда, – лепечет человековолк и начинает торопливо удаляться. Я ожидала, что он повернется и убежит, но я забыла, как хорошо у здешних обитателей развит инстинкт самосохранения. Человековолк ни на секунду не спускает глаз с Хадсона, пока не добирается до двери библиотеки. И даже там он отворачивается только на миг, чтобы найти дверную ручку.

Открыв дверь, он убегает с такой быстротой, будто за ним гонится свора адских псов. Интересно, что же такого он узрел в глазах Хадсона, что заставило его ретироваться так быстро, даже не попытавшись затеять спор?

Но когда Хадсон поворачивается ко мне, в его взгляде уже ничего нет. Ни угрозы, ни гнева. А также ничего из того, что я видела в его глазах несколько минут назад.

Вместо этого передо мной чистая гладь, прозрачная, как оконное стекло, и подобно стеклу, лишенная глубины.

– Я думала, ты не можешь пользоваться своей волшебной силой, – замечаю я, когда он снова садится на стул.

Он бросает на меня взгляд, в котором читаются удивление и досада.

– Ты что, забыла, что я вампир?

– Что? Значит ли это, что твою магическую силу вообще нельзя подавить? – И тут меня осеняет. – Или ты просто убедил дядю Финна в том, что он ее подавил?

– Зачем мне это?

– А почему бы нет? – парирую я. – Среди моих знакомых не так уж много тех, кто готов позволить вот так просто лишить их способностей, если они могут их сохранить.

– Но я не принадлежу к большинству. Как ты могла заметить, моя магическая сила такова, что жить с ней не так уж просто. Если бы я мог избавиться от нее, я сделал бы это не раздумывая.

– Я тебе не верю. – Досада на его лице сменяется возмущением, но я не сдаю назад. Вместо этого я пожимаю плечами и продолжаю: – Извини, но я не верю, и все. Ты обладаешь слишком большой силой, чтобы просто взять и отказаться от нее. Не забывай, что мне отлично известно, насколько она огромна.

Он вскидывает бровь.

– А тебе никогда не приходило в голову, что именно потому, что моя сила так велика, я и желаю от нее отказаться?

– Если честно, то нет. По-моему, ты не принадлежишь к такому типу людей.

– Какому?

– Ну, сам знаешь – к типу филантропов, готовых жертвовать собой, спасая мир. – Я округляю глаза. – К тому же если ты в самом деле отказался от своего легендарного дара убеждения, то как же тебе удалось заставить этого человековолка так быстро сбежать?

– Я тебе уже говорил. – Его лицо и голос полны самодовольства. – Я же вампир.

– Я понятия не имею, что ты хочешь этим сказать. – Но мои вспотевшие ладони говорят об обратном.

– А то, что этот зеленый человековолк отлично знает, что такой вампир, как я, может в два счета оторвать ему руки, если пожелает, и что для этого мне не нужна моя волшебная сила.

Он выглядит настолько довольным собой, что я не могу его не подколоть.

– Да ну? Ты в самом деле считаешь себя таким большим и нагоняющим такой страх?

Он моргает, уставившись на меня, как будто не может поверить, что я впрямь смеюсь над ним. Или даже более того, флиртую с ним. Но сама я испытываю еще большее потрясение, когда до меня доходит, что именно этим я сейчас и занимаюсь.

Хотела бы я знать, что на меня нашло. Я бы погрешила против истины, если бы сказала, что от того, как Хадсон рыкнул на этого человековолка, меня не бросило в дрожь. Причем не в такую, которую можно было бы назвать неприятной. Похоже, я из тех, кому могут нравиться разные типы парней.

Но это все равно ничего не значит, кроме того, что и в ипостаси человека, и в ипостаси горгульи я умею распознавать и ценить силу духа. Разве не так? Хадсон мой друг. А люблю я Джексона, и неважно, что мы с ним расстались. Любое взаимное влечение, возникающее между Хадсоном и мной, может объясняться только узами сопряжения и больше ничем.

Я знаю, каким мощным было мое влечение к Джексону, притом с самого начала – еще до того, как я узнала его, не говоря уже о том, чтобы влюбиться. Так есть ли основание думать, что с Хадсоном все будет по-другому?

От одной этой мысли я начинаю немного психовать.

К тому же Хадсон так и не ответил на тот вопрос, который я задала ему перед тем, как появился человековолк, так что я по-прежнему понятия не имею, что происходило между нами в те три с половиной месяца и что он чувствует ко мне, не говоря уже о том, что он думает о нашем сопряжении. И эта неопределенность нагоняет на меня страх.

– Вот именно, страх, – говорит Хадсон так внезапно, что у меня мелькает мысль, что он читает мои мысли. Но тут он обнажает свои клыки, и до меня доходит, что это ответ на мое предыдущее замечание.

Поскольку от вида его клыков меня тоже бросает в дрожь, я начинаю осознавать, что у меня, видимо, проблема, и серьезная, и это еще до того, как он спрашивает:

– Что именно ты хочешь узнать о тех месяцах?

– Меня интересует любая информация. – Я делаю глубокий вдох, надеясь угомонить неистовый стук сердца. – То, что ты можешь вспомнить.

– Я помню все, Грейс.

Глава 12. Вечные метания чистого разума

– Все? – повторяю я, немного потрясенная этим признанием.

Он подается вперед и снова говорит:

– Все. – Слово это больше похоже на рык.

И я едва не проглатываю язык.

Глубоко внутри просыпается и настораживается моя горгулья, и я чувствую, как мне передается ее каменная невозмутимость. Я заставляю ее успокоиться, уверив, что со мной все в порядке, хотя в эту минуту так и не кажется.

– Я помню, каково было просыпаться и наблюдать твои неизменные бодрость и оптимизм, – хрипло говорит он. – Я был уверен, что мы так и умрем, запертые там, но ты была убеждена, что мы спасемся. Ты отказывалась думать иначе.

– В самом деле? – В последнее время мне совсем не свойствен такой безбрежный оптимизм.

– О да. Ты все время рассказывала мне о всяких местах, которые ты покажешь мне, когда мы освободимся. Наверное, ты считала, что, если я смогу увидеть все места на планете, которые можно любить, я перестану быть порочным.

– О чем ты? – Это звучит так, будто я скорее ставлю его слова под сомнение, чем задаю ему вопрос, и, возможно, так оно и есть. Потому что сейчас я могу думать только об одном: как тяжело ему пришлось, когда мы наконец вернулись. Сначала я вообще не осознавала, что он рядом, а осознав его присутствие, обрушила на него все мыслимые подозрения.

– Например, о городке Коронадо, где ты любила бывать, живя в Сан-Диего. Ты садилась на паром и проводила всю вторую половину дня, бродя по местным картинным галереям, а затем заходила в маленькое кафе на углу, чтобы выпить чашку чая и съесть пару печений размером с твою ладонь.

О боже. Я уже несколько месяцев не вспоминала об этом месте, и вот теперь Хадсон напомнил мне о нем, и я снова вижу его так ясно. И почти ощущаю вкус шоколадной крошки в печенье.

– А что это было за печенье? – спрашиваю я, хотя мне и так очевидно, что он говорит правду.

– Одно шоколадное с шоколадной крошкой, – отвечает он, улыбаясь, и это первая настоящая улыбка, которую я вижу на его лице за долгое время. Одна из тех немногих настоящих улыбок, которые мне вообще доводилось у него видеть. Она озаряет и его лицо, и все вокруг. И, если честно, меня саму… особенно меня саму.

И поскольку от этой мысли – от этого чувства – мне становится не по себе, я спрашиваю:

– А как насчет второго печенья?

Я никогда никому не рассказывала об этом, так что, надо думать, могу быть спокойна.

Но улыбка Хадсона становится только шире.

– Оно овсяное с изюмом, и по правде говоря, оно тебе не очень по вкусу. Но это любимые печенья мисс Велмы, а никто никогда не заказывает их у нее. Она говорила, что перестанет их печь, но ты видела, что это расстраивает ее, и начала заказывать по одному такому печенью всякий раз, когда приходила в ее кафе, чтобы дать ей повод продолжать их печь.

Я ахаю.

– Я никогда никому не рассказывала про овсяные печенья мисс Велмы.

Его глаза встречаются с моими.

– Ты рассказала про них мне.

Я уже несколько месяцев не думала о мисс Велме. Живя в Сан-Диего, я заходила к ней по меньшей мере раз в неделю, но потом мои родители погибли, я расклеилась и так больше к ней и не зашла. И даже не попрощалась с ней перед тем, как улететь на Аляску.

Мы с ней дружили, что кажется нелепым, если учесть, что она была просто хозяйкой кафе, которая продавала мне печенье, но мы правда дружили. Иногда я сидела в ее маленьком заведении и говорила с ней часами. Она стала для меня бабушкой, которой у меня никогда не было, а я худо-бедно заменяла ей ее внучат, которые жили на другом конце страны. А затем я просто взяла и исчезла. У меня падает сердце, когда я думаю об этом – думаю о ней и том, как она гадает, куда я делась.

Но поскольку в последнее время на меня и без того свалилась куча огорчений, я заставляю себя забыть про свои сожаления и спрашиваю:

– А что еще ты помнишь?

На секунду мне кажется, что он примется давить на меня или, того хуже, начнет рассказывать какую-нибудь историю о моих родителях, которую услышал от меня и которую мне сейчас не вынести. Но он, как всегда, видит больше, чем следовало бы. И уж точно больше, чем мне бы хотелось.

Вместо того чтобы заговорить о чем-то сентиментальном, трогательном или грустном, он закатывает глаза и говорит:

– Я помню, как ты стояла надо мной каждое утро в семь часов и требовала, чтобы я проснулся и начал действовать. Ты настаивала на том, чтобы что-то делать, несмотря на то что мы ничего не могли.

Я чуть заметно улыбаюсь, услышав нотки легкого раздражения в его словах.

– Тогда чем же мы занимались? Я хочу сказать – помимо обмена историями.

Следует долгая пауза, затем отвечает:

– Разножками.

Это совсем не тот ответ, которого я ожидала.

– Разножками? В самом деле?

– Мы проделывали тысячи и тысячи разножек. – На его лице написана невероятная скука.

– Но как такое возможно? Я хочу сказать, у нас же не было настоящих тел, не так ли?

– Ты сотрясала все вокруг, когда совершала прыжок. Это было так неловко, но…

– О господи, скажи, что я не все это время оставалась камнем, – перебиваю его я.

– А как же. Я пытался уговорить тебя заняться каким-нибудь менее шумным спортом – например, стрельбой по тарелочкам или танцами в деревянных башмаках – но ты стояла на своем. Разножки – и все тут. – Он пожимает плечами, как бы говоря: ну что я мог поделать? – после чего наконец разражается смехом, который так долго пытался сдержать. – Нет, ты была в своем человеческом обличье, но весь этот марафон разножек… – Он подмигивает мне.

– Но я терпеть не могу разножки. Я их просто ненавижу.

– Как и я. Теперь. Но ты же знаешь, что говорят о ненависти, не так ли, Грейс? – Он откидывается на спинку своего стула и смотрит на меня таким пламенным взглядом, что его жара, пожалуй, было бы достаточно, чтобы распрямить мои курчавые волосы. – Это просто другая сторона…

– Я в это не верю. – Я обрываю его прежде, чем он успевает закончить старую поговорку о том, что ненависть и любовь – это всего лишь две стороны одной медали. Не потому, что я действительно этому не верю, как я сказала, а потому, что какая-то часть меня верит. И потому, что сладить со всем этим сейчас я не могу.

Хадсон не пытается вывести меня на чистую воду, за что я ему очень благодарна. Но он и не оставляет эту тему. Он остается сидеть, обхватив рукой спинку соседнего стула и вытянув под столом свои длинные ноги, и смотрит на меня.

Мне следовало бы уйти – и я хочу уйти, – но в его взгляде есть нечто такое, что заставляет меня продолжать сидеть на месте, как будто я пригвождена к своему стулу, и чувствовать, как трепещет мое сердце.

С каждой секундой я все больше и больше ощущаю себя не в своей тарелке и в конце концов чувствую, что больше не могу. Я не готова с этим разбираться. Ни с чем из всего этого. И я отодвигаю свой стул от стола и говорю:

– Мне надо идти…

– Ты хочешь узнать, что еще я помню? – перебивает меня Хадсон.

Да, я хочу узнать все, что он помнит, хочу узнать, о чем я рассказала ему, чтобы увериться, что я не сболтнула лишнего, чтобы удостовериться, что я не дала ему в руки рычаг, который позволил бы ему уничтожить меня. А еще я хочу узнать все, что рассказал мне он.

Я хочу узнать про маленького мальчика, у которого отняли его брата. Хочу узнать про его отца, который обращался с ним, как с дрессированным тюленем, и использовал его как оружие. Хочу узнать про его мать, которая предпочитала не замечать тех ужасных вещей, которые творили с ее сыном, но которая затем, не раздумывая, разодрала лицо Джексона, оставив на его щеке шрам за то, что он уничтожил своего старшего брата.

– О, какую же затейливую паутину ты пытаешься сплести…

– Убирайся из моей головы! – рявкаю я, вперив в него сердитый взгляд. – Как ты вообще можешь…

– Не обязательно владеть телепатией, чтобы понять, о чем ты думаешь, Грейс. Это написано у тебя на лице.

– Да, хорошо, мне надо идти.

– А я только разогрелся. – Когда я встаю, он тоже встает, и у него снова делается насмешливый тон. – Да ладно, Грейс. Неужели тебе не хочется узнать, что я подумал о том красном платье, в котором ты ходила на школьный бал? Или о том купальнике, который ты один раз надела на пляж в Мишн-Бич?

– Купальник? – верещу я, и мои щеки вспыхивают, когда до меня доходит, о каком купальнике он толкует. О том малюсеньком, крошечном бикини. Хезер купила его на распродаже в местном магазине для сёрфингистов и на спор предложила мне надеть его. В других обстоятельствах я бы не рискнула этого сделать, но она обвинила меня в том, что я косная, что я застряла в своей зоне комфорта и что я трусиха.

– Помнишь, лиловый со стрингами? Он был очень… – Он рисует в воздухе два крохотных треугольника. – Геометричным.

Он дразнит меня, и я это понимаю, но в его глазах виден не только смех. В них есть что-то темное, что-то опасное, в их глубинах таится едва различимая страсть.

Я облизываю внезапно пересохшие губы и с трудом выдавливаю из себя слова, несмотря на ком в горле:

– Я в самом деле рассказала тебе все, да?

Он поднимает бровь.

– Как я вообще могу знать ответ на этот вопрос?

Он прав, но я зашла уже слишком далеко, чтобы это признать.

– Если ты видел тот купальник, то ты видел и…

Больше он ничего не говорит и уж точно не спешит удовлетворить мое любопытство. Не знаю, что это: одолжение или просто еще один способ помучить меня. Потому что теперь в его глазах уже явно читается пыл, и у меня вдруг возникает такое чувство, будто моя кровь одновременно и стынет и кипит. Я не знаю, что мне делать, что говорить – возможно, на несколько секунд я даже забываю дышать, – но затем Хадсон моргает, и страсть гаснет в его глазах так же быстро, как вспыхнула. Так быстро, что я начинаю сомневаться – может, мне это только померещилось?

Особенно когда он самодовольно улыбается и говорит:

– Не беспокойся, Грейс. Я уверен, что у тебя еще осталось множество секретов.

– А вот я не так уж в этом уверена. – Я заставляю себя изобразить на лице самодовольную ухмылку. – Что весьма хреново, поскольку, насколько я помню, я никогда не видела тебя ни в чем, кроме этих твоих тряпок от «Армани», с помощью которых ты защищаешь себя. – Я небрежно машу рукой, показывая на его рубашку и брюки.

Он опускает взгляд, смотрит на себя и спрашивает:

– А что, по-твоему, не так с моей одеждой?

– Да нет, все так, – отвечаю я, и так оно и есть, потому что никто – никто от слова совсем – не выглядит в брюках от «Армани» более сексуально, чем этот вампир, стоящий передо мной. Правда, ему я этого не скажу. Он и так слишком много о себе воображает. К тому же признать это было бы равносильно тому, чтобы сделать поворот куда-то, куда я, быть может, и не хочу, невзирая ни на какие узы сопряжения.

Его глаза грозно щурятся.

– Знаешь, ты можешь говорить это сколько угодно, но выражение на твоем лице говорит о чем-то совсем, совсем другом.

– Да ну? – Теперь уже я поднимаю бровь, подавшись к нему немного ближе. – О чем именно оно говорит?

Поначалу мне кажется, что он не ответит. Но затем я вижу, как что-то внутри него меняется. Вижу, как что-то в нем растворяется, пока осторожность, которой он, как щитом, заслонялся все последние недели, не уступает место такому безрассудству, которого я от него не ожидала.

– Оно говорит, что что бы ни происходило между нами те четыре месяца, это не имеет значения. Оно говорит, что ты всегда будешь хотеть Джексона. Оно говорит… – Он замолкает и подается вперед, пока наши лица не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга и мое сердце не начинает биться, как обезумевшая птица. – Что ты не успокоишься, пока не разорвешь узы нашего сопряжения.

Глава 13. Асоциальный инфлюенсер

– А ты этого хочешь? – шепчу я, слыша, как в моих ушах шумит кровь. – Ты хочешь их разорвать?

Он опять откидывается на спинку своего стула и спрашивает:

– А это сделало бы тебя счастливой?

Его вопрос пробуждает что-то в моей душе, что-то такое, с чем я не готова встретиться лицом к лицу, и я прибегаю к злости, которая в моих отношениях с ним всегда упрощала дело.

– Как я могу быть счастливой, если ты даже не делаешь вид, будто ты говоришь мне правду?

– Я всегда говорю тебе правду, – огрызается он. – Просто ты обычно бываешь слишком упряма, чтобы верить в нее.

– Это я-то упряма? – говорю я, не веря своим ушам. – Я? Это же ты не желаешь дать мне прямой ответ.

– Я дал тебе достаточно ответов. Просто они тебе не нравятся.

– Ты прав. Они мне не нравятся, потому что они уклончивы. Я задала тебе простой вопрос, а ты не можешь даже…

– В том вопросе, который ты мне сейчас задала, нет ничего простого, и, если бы ты так упорно не прятала голову в песок, ты бы это понимала. – В глубине его глаз пылает гнев, и на этот раз, когда он обнажает клыки, это по-настоящему страшно. Страшно не потому, что я его боюсь – мне никогда в голову бы не пришло, что он может обидеть меня, – а потому, что теперь я понимаю, как неопределенность, нависшая над узами нашего сопряжения, действует на него.

К тому же его слова слишком близки к истине, и моя злость проходит. Но не потому, что я не права насчет его ухода от ответа, поскольку я права. А потому, что в чем-то прав и он. А это значит, что правда, видимо, находится где-то посередине.

И потому, что я это понимаю, я делаю глубокий вдох и медленный выдох.

И крепко сжимаю его руку.

И шепчу:

– Ты прав.

Его напряженные плечи расслабляются, и его ярость уходит так же легко, как и моя. Он тоже сжимает мою руку, и его пальцы переплетаются с моими, хотя лицо его остается все таким же настороженным.

– Почему мне кажется, что ты пытаешься усыпить меня, внушить мне ложное чувство безопасности?

Я уныло смотрю на него.

– Наверное, потому же, почему мне все время кажется, что ты пытаешься водить меня за нос.

– И почему же?

Часть меня не хочет отвечать на этот вопрос, но это та самая часть, которая сожалеет, что я вообще завела этот разговор. Однако именно я его завела, и именно я обвинила Хадсона в том, что он не честен со мной. А раз так, то мне нужно исправить дело, несмотря на то, что, сказав ему правду, я поставлю себя в чертовски неловкое положение.

– Я боюсь, – наконец-то признаю я, глядя на что угодно, только не на его красивое лицо.

– Боишься? – В его голосе звучит потрясение. – Ты боишься меня?

– Да, тебя! – Я смотрю ему в глаза. – Кого же еще? И Джексона. Меня пугает вся эта ситуация. Как же может быть иначе? Это хаос, и как бы все это ни повернулось, кто-то обязательно пострадает.

– Грейс, неужели ты не видишь, что именно этого я и пытаюсь избежать? – Он качает головой. – Я не хочу причинить тебе боль.

– Вот и не причиняй. Просто будь со мной честен, и я тоже буду честна с тобой.

– Честность – это еще не гарантия того, что ты не пострадаешь, – тихо говорит он.

И тут меня осеняет. Хадсон пребывает в таком же смятении, как и я.

В таком же смятении, как и Джексон.

Не понимаю, почему это не дошло до меня раньше. Вероятно, потому, что он всегда кажется таким уверенным в своих силах, в своей способности контролировать процесс, неизменно знающим, что надо делать в любой ситуации.

Правда, нынешняя ситуация отличается от всех других, о такой ситуации никто из тех, кого я знаю, не слышал никогда. Мне начинает надоедать вечно выступать в роли подопытного кролика, с которым что-то происходит впервые.

Я стала первым человеком, поступившим в Кэтмир.

Я первая горгулья, родившаяся за последнюю тысячу лет.

Я первая, кто за многие и многие века сумел отвоевать себе место в Круге.

И первая, чьи узы сопряжения были разорваны… и почти сразу же заменены другими.

В романах, написанных в жанре фэнтези, обретение человеком своей пары всегда подается как нечто чудесное, но думаю, авторы, пишущие о таких вещах, не бывали ни с кем сопряжены. Иначе они бы знали, как вся эта ситуация напрягает, пугает и подавляет.

Они бы знали, что не существует волшебной палочки, с помощью которой можно было бы заставить такие отношения работать. Или придать им легкость и непринужденность. Или хотя бы сделать их такими, какими ты хочешь их видеть.

Часть меня хочет сбежать, хочет сделать то, в чем меня обвинял Хадсон, то есть спрятать голову в песок, пока вся эта ситуация не рассосется сама собой или не перестанет иметь значение.

Но Хадсон наблюдает за мной, он ждет моего ответа. И надо иметь в виду, что он и Джексон бессмертны – и сама я тоже весьма близка к тому, чтобы жить вечно. А значит, эта ситуация не рассосется, пока я ею не займусь.

Поэтому, вместо того чтобы сбежать или спрятаться в отчаянной попытке уберечься, я гляжу на Хадсона и говорю ему ту единственную правду, которую знаю:

– Ты прав. Честность не может уберечь нас от страданий. – Произнося эти слова, я вспоминаю свой разговор с Джексоном неделю назад. Это был самый открытый, самый честный, самый сокрушительный разговор в моей жизни, и по его итогам нам обоим пришлось страдать. – Но это все-таки гарантия того, что мы будем понимать друг друга. А это, по-моему, единственное, на что можно надеяться.

Я вижу, что мои слова поражают Хадсона подобно удару. И тут мне становится ясно, что я должна открыть ему всю правду, какой бы уязвимой, незащищенной и ущербной это ни заставило меня почувствовать.

А потому я делаю глубокий вдох, медленно считаю про себя до пяти и выпаливаю:

– Мы с Джексоном расстались.

Глава 14. Разговор с камнем

У Хадсона округляются глаза, бледнеет лицо.

– Вы расстались? – повторяет он, будто не может поверить в то, что слышит.

Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, что он сейчас думает, что чувствует, но единственная эмоция, которую я успеваю различить, это изумление, затем его лицо делается непроницаемым.

Что, в общем-то, не должно меня удивлять. Я всегда считала, что Джексон хорошо умеет скрывать свои чувства – если не считать вызванных им землетрясений, – но Хадсон в этом плане не уступает самым искусным игрокам в покер.

Однако несмотря на то, что я это уже знаю, я не могу не испытывать волнения, когда он поднимает на меня подчеркнуто спокойный взгляд. Наверное, поэтому я и начинаю запинаться, когда пытаюсь объясниться.

– Мы решили взять паузу, чтобы… в общем, он поднял эту тему, так что, пожалуй, можно сказать, что это решил он… но мы поговорили и подумали, что пауза могла бы…

Чем больше я жую сопли, тем более каменным становится лицо Хадсона, пока я не заставляю себя перестать мямлить и сделать вдох. Сделав это, я считаю от десяти до одного, и, когда наконец начинаю мыслить связно, делаю еще одну попытку.

– Он сказал, что неправильно… Все страдали… и все, ну все стало не… – Я замолкаю, не зная, что еще сказать.

– Стало не таким, как было прежде? – договаривает он. – Да, узы сопряжения, свалившиеся на одного из партнеров из ниоткуда, могут подействовать таким образом на влюбленную пару.

– Дело не только в узах сопряжения. Мы…

– Дело именно в них, – перебивает меня Хадсон. – Нет смысла делать вид, будто это не так, иначе мы все будем выглядеть как малые дети. Вы расстались из-за меня, и это именно то, чего я пытался избежать.

– Поэтому ты и не оставался со мной наедине – ни в кафетерии за обедом, ни где-то еще?

Он пожимает плечами.

– Однако это все-таки произошло.

– Мы с Джексоном расстались, потому что в последнее время все между нами кажется каким-то не таким, – возражаю я. – Без уз сопряжения все не так. Это не из-за тебя. Это из-за Коула и этого чертова заклинания Кровопускательницы. – Я стискиваю его руку. – Честное слово.

Какое-то время Хадсон смотрит на меня, но ничего не говорит. Вместо этого он чуть заметно качает головой и начинает собирать свои ручки и блокнот.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Неужели ты собираешься сейчас просто взять и уйти, так ничего и не сказав? Опять?

– Библиотека закрывается, – отвечает он, кивая кому-то за моей спиной. – Собери вещи, и я провожу тебя до твоей комнаты.

– Ты не обязан этого делать. – Я пячусь от него, полная смятения и обиды. Я думала, что честность поможет – ведь мы только что согласились с тем, что именно она нам и нужна, – однако теперь он ведет себя так, будто боится подхватить от меня какую-то заразную болезнь, если между нами состоится настоящий разговор.

– Я знаю, что не обязан, но я тебя провожу. – Он выходит из-за стола, впервые с тех пор, как мы начали говорить, и идет рядом, когда я направляюсь к своему столу.

– Я вполне могу сама дойти до своей комнаты, – снова пытаюсь я, уже более настойчиво.

– Грейс. – Он произносит мое имя устало, как будто все связанное со мной требует от него напряжения. Это выводит меня из себя еще до того, как он продолжает: – Мы избежим ссоры, если я признаю, что ты вполне способна успешно сделать все, за что бы ни взялась? Но я все равно намерен проводить тебя до твоей комнаты.

– Почему я должна позволять тебе проводить меня, если мне очевидно, что ты не желаешь иметь со мной никаких дел?

Он испускает нарочито тяжелый вздох, в котором звучит досада.

– Я хочу одного – спокойно закончить наш разговор, пока я буду провожать тебя до твоей комнаты. – Его четкий британский выговор превращает слова в маленькие острые стрелы, бьющие точно в цель. – Это для тебя достаточно очевидно или мне нужно выразиться более конкретно?

Я собираю принадлежности в рюкзак и сердито смотрю на него. Он тоже смотрит на меня и что-то бормочет себе под нос, я догадываюсь, что он ворчит о том, как я ему надоела. Что ж, это понятно. Я знаю, что выражала свои эмоции слишком открыто, но я стараюсь взять их под контроль. Пусть я расшатана, но это не дает ему права разговаривать со мной, как с ребенком. Если он не хочет, чтобы я и впрямь начала вести себя как ребенок.

Это заманчивая мысль. Да, вероятно, она неправильна, но настолько заманчивая, что я не могу устоять.

Я останавливаюсь, складываю руки на груди и обращаюсь в камень.

Самое приятное в моей ипостаси горгульи то, что я могу становиться статуей, не утрачивая способности воспринимать происходящее – и потому сейчас я вижу, как у Хадсона делаются большие глаза и буквально отвисает челюсть. Возможность наблюдать, как Хадсон теряет дар речи, вполне искупает невозможность дать ему достойный ответ.

Особенно когда он наконец закрывает рот, но при этом не забывает обнажить клыки. Хотя непонятно, что он собирается с ними делать – ведь ему потребуется серьезная помощь дантиста, если он попытается укусить меня в моем нынешнем обличье.

Библиотекарь Амка подходит к нам с явной опаской, словно не знает, хочется ли ей встревать. Я ее не виню. Разумеется, на моей памяти это не первая стычка между учениками, обладающими магической силой, а ведь я нахожусь здесь всего несколько месяцев. Я даже представить себе не могу, сколько таких стычек видела она.

Хадсон что-то говорит ей, но я понятия не имею, что именно, поскольку это звучит так, будто звук проходит через пятнадцатифутовую толщу воды. Она отвечает ему, и, видимо, это совсем не то, что ему хотелось бы услышать, потому что гнев на его лице сменяется чем-то похожим на страх.

Для него это необычно – в последний раз я видела на его лице страх, когда его отец укусил меня, – и, когда он поворачивается ко мне и начинает взволнованно говорить, я решаю, что, возможно, мне пора вернуться в мою человеческую ипостась. Ведь я хотела только преподать ему урок, чтобы отучить его смотреть на меня свысока, а не беспокоить его.

Я закрываю глаза и тянусь внутрь себя, ища платиновую нить, с помощью которой я могу менять обличье, но при этом мои пальцы касаются другой нити. Это та самая изумрудно-зеленая нить, которую я впервые заметила в школьной прачечной, после чего внутренний голос шепнул мне, что лучше ее не трогать. Но сейчас у меня нет времени об этом думать, поскольку все мое внимание принадлежит другой нити – ярко-синей и светящейся. Она искрит, и искры разлетаются во все стороны.

Не надо быть гением, чтобы понять, что это и есть наши узы сопряжения. Это стало ясно, как только Хадсон объявил, что я его пара, – и, оправившись от шока, я первым делом начала искать эту нить. Найти ее оказалось легко – ведь только она так ярко светилась в тот момент.

Тогда она светилась в последний раз. Я проверяла ее каждый день, так что я в этом уверена. Но теперь она светится, переливается, и единственное, что приходит мне в голову, это…

Я резко втягиваю в себя воздух, и все мое тело напрягается от тревоги, потому что я вдруг чувствую Хадсона глубоко внутри меня.

Но не так, как прежде, когда мы могли слышать друг друга ясно. Я не знаю, что он говорит, как не знала этого секунду назад, когда он пытался докричаться до меня сквозь камень. Но я чувствую его – теплого, сильного и возбужденного. А от его прежней отстраненности не осталось и следа.

И это заставляет меня торопливо схватиться за платиновую нить. Одно дело – преподать ему урок, чтобы он не был таким придурком, и совсем другое – пугать его.

Едва я опять превращаюсь в человека, Хадсон заключает меня в объятие, полное невероятного облегчения и вместе с тем невероятно интимное.

– В чем дело? – спрашивает он, отстранившись и гладя меня по рукам, как будто не может поверить, что я снова из плоти и крови – или проверяет, не пострадала ли я. – Почему ты сменила обличье?

– Потому что ты вел себя как придурок, и мне надоело слушать весь этот бред, вот я и превратилась в камень.

У него опять отвисает челюсть, а Амка только качает головой, усмехаясь. Хадсон сверлит меня сердитым взглядом, даже не глядя на нее, и она, подмигнув, показывает мне поднятый большой палец. Похоже, не только я считаю, что парней надо ставить на место, если они ведут себя как заносчивые придурки.

Я успеваю подумать, что с Джексоном я никогда бы не повела себя так, когда Хадсон рычит:

– Твое превращение в камень – это самое инфантильное использование магической силы, о котором я когда-либо слышал. – Он опять обнажает клыки, и я не могу решить почему: потому что пытается меня напугать или потому, что он настолько взбешен, что не может контролировать себя.

В конце концов я решаю, что это не важно, что я могу отплатить ему той же монетой. Поэтому я заканчиваю складывать свои вещи в рюкзак и подаюсь вперед, так что наши лица оказываются всего в дюйме друг от друга.

– Нет, самым инфантильным использованием моих сверхъестественных способностей стало бы обращение в камень тебя.

Затем я похлопываю его по плечу – одновременно подбадривая и угрожая – и шествую мимо. Машу Амке, идя к двери и давая Хадсону возможность выбрать что-то одно: либо накручивать себя, предаваясь злости, либо проглотить свою гордость и догнать меня.

Я бы погрешила против истины, если бы сказала, что мне не хочется, чтобы он выбрал второе.

Глава 15. Маленькое соревнование между узами

Я уже прошла половину пути до лестницы, почти убедив себя в том, что он позволил своей злости взять верх, когда Хадсон догоняет меня.

Я прислушиваюсь, оглядываюсь, ища его глазами, но он движется так быстро и так бесшумно, что, когда он со спины хватает мое запястье и разворачивает меня к себе, это становится для меня полной неожиданностью. Пожатие его руки мягко, несмотря на то, что я даже не успеваю сообразить, что происходит, когда вдруг оказываюсь лицом к лицу с наполовину раздраженным, наполовину удивленным вампиром.

В отличие от меня, Хадсон отлично понимает, что делает, когда теснит меня, прижимая спиной к стене, увешанной старинными гобеленами.

Я думаю, что, может быть, стоило бы вырвать руку, но, видимо, он смекает, что у меня на уме, потому что сжимает мое запястье чуть крепче – не так крепко, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы я почувствовала холодное пожатие его пальцев на нежной коже внутренней стороны запястья.

– Ты думаешь, ты одна способна использовать свои способности безответственно? – спрашивает он, и в его тоне звучит высокомерие, которое действует мне на нервы… и в то же время заставляет мое дыхание пресечься.

Сколько заезженных штампов. Парень ведет себя как придурок. Девушка дает ему достойный отпор. Парень бьет себя кулаком в грудь, и девушка попадает под действие его чар.

Ну нет, благодарю покорно. Битья себя кулаком в грудь недостаточно для того, чтобы я взяла под козырек – каким бы привлекательным и креативным ни был парень, который это делает.

И я говорю самым скучающим тоном:

– По-моему, ты заявил мне, что тебе нет нужды пускать в ход свою магическую силу. Ведь ты у нас вампир.

– Это было замечание, а не заявление о намерениях, – отвечает он, придвинувшись ко мне так близко, что я чувствую на своем ухе его жаркое дыхание.

По моему телу пробегает дрожь, вызванная отнюдь не испугом, и я пытаюсь отодвинуться, чтобы его рот оказался подальше от моей кожи – не потому, что мне не нравятся ощущения от его близости, а потому, что я боюсь, как бы они не пришлись мне слишком уж по вкусу.

– Надо же, какой облом, – говорю я ему, отодвинувшись наконец на достаточное расстояние. – А мне так хотелось еще раз посмотреть на то, как ты взрываешь все вокруг.

Он делается серьезным, и проказливый блеск уходит из его глаз.

– А я-то как старался, чтобы этого не произошло.

В его голосе звучит обычная для него насмешка, но теперь я уже достаточно хорошо его знаю, чтобы расслышать искренность, которую скрывает этот сарказм.

Она обходит психологический щит, которым я прикрывалась весь этот вечер, и я невольно выпаливаю:

– Да, я тоже.

Его плечи никнут, и на секунду у него делается такой убитый вид, какого я у него еще не наблюдала.

– Это полный швах, Грейс.

– Да уж, – соглашаюсь я, и тут он прижимает свой лоб к моему. Это интимный момент – и у меня мелькает мысль, что надо бы отстраниться. Но «интимный» не обязательно означает «носящий сексуальный характер». У нас с ним было много интимных моментов – ведь он как-никак несколько недель жил в моей голове. И я говорю себе, что это просто еще один такой момент.

К тому же, думаю, сейчас я нуждаюсь в его поддержке не меньше, а может быть, и больше, чем он в моей.

И я делаю то единственное, что могу сделать в этой ситуации, единственное, что кажется мне правильным. Я высвобождаю свое запястье и обнимаю его. Возможно, вселенная и подложила нам огромную свинью, сопрягши нас, но в эту минуту мы просто двое друзей, пытающиеся отдышаться посреди всей этой полной жопы.

По крайней мере, так я себе говорю.

Эти объятия длятся всего минуту, но ее достаточно для того, чтобы я запомнила, каково это – чувствовать, как его длинное гибкое тело касается моего.

Достаточно для того, чтобы ощутить быстрое-быстрое биение его сердца под моими руками.

И более чем достаточно для того, чтобы я…

– Я чувствовала тебя, – говорю я ему, когда он наконец делает шаг назад. – Когда была камнем. Я чувствовала тебя благодаря узам нашего сопряжения. Ты пытался достучаться до меня.

И в его глазах вдруг снова зажигается раздражение – и что-то еще, что-то такое, чему я не могу дать названия.

– Я подумал, что с тобой что-то стряслось, раз ты все никак не превратишься из статуи обратно в человека. Или что кто-то тебя заколдовал. Вот я и испугался. – Его взгляд ясно говорит мне, чтобы я больше не проделывала таких штук.

– Просто мне здорово не понравилось то, как ты со мной говорил. Я тебе не ребенок, и будь добр, не веди себя со мной так, будто я несмышленая малявка.

Кажется, я слышу скрип его зубов, но в конце концов он только кивает и соглашается:

– Ты права. Я прошу прощения.

Его признание своей неправоты настолько ошеломляет меня, что я говорю:

– А мне-то казалось, что я разговариваю с Хадсоном Вегой.

– Ладно, проехали, – бормочет он и продолжает путь к моей комнате.

Я иду следом, благодарная ему за то, что он всегда старается шагать достаточно медленно для того, чтобы мне не приходилось напрягаться, стараясь не отстать от него.

– Значит, ты в самом деле использовал узы нашего сопряжения, пытаясь достучаться до меня? – спрашиваю я, когда мы заворачиваем за угол.

Видно, что ему не очень-то приятно говорить на эту тему, и, возможно, мне следовало бы оставить ее, но как я смогу узнать принцип действия уз сопряжения, если не буду задавать вопросы? На уроках магии о таких вещах не говорят, и мне не приходило в голову спрашивать о них, пока не случилось то, что случилось.

– Я отправлял тебе энергию по нити этих уз точно так же, как это сделала ты после Испытания. – Он пристально смотрит на меня. – Ты не можешь этого не помнить. Это было, когда ты едва не умерла.

– Да, после того, как меня укусил твой отец. А что еще я могла сделать – умереть, забрав с собой всю твою магическую силу?

– Ну не знаю. Может, тебе следовало положиться на меня, поверить, что я не дам тебе умереть? – В его голосе звучит такое раздражение, что я едва не прыскаю со смеху. И не делаю этого только потому, что знаю: это вызвало бы у него еще большую злость.

– Я верила тебе, – говорю я ему, когда мы наконец доходим до подножия лестницы. – Как верю и теперь.

Его взгляд обжигает меня, и это еще до того, как он берет меня за руку, мягко сжимает ее и отпускает.

– Значит, ты видела узы нашего сопряжения? – спрашивает он, когда мы поднимаемся на мой этаж.

– Я вижу их каждый день, – отвечаю я. – Но сегодня они выглядели по-другому – светились и искрили. – Я снова смотрю на ярко-синюю нить и обнаруживаю, что искр больше нет, но свечение осталось.

– Думаю, искры были вызваны тем, что с помощью наших уз я пытался достучаться до тебя.

– Да, я тоже так подумала.

– А больше ты ничего не заметила? – спрашивает он, когда мы входим в длинный коридор, ведущий к моей комнате.

– А что еще я должна была заметить?

Он откашливается и, глядя прямо перед собой, говорит:

– Например, то, что они отличаются от тех уз, которыми ты была сопряжена с Джексоном.

– Хадсон, ты это серьезно? Тебе хочется сравнить узы? – спрашиваю я тоном, говорящим, что, по моему мнению, он пытается сравнить нечто совершенно иное.

– Я не это хотел сказать! Но я читал про узы сопряжения, и все, что я смог узнать, ведет к одному и тому же выводу.

– И к какому же?

– Их нельзя разорвать. Ни с помощью магии, ни по чьей-то воле. Разорвать их может только смерть, а…

– А иногда даже ей это не под силу, – договариваю я. – Да знаю я, знаю. Точно такую же речь выдала мне Мэйси.

– Да, но Коул разорвал узы твоего сопряжения с Джексоном…

– Это мне известно. – Теперь уже в моем тоне слышится легкий сарказм. – Ведь я как-никак тоже была там, позволь тебе об этом напомнить.

– Я знаю, Грейс. – Он вздыхает. – И я вспомнил об этом не потому, что хочу причинить тебе боль. Но те, кто писал книги на эту тему, не могли одинаково ошибиться. И это навело меня на одну мысль.

– О том, откуда Кровопускательница знает то заклинание, которое их разорвало? – спрашиваю я.

На его лице отражается удивление – не знаю от чего: от того ли, что я тоже задаюсь этим вопросом, или от того, что я то и дело перебиваю его.

Но одно я знаю точно – меня напрягает тот факт, что он пустился в рассуждения об узах сопряжения, и особенно о том, как их можно разорвать. Мне невдомек, почему меня это напрягает, но так оно и есть, а потому я продолжаю переть, как танк.

– Если их нельзя разорвать, то каким же образом у какой-то старой вампирши, живущей в пещере, могло оказаться под рукой заклинание, позволяющее проделать то, чего никто никогда не делал?

– Вот именно. А еще… – Он делает паузу, будто ему надо приготовиться к тому, что он собирается выдать – или к моей реакции на его слова.

При этой мысли я расправляю плечи и начинаю ждать удара, хотя и знаю, что он будет не физическим.

– Ты помнишь, как выглядели узы твоего сопряжения с Джексоном? – спрашивает он. – Я видел их только один раз, в прачечной, и тогда я не придал этому значения, потому что не знал…

– Не знал чего? – У меня падает сердце.

Он вздыхает.

– Не знал, как должны выглядеть узы сопряжения.

– О чем ты? – Мой голос срывается.

– Нет, я не говорю, что вы с ним не были сопряжены по-настоящему. – Хадсон кладет руку мне на плечо. – Я хочу сказать, что с узами твоего сопряжения с Джексоном было что-то не так. Не знаю, в том ли было дело, что заклинание уже начало действовать, или в том, что…

– В том, что с ними всегда было что-то не так? – договариваю я.

– Да, – нехотя отвечает он. – Они были двухцветными, Грейс. Там было два цвета: зеленый… и черный.

Выходит, я правильно сделала, что приготовилась к удару, потому что в моем животе вдруг разверзается пустота, голова начинает кружиться, и в ней крутится одна-единственная мысль.

Если с узами моего сопряжения с Джексоном всегда было что-то не так… то, возможно, их уже никогда не удастся восстановить.

Глава 16. Ты можешь убежать, но не можешь спрятаться

– Мне надо идти, – мямлю я и иду вперед по коридору, надеясь, что Хадсон просто даст мне уйти. Мне совершенно не улыбается и дальше копаться в себе.

Думаю, до этой минуты я продолжала надеяться, что ситуацию еще можно исправить. Что мы с Джексоном сможем снова быть вместе. Всю эту неделю я горевала об утрате наших уз сопряжения, но, несмотря на наш разрыв, не переставала думать, что мы найдем способ все наладить. Вот дура.

Мне следовало сразу понять, что магическая вселенная наверняка приготовила для меня еще одну подлянку.

Остается надеяться, что Хадсон позволит мне самой добраться до моей комнаты, чтобы я смогла без помех оплакать потерю всего того, что было между Джексоном и мной.

Но Хадсон, похоже, не просекает фишку, поскольку продолжает идти рядом. Ну конечно. С какой радости ему вдруг начинать делать то, чего хочу от него я?

Мои руки дрожат, я пытаюсь сдержать слезы, которые выдадут меня с головой, и жду, когда он спросит, в чем дело, или, хуже того, поинтересуется, все ли со мной в порядке. Но он не спрашивает, а просто шагает молча, затем наконец прерывает молчание:

– Я понимаю, что эта новость стала для тебя шоком, Грейс. Но в самом деле, неужели ты так уж удивлена тем, что малыш Джекси не сумел справиться даже с такой штукой, как узы сопряжения?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, чувствуя, как отчаяние, грозившее поглотить меня целиком, моментально сменяется яростью.

– Ты серьезно? Неужели у тебя совсем нет сострадания?

Он опять напускает на себя скучающий вид.

– Я же вампир. Сострадание – это не по нашей части.

Я щурю глаза.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, я обращу тебя в груду камней.

– У-у-у, как я испугался. – Он картинно взмахивает руками, изображая панику. – О, погоди. Это мы уже проходили.

И я вдруг понимаю, насколько дурацким получается этот разговор, и моя злость испаряется.

Однако Хадсону это, похоже, невдомек, поскольку вид у него оскорбленный – вернее, я так думаю, пока не заглядываю в его глаза и не вижу в их глубине удовлетворение. И до меня доходит еще кое-что.

Хадсон затеял это нарочно. Он знал, что я убита горем, знал, что я прилагаю все силы, чтобы не разреветься прямо здесь, посреди коридора. И донимал он меня не потому, что он говнюк, а потому, что он старался быть милым, хотя он наверняка скорее бы умер, чем признался в этом.

Он делает это не в первый раз и, вероятно, не в последний. Но, может быть, когда-нибудь я все-таки перестану на это клевать. Может быть.

А может, и нет.

Потому что что-то во всем этом, в этих наших обменах колкостями, в нашей грызне иногда бывает ужасно похоже на… на любовную игру.

От этой мысли мне делается еще больше не по себе. Потому что любовная игра многогранна, она дарит радость и приятно щекочет нервы, но в конечном итоге она обычно приводит к чему-то иному, к чему-то важному, а я понятия не имею, как я к этому отношусь. Ведь прошла всего лишь неделя с тех пор, как Джексон разбил мое сердце… и всего лишь считаные минуты с того момента, когда я узнала, что исправить это нельзя.

Мы наконец доходим до моей комнаты, но прежде чем мне удается скрыться за дверью, бросив через плечо: «спасибо за странный вечер», Хадсон останавливает меня.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, подняв брови и преграждая мне путь рукой, упертой в косяк.

– Да, – отвечаю я, хотя я совсем не уверена, что это так, ведь внутри меня творятся такие странные вещи. Я даже представить себе не могла, что буду вот так реагировать на Хадсона. Может, он и моя пара, но он также и мой друг, однако весь этот момент и эта его поза определенно выглядят не по-дружески.

– Мне надо идти к себе, – говорю я, досадуя на то, что у меня пресекается дыхание. И еще больше на то, что в ответ у него расширяются зрачки… вот только это не совсем досада.

– Хорошо. – Он делает шаг в сторону. – Но дай мне знать, когда тебе действительно захочется получить ответы.

– Какие ответы?

– Ответы на те вопросы, которые ты задаешь. Ты не можешь прятаться всю дорогу, Грейс.

Это так близко к тому, о чем я уже думала, к тому, что я говорила Мэйси, что меня опять охватывает злость.

– Я не какая-нибудь слабачка, – говорю я. – Я вполне способна справиться с трудностями.

– Ты способна справиться с чем угодно. Никто в этом не сомневается – а если сомневается, то он дурак, ведь ты уже доказывала это, и не раз. Ты самый потрясающий человек, которого я когда-либо знал.

Хадсон никогда не говорит того, чего не думает, наверное, именно поэтому его слова так действуют на меня. Но прежде чем я успеваю придумать ответ, он добавляет:

– Однако у тебя есть склонность уходить от конфликта, если это возможно.

– А что плохого в том, что я не хочу ссор? – спрашиваю я.

– Ничего. Но плохо продолжать прятаться, пока проблемы не становятся такими большими, что игнорировать их уже нельзя. Это что-то вроде того, как некоторые люди поступают со счетами – они складывают их в ящик, потому что не хотят платить. И продолжают набивать и набивать этот ящик, так что в конце концов новые счета перестают в него влезать – и к этому времени их жизнь уже пошла наперекосяк. Да, дела могут идти плохо, и поначалу кажется, что легкого решения нет, но потом, если ты слишком долго тянешь, из всех возможных вариантов у тебя остаются только те, которые тяжелее всего.

Его слова задевают меня за живое. Наверняка он говорит об узах нашего сопряжения. Он так и не сказал, какие именно данные он искал в библиотеке, но теперь я вдруг въезжаю. До сих пор я не позволяла себе задумываться над тем, как Хадсон может относиться к нашему сопряжению, или спрашивать об этом у него самого. Я была не готова ни к одному из возможных ответов – ни к тому, что он рад этому сопряжению, ни к тому, что он сожалеет о нем. Но пока я прятала голову в песок, Хадсон продолжал действовать.

– Ты сказал, что сегодня вечером изучал информацию об узах сопряжения, – шепчу я, чувствуя, как сильно бьется сердце. – А что именно ты пытался выяснить?

Несколько секунд он смотрит мне в глаза, затем отвечает:

– Каким образом их можно разорвать.

Глава 17. Противоречивые сигналы

Три часа спустя я все так же смотрю на потолок над моей кроватью, думая о словах Хадсона насчет того, что я всякий раз стараюсь уходить от конфликтов.