Наст и сход лавины

Размер шрифта: 13

Дизайнер обложки Марьяна Куприянова

Редактор Василиса Ройн

ISBN 978-5-0064-8514-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Калинов мост

– Зря ты, конечно, все это затеял, – устало выдыхает Ящер. – Мое мнение ты слушать не станешь, знаю, но, может, братец надает тебе тумаков за дерзость, а там и воротишься.

Насмешливый тон и желтые блестящие глаза не вписываются в мрачно-спокойную атмосферу. По эту сторону моста всегда так: темно, мертвенно-тихо и одиноко. Расположившийся под мостом грязно-серый дракон щелкает пастью беззлобно лишь потому, что чувствует чужую силу.

Чернобог опирается о деревянные перилла и хмурит густые широкие брови.

– Не нравится мне это, друг. Совсем не нравится.

– Братцевы-то тумаки? – Ящер бессовестно заливается смехом, выглядывая из-под моста. – Кому ж такое понравится!

– Темные времена грядут. Темнее Смородины.

– Да куда ж темнее-то, – посмеивается Ящер, щурясь. – Пока твой братец молчит и в ус не дует, нам-то о чем беспокоиться? Уж где мы, а где смертные чертоги.

– Все мы связаны, – раздраженно обрывает его Чернобог. – Сегодня захватчики покусятся на смертных, а завтра и от Прави ничего не останется. Так если мой брат ослеп, я мигом помогу ему прозреть.

Ящер устраивается под мостом поудобнее, вода тихо плещется, пока он с бока переворачивается на спину и кряхтит так, словно несколько рек в другое русло поворачивал собственными лапами.

– На мечах или на кулаках учить его уму-разуму будешь?

Его слова, как и раззадоривающий тон, остаются без ответа. Чернобог пропускает их мимо ушей, и его голос звучит абсолютно серьезно, когда он спрашивает:

– Ты-то со мной?

Ящер цокает длинным языком, растягивается на спине и складывает драконьи лапы на пузе. В темных водах Смородины его чешуя кажется похожей на ил, но яркие глаза горят янтарем, а вертикальные черные зрачки то сужаются, то расширяются.

– Коли назначишь добрую цену, князь, – скалится он.

– А если смертью пригрожу? – щурится Чернобог и фыркает. – Не играй со мной в игры, Ящер. Твое место – мост сторожить и не пускать кого ни попадя в Навь, а не мне дерзить по поводу и без.

Он не угрожает, скорее безобидно щелкает по носу, напоминая о разнице положений, но наглая драконья морда будто бы старается выглядеть поприличнее. Зубы не скалит, заговаривая в следующий раз, глазами не сверкает, а тон почти похож на почтительный.

– Не верю я в эти сказки, князь. Кто же может пробраться в Навь, да еще и новые порядки установить?

– Однако в Явь они уже пробрались, – глухо отвечает Чернобог, понурив голову.

Ящер то ли не слышит, то ли впервые за долгое время решает попридержать свой длинный раздвоенный язык. Чернобог отталкивается от перилл и твердым шагом идет по мосту.

– Скоро ли воротишься, князь? – кричит ему вслед Ящер.

– Скоро, – так же глухо, как и прежде, звучит в ответ.

– Ты мне какой-нибудь подарок захвати, так я и сговорчивее стану!

Чернобог фыркает, не оборачиваясь.

Задерживаться у него все равно повода не будет. Даже если брат откажется, даже если запретит ему и пригрозит, он все равно начнет собирать армию. Отдавать владения без боя – совсем не в его привычках.

Черные воды Смородины отражают темное небо Нави, мост заканчивается не скоро, но едва Чернобог сходит на другой берег, как небо светлеет, становится лазурно-чистым, и даже почва под ногами кажется другой. Бродить среди смертных ему никогда особо не нравилось, но что поделать, ведь путь до Прави пролегает через Явь.

Связывай Ра-река Правь и Навь напрямую, ноги бы его здесь не было. Но вот он – ступает по сырой земле, проходит через лес, огибает деревни и выходит к реке, старательно избегая встречи с людьми. Им не захочется с ним видеться; они даже имя его стараются не произносить. Хотя в скором времени, пожалуй, не только его имя будет под запретом, но и всех остальных.

Как бы брат от него ни отказывался, как бы ни пытался подчеркивать, какие они разные, тут мигом всех уравняют. От злобы аж челюсти сводит.

Остановившись на берегу, Чернобог присаживается на корточки и погружает ладонь в воду. Течение Ра мало чем отличается от Смородины, только цвет у нее другой – светло-серый, местами молочный. От соприкосновения с его ладонью течение становится быстрее, вода бурлит, но он не торопится вытаскивать руку.

Пускай все знают, пускай сам Род слышит, что явился его сын и хочет видеть своего брата.

Он держит ладонь в воде до тех пор, пока поодаль не появляется знакомая фигура. Но не мужская, столь похожая на его собственную, как он ждет, а женская. Женщина ступает по берегу реки уверенно, ее босые ноги пачкаются в земле, мажутся в глине, но она выглядит вполне счастливой, когда наконец заговаривает:

– Надеюсь, ты с доброй вестью?

Ее заплетенные в косы волосы уложены на манер корзинки, и Чернобог узнает ее сразу.

– Я хотел увидеть брата, – мрачно отзывается он, вытаскивает руку из воды. Он выпрямляется и стряхивает влагу с кисти почти с пренебрежением. – Но он, как я вижу, все прячется за женскими юбками. Сама-то не стыдишься его прикрывать, Жива?

Богиня останавливается в двух-трех шагах от него и вежливо улыбается. Руки заводит за спину и покачивается на пятках. Она слишком молода и беспечна, думает Чернобог. А еще вряд ли верит в надвигающуюся угрозу, которая с каждым днем становится все более и более ощутимой.

– Я никого не прикрываю. Разве не ты ли устроил в прошлый раз драку, разозлив великого и всесильного Рода? Помнится мне, из-за того ты больше и не можешь ступить на земли Прави.

Чернобог сжимает челюсти, стараясь сдержать нарастающий гнев.

Его взаимоотношения с братом всегда были непростыми. С самого первого дня, как они появились, что-то не заладилось. Похожие, как два колоса, растущие рядом, они постоянно спорят и пререкаются, смотрят на одну ситуацию под разными углами и не могут найти общий язык.

И в тот раз, когда Чернобог в последний раз был в Прави, все вышло из-под контроля. Оба крутые нравом, братья повздорили из-за пустяка, о котором никто и не помнит уже, но спор перерос в ругань, а ругань в драку. Они колотили бы друг друга днями и ночами, не вмешайся отец. На корне языка все еще кислое послевкусие обиды за то, что брат так и не был сослан прочь из Прави в отличие от Чернобога.

Не поспорь они тогда, он мог бы пройти сквозь Ра-реку, а не ждать, когда кто-нибудь соизволит ответить на его зов. Не поспорь они тогда, ему бы не пришлось проделать столь длинный путь от своих владений до владений Рода.

– Я пришел сюда не препираться с тобой, Жива, и уж точно не терпеть твои насмешки. – Низкий голос звучит раздраженно. – Позови мне брата и проваливай.

– Не очень-то ты сегодня любезен.

Ее взгляд становится серьезнее, а улыбка уже не кажется такой широкой и добродушной. Жива выпрямляет спину, окидывает его взглядом и произносит намного спокойнее и вдумчивее:

– Зачем ты здесь? Неужели новую ссору затеял?

В ответ он раздраженно фыркает и переводит взгляд на течение реки. Жива и правда ничего не знает. Ей не снятся вещие сны, к ней не приходят видения, а верные слуги не нашептывают ей все то, что увидели за день, прогуливаясь среди смертных. Она далеко не самая младшая, но если даже она настолько наивна и не осведомлена, то что говорить о других?

– Я буду разговаривать с братом, больше ни с кем, – отрезает он, не глядя на нее.

Жива мнется, перестает покачиваться на пятках и не решается уйти. Чем дольше она стоит и бездействует, тем сильнее он закипает. И стоит ему резко развернуться, намереваясь наорать на нее, как она растворяется в воздухе, оставив Чернобога один на один с журчащей рекой и тяжелыми мыслями.

Пошла, значит, за братом.

Нехотя, из-под палки, но все же пошла. И ему бы быть благодарным за это, но чем дольше приходится ждать, тем мрачнее становится Чернобог. Солнце катится к закату, а Жива не возвращается, как и не появляется брат.

Посмеяться над ним решил, значит.

Вот ведь как.

Ему надоедает ходить вдоль берега, сидеть на камнях и считать пролетающих мимо птиц. Он сапоги стягивает и почти ступает босыми ногами в воду, когда за спиной раздается громкий и низкий голос:

– Свои грязные ноги в Ра-реке мыть – это как же сильно надо презирать всю свою семью?

– Еще бы дольше шел, я бы и весь вымыться в ней успел.

Отвечает ершисто, но почти без злобы. Разворачивается и взглядом натыкается на прямой и суровый взгляд брата – но все же лишенный тени тяжести и усталости. Он выглядит будто бы моложе, чем когда они виделись в последний раз. Борода стала короче, волосы убраны то ли в небольшой хвост, то ли в подобие пучка – отсюда и не разглядишь. Вода почти не касается его сапог, когда он ступает по дну. Она течет совсем иначе, расступаясь и почтительно огибая его следы. Он выходит на берег, и даже походка у него легкая и какая-то почти беспечная.

– Смотрю, ты совсем разжирел и обленился, – фыркает Чернобог вместо приветствия и усаживается на валун чуть поодаль. Ладонью указывает на соседний, приглашая присесть. – Скоро ноги носить перестанут.

Тот мнется, на лице непонимание. Неужели и правда думал, что он придет к нему драться да спрашивать за обиды прошлого?

И все же наконец обходит камень, но выбирает другой – тот, что подальше от Чернобога, и грузно усаживается, ладонью опираясь о бедро.

– Не могу сказать, что ты лучше выглядишь. Побледнел, постарел. Седина в бороде появилась.

– Так тебе первому стареть, ты же старше.

– И то верно, – усмехается он и губы растягивает в хитрой улыбке. – Зачем звал? Уж прости, не верю, что соскучился по нашим разговорам.

– Не соскучился, – соглашается Чернобог и хмурится. Довольное выражение у брата на лице лишь раздражает, но он напоминает себе, что не за этим явился. Потом сможет высказать ему, будет еще время и подходящие поводы найдутся.

Сейчас есть дело поважнее.

Закатное солнце разделяет землю между ними четко посредине. Чернобогу достается тень, его брату – остатки теплого солнечного света. Природа играет чудными образами, но чудеса не меняют его тон.

– Слышал, захватчики с юга идут. Выкашивают деревню за деревней. Дай, думаю, узнаю, как мой старший братец поживает и справляется с ними.

То ли дело в уходящем солнце, то ли у того на лице и правда проскальзывает тень неудовольствия.

– Давно ли смертные стали твоим делом, брат? Помнится, тебя отец не просто так в Навь сослал. Значит, было за что.

– Ты и сам знаешь, не прикидывайся невинным, – рявкает Чернобог, все же не сдержавшись.

На лице брата появляется самодовольная улыбка. Ненадолго, но зато так отчетливо-явно, что кулаки непроизвольно сжимаются.

– Не будем о прошлом, – примирительно предлагает старший. – Твой чертог за Калиновым мостом, мой – перед. Вот и пусть каждый будет занят своими землями.

Чернобог фыркает, выпрямляет спину и подбородок задирает. Глядит сверху вниз и почти не моргает.

– Я не учить тебя пришел, а предложить помощь.

– Помощь? – уязвленно уточняет тот. Усмехается и головой качает, словно услышал хорошую шутку. – Ты? Мне? Помощь предложить он собрался! – И всплескивает руками, обращаясь к незримым слушателям. – Какую ты можешь предложить мне помощь, брат? Не было еще такой беды, в которой мне бы понадобилась твоя помощь. Ты в своих землях, небось, совсем одичал и забылся.

Откровенная насмешка, ядовитый блеск в светло-голубых глазах. Чернобог видит брата насквозь – видит и дрянную душонку, и издевку с самомнением. Видит все то, к чему остается слеп отец вот уже бесконечные дни и ночи.

Это задевает сильнее любых слов. Он подрывается на ноги, брат смотрит четко на него – с вызовом во взгляде.

– Ты хоть понимаешь, к чему твое тщеславие привести может? – ревет Чернобог.

– Тщеславен здесь только ты, брат, – парирует тот. – Жива рассказала, как грубо ты с ней обошелся. В Прави и так о тебе речь заходит редко, а теперь…

– Да не будет никакой Прави скоро!

От злости он кидает об землю сапог, который в порыве гнева подобрал, чтобы надеть. Тьма вокруг Чернобога разрастается, и солнце почти полностью скрывается.

– Пойми же ты, что сейчас не до наших пререканий и различий. На кону стоит будущее! Может, даже существование целого мира!

Брат цокает языком и голову склоняет набок.

– Нет, – задумчиво тянет он, – я говорил отцу, что ты захочешь вернуться. Что будешь прибегать к всевозможным уловкам, уж он-то знает твою дрянную натуру, но это… Такой изобретательности остается похлопать.

И подтверждая свои слова, он отталкивается от бедра, приподнимает руки повыше, чтобы они были лучше видны, и начинает хлопать. Громко, медленно. Чем-то на раскаты грома похоже.

Чернобог разочарованно качает головой.

Поднимает сапоги с земли, принимается их надевать и все никак подходящие слова подобрать не может. Такое чувство, что любая фраза вызовет лишь приступ смеха да новый поток ядовитых комментариев.

– Ты неправ, – наконец коротко произносит он, выпрямляясь. – Таких нападок на нас еще не было. И не мои, а твои идолы сжигают и топят, брат. И не мои, а твои подданные взывают о помощи. Но я пришел к тебе, забыв все обиды и прежние ссоры. Я предлагаю тебе свое плечо в грядущей битве. Ты можешь на меня положиться.

Колкая и презрительная насмешка в чужих глазах гаснет. Тот поднимается на ноги медленно, выпрямляется и делает несколько шагов в его сторону. Они равны – никто не смотрит сверху вниз, но взгляд у старшего брата все равно выходит высокомерным. Он шагает в тень, переступая границу между ними, прищуривается и говорит:

– Не будет никаких битв.

Добавляет:

– И плечо мне твое не нужно.

Чеканит:

– Не настал еще тот день, когда я опущусь до того, чтобы жать тебе руку, брат. Придумай речи послаще. Может, кого другого ты этими и запугаешь, но точно не меня.

Чернобог нервно дергает уголком губ, скептически вскидывает брови.

– Что ж, пусть будет по-твоему.

Он не прощается. Поворачивается к брату спиной – знает ведь, как тот терпеть этого не может. Знает, но все равно делает, чтобы поддеть. Впервые за весь разговор, во время которого и правда держался.

– И больше не приходи сюда! – кричит тот вслед.

– Не беспокойся, – тихо произносит Чернобог себе под нос, прекрасно зная, что брат его не услышит, – не приду. Придут другие. Да только как бы тебе ни пришлось пожалеть.

Где-то со стороны леса слышен волчий вой. Ему бы обернуться, чтобы просто убедиться, что брат, оскорбленный и разозленный его предложением, все так же стоит у Ра-реки, но Чернобог шагает вперед и глядит туда же.

Не в себялюбии и распрях ведь дело. Завоеватели и правда идолы рубят мячами, топят, сжигают и все глубже по землям Яви продвигаются. Если напрячь слух, то можно услышать отголоски их ликующих криков, победные вопли и стенания людей, чьи мольбы и просьбы остаются тщетными.

И ему слушать не хочется, но он слышит.

Те часы, что бредет до Калинового моста, слышит и чувствует чужеродный запах на знакомых землях Яви. Маслянистый такой, тяжелый и мало чем похожий на тот, что обычно исходит от можжевелового костра.

– Не принес ты мне гостинец, – смеется Ящер, едва Чернобог ступает на мост. – Не принес подарочек мне или булку сладкую!

– Заткнись уж, – отмахивается от него Чернобог, доходя до середины моста. – И без тебя тошно.

– А вспомнил бы о своем лучшем друге да закадычном товарище, то не было бы так тошно, – продолжает подначивать. – Может, и какое-нибудь решение нашлось бы само собой.

– Это какое у тебя может быть решение? – устало спрашивает Чернобог, потирая переносицу указательным и большим пальцем.

Драконья туша шевелится под мостом, или это вода в Смородине течет – не разглядеть. Но Ящер лапы передние ставит на перилла, подбородок вытянутой морды кладет на них сверху и сверкает желтыми глазами в темноте.

– Есть у меня одно.

– Так говори.

Чернобог опирается рукой о скрипящие под тяжестью лап Ящера перилла. Мост так или иначе не рухнет, думает он. Покуда такую громилу выдерживает и все его непомерное тщеславие, то и их двоих вполне выдержит.

А развалится – так и без того паршивым получился день.

– Есть в Нави такие земли, князь, – елейно проговаривает Ящер; длинный язык между словами высовывается из пасти и сам по себе дергается, – которые неподвластны ни тебе, ни кому другому из мужчин. Ты хоть сотни войск туда пошли, а все они полягут. В них сила древняя скрыта – да такая, что вперед меня родилась. Тебе бы эту силу на свою сторону переманить, тогда никакие завоеватели не страшны будут.

– Понятнее говори. Я тебе не заблудившийся мальчишка, чтобы сказки слушать.

Ящер раскрывает пасть, получается странное подобие улыбки.

– А это плата за отсутствие гостинца.

Чернобог бьет кулаком по деревянным перилам, те скулят и стонут, Ящер дергается, голову и шею втягивает в свою массивную тушу.

– Говори уже, надоел!

Длинный язык облизывает нос, пробирается в одну из ноздрей и выскальзывает, что-то найдя там. Ящер от моста отстраняется, то ли боясь сломать его, то ли стараясь держаться от гнева своего господина подальше.

– Тебе на север надо, князь. В самые дальние мерзлые земли. Через вечный холод и ледяные пустоши. Там найдешь ты невиданную силу. Но брать ее хитростью надо, иначе не договоритесь вы.

Чернобог хмурится, оглаживает густую темную бороду и задумчиво глядит на Ящера.

– Что это за сила такая и почему я о ней ничего не слышал?

– Как не слышал, темнейший, – удивленно шипит Ящер. – Слышал, конечно. Все о ней слышали, даже те, кто предпочел бы мучительные пытки этому знанию.

Он делает паузу, янтарные глаза гаснут, а потом вспыхивают еще ярче.

– Только сама Зима владеет невиданным войском. Одной лишь ей – жестокой богине смерти – по силам совладать с любыми иноземными тварями. Ты знаешь ее имя, князь. Как же не знать?

– Морана, – выдыхает Чернобог, и холодный пар исходит от его губ.

Глава 2. Мужья Мораны

Вести от Руевита пришли с гонцом быстрее, чем он выдвинулся в сторону Вечной Мерзлоты и студеного княжества Мораны.

«Мои войска – твои, брат. Да не наступит тот день, когда мы покоримся иноземцу!»

Коротко, резким росчерком пера и жирной кляксой в конце. Чернобог сводит брови, кивает, глядя на гонца, и сворачивает письмо в трубочку.

– Будет ли ответ?

– Скажи своему князю, что я призову его с войском, как настанет час.

Гонец откланивается и не ждет ни оплаты за свои труды, ни добрых слов. Военный, понимает Чернобог. Один из воинов Руевита, коих у него сотни и тысячи. Когда-то ему довелось воевать с ними бок о бок – стойкие, выносливые и удивительно неприхотливые, когда дело касалось ночлега или пропитания; мужчины и женщины слаженно бились единым организмом. Сейчас уже и не вспомнить хоть одно лицо из увиденных. Впрочем, что-то подсказывает, что это не из-за прошедших лет, а есть в их лицах что-то общее – Руевитовское. Списанное с предводителя их и князя.

Поначалу Чернобог и не думал обращаться к суровому и кровожадному воину, но отказ брата буквально заставил его пойти на крайние меры: письмо было написано за полночь, тотчас отправлено, и не успело солнце обернуться вокруг Яви, как гонец прибыл с ответом.

Повоевать Руевит всегда рад, но Навь и Правь, распри между чужими родственниками и уж тем более дележка власти его никогда не интересовали. Пожалуй, отчасти Чернобог даже готовился получить отказ. Какая вояке разница – кому поклоняются смертные, если сталкиваться лбами они будут вечно, а ратные поля не закончатся вовек?

Но пробегаясь по коротким строчкам взглядом, Чернобог ловит себя на мысли, что был несправедлив по отношению к Руевиту.

– Думаешь, и правда явится? – спрашивает Ящер, посмеиваясь. – Семиликий лишь свои цели преследует и ничьи другие.

Чернобог снова сворачивает письмо в трубочку, хлопает ей по тяжелому деревянному столу и поднимается на ноги.

– Сейчас любая помощь будет кстати. Сам же знаешь, какая битва надвигается.

Когтистая лапа тянется к столу, двигает чернильницу, откровенно копается в чужих вещах, но Чернобог то ли не замечает этого, то ли позволяет давнему другу подобную вольность. Складывает руки за спиной и подходит к приоткрытому окну, перемежаемому кованными железными прутами в замысловатых фигурах.

Гонец удалился уже давно, с тех пор Ящер умудрился нагло наведаться в палаты, отмахиваясь ото всех вопросов о том, как же он покинул свой извечный пост у моста. Что-то наплел, наверное, страже, потому что звуков потасовки не было, а теперь и вовсе ходит тут подобно хозяину, рыщет по чужим вещам и ни капли скромности не проявляет.

Лишь посмеивается:

– Знать-то знаю, да не верю я, что его семимордая светлость не воткнет тебе нож в бочину в самый ответственный момент.

Ветер не проникает в помещение, хотя ветки деревьев колышутся, а темное небо висит привычными тучами. Чернобог не поворачивается лицом к Ящеру, глядит все так же на улицу, но произносит сурово:

– Рыться там перестань.

Какое-то время тот еще шуршит бумагами, а потом перестает, убирая лапы подальше от чужих бумаг, чернил и прочих безделиц.

– Не нравится он мне, князь, – продолжает Ящер как ни в чем не бывало. – Как пить дать – не нравится. Ему бы только воевать, а с кем, за кого и куда – и разницы нет.

Чернобог тяжело выдыхает, отчасти жалея, что в этих землях Нави нет гроз. Сейчас бы пригодилась одна, хотя бы самая небольшая. Но тучи не сгущаются, не становятся сизо-черными, а значит, и ливня с громом и молниями не будет.

– Вот и пусть воюет, – наконец отзывается он. – Раз нет разницы, то с чего бы ему не принять нашу сторону, правильно?

Ящер недовольно причмокивает, мордой качает, но больше убеждать в своей правоте не пытается. Вместо этого переводит тему:

– А что насчет Мораны? У нее-то войско точно в несколько раз больше Руевитового.

Чернобог оборачивается не сразу. Хмурится, скользит взглядом по решетчатым окнам, а потом и вовсе глядит мимо Ящера.

– Больше-то больше, да что-то я сомневаюсь, что она ответит на мое письмо.

– А ты не сомневайся. Я тебе и так скажу – не ответит она. Хочешь добиться от нее чего-то, так это тебе придется ехать к ней на поклон, унижаться, красивыми речами ее обхаживать. Зима никогда приветливой и радушной не была, а ее хозяйка и подавно.

– А ты откуда так много про нее знаешь? – подозрительно спрашивает Чернобог. Ящер хмыкает, пытается выйти из-за стола, но почти застревает из-за приземистого пуза и тяжелых задних лап, служащих ему опорой. Пыхтит, пытается повернуться, но на помощь ему никто не торопится.

Чернобог будто и не замечает затруднительного положения товарища. Так и стоит на месте, ожидая, когда тот наконец соизволит ответить на вопрос.

– Да только ты, князь, ничего и не знаешь, – почти со смехом произносит Ящер, все же справившись с внезапно образовавшейся ловушкой из стола и стула. – У княгини нашей дурной характер, потому никто в ее владения и не суется. Это еще до тебя повелось, когда Навь была разрозненными землями со своими владыками. Мы тогда с ней соседями были, да не могу сказать, что добрыми.

Вспоминать о тех веках, когда ему принадлежал не только мост, а какие-то сказочные земли, Ящер любит даже больше, чем посмеиваться и издеваться над другими – это Чернобог хорошо знает. Но не закатывает глаза, не прерывает его, а наоборот – даже брагу разливает по чашам и протягивает одну из них, полную до краев, хозяину Калинового моста. Тот осушает посудину одним крупным глотком, широко растопырив пасть, и глотает с таким громким звуком, что стены чуть ходуном ходить не начинают.

– Так вот, – принимается рассказывать Ящер, явно довольный, что ему налили выпить, – было это, еще когда она была женой Велеса. То ли повздорили они, то ли он оскорбил ее как-то, и как взвилась эта жестокая женщина – ух как взвилась! Бросила, говорят, мужа среди смертных, всех детей, даже от первого брака, ему оставила и ринулась в старый, давно заброшенный Хладный двор. Заперлась там и заявила, что к мужу-де не вернется, а ежели он попытается вернуть ее силой, то убьет его, а из кожи его себе перчатки сделает, из костей его серьги, а глаза засолит и так съест.

– Ты уж чушь-то не мели, жив он и с глазами.

– Жив-то жив, князь, а все потому, что не сунулся Велес к супруге разозлившейся. Он-то не глуп: знает, что гневить Морану – себе могилу рыть. Задобрил ее дорогими подарками, мехами задобрил. И на развод согласился, будто и не было между ними ничего. Детей-то назад не спрячешь только, – ехидно посмеивается Ящер и когтем в чашу тычет, намекая, что налить бы нужно.

Чернобог льет ему из кувшина сам, снова доливает браги до самого-самого края. Ящер пристально следит за текущей жидкостью, чуть не расплескивает себе на когтистую лапу, когда поспешно тянет в пасть.

– Ух, хороша бражка! – И облизывается длинным раздвоенным языком.

– Так что там с Велесом? – напоминает Чернобог, задумчиво потягивая брагу, совсем не так, как Ящер. – Они примирились в итоге?

– А этого я уже не знаю, князь. Знаю только, что раньше наша княгиня туда-сюда через Смородину бегала, а теперь уже много лет и не показывается рядом с моими владениями. То ли нашла дорожку покороче между своими землями и Явью, то ли не покидает свои хоромы, опасаясь, как бы ее не лишили всего нажитого.

Чернобог хмурится. Не допивает до конца, а отставляет стакан и направляется к висящей на стене карте Нави. Старый гобелен ему достался вместе с землями и хоромами. Чтобы проще адаптироваться или потому, что остался от кого-то из прежних князей – Чернобог и не разбирался. Он тогда был слишком зол на брата, чтобы дотошно изучать новые владения и подарки.

Все как на ладони – и все здесь принадлежит ему, кроме тех самых земель, про которые и думать-то нечего. Вот они – на самом севере. Вышитые белыми нитками на гобелене, словно и не земли это, а одно огромное озеро. Неясно, ни какие там дороги, ни много ли жизни. Может, там и нет ничего, кроме ледяной пустыни.

– Призадумался, князь? – ехидно спрашивает Ящер. – Подумай, правильно. Где ж тебе еще такое войско достать, как не у Мораны?

– В этом-то ты прав, – произносит Чернобог, поглаживая бороду. – Но если все твои рассказы правдивы… Нет, если в них хотя бы часть правды есть, то силой тут нельзя действовать. Да и столько лет я не притеснял ее прав на земли, будет странно это, реши я сейчас завладеть ими. Как бы война не началась, а нам не воевать с таким войском надо, а заполучить его себе.

– Нам? Это ты меня с собой возьмешь?

Он оборачивается, взгляд бросает на Ящера, и губы сами собой растягиваются в насмешливой улыбке.

– Твое дело – сторожить мост, а не по землям Нави скитаться в поисках приключений.

– Так ты же не справишься без меня, – тут же находится Ящер и делает широкий шаг мощными лапами в сторону Чернобога. – А я и подскажу, как к княгине подступиться, и еще много чего знаю.

Глухой смех все же вырывается у Чернобога. Он качает головой и возвращается взглядом к карте.

– Ну уж нет, друг мой. Ты меня не уболтаешь, хотя болтаешь ты и складно. Не я тебя владыкой моста назначал, не мне тебя и отпускать.

Изо рта дракона раздается разочарованный вздох, больше похожий на рык, но Чернобог никак не реагирует. Прослеживает тонкие черные нитки дорог, тянущихся в обход вечной мерзлоты, присматривается. Пальцами ведет по ним и наконец находит. Вот же она – одна единственная тоненькая серая тропинка. То ли картограф ошибся, то ли прялка напортачила – то ли это и в самом деле тропка, что может завести в густой лес морозной пустыни, с которого и начинаются владения холодной княгини.

– Коня седлать надо, – говорит Чернобог, какое-то время еще разглядывая карту, как будто она может ответить хотя бы на часть из множества вопросов, что появляются у него в голове. Но гобелен-карта молчит, и он тяжело выдыхает, оборачиваясь к Ящеру.

– Сегодня выступаешь в путь?

– Сегодня.

Но короткий ответ не устраивает хитрого Ящера, он продолжает наседать:

– И кого же возьмешь с собой, если не меня?

Чернобог не выпроваживает его, но и отвечать не торопится. Возвращается за стол, пишет короткую записку и сворачивает в несколько раз. Чувствует, как Ящер вытягивает длинную шею, пытаясь заглянуть туда, куда его явно не звали. Сургуч капает крупными каплями на край письма, нагретый пламенем свечи.

– А если тебе помощь понадобится? А если совет? – никак не успокаивается Ящер, но Чернобог даже в лице не меняется. Прижимает печать к мягкому воску, придавливает и машет письмом, откладывая печать в сторону. – От меня пользы будет в несколько раз больше, чем от любого из твоих людей!

Брага делает его еще более болтливым, чем обычно, хотя и выпил-то всего ничего. Чернобог смотрит на него, но на место не ставит. Что-то для себя решает и протягивает ему письмо с печатью.

– Вот, – говорит, – возьми.

– Что это? – спрашивает Ящер, но письмо берет в лапу осторожно, не сжимает когтями, чтобы случайно не порвать.

– Отдашь моему брату, если он вдруг явится в мое отсутствие.

– Думаешь, явится?

– Не знаю. Но нрав у него крутой, а характер нелегкий – он точно смертельно обидится, если решит протянуть руку помощи, а меня в это время не окажется дома. Надеюсь, это письмо умерит его вспыльчивость, если что.

Ящер хмыкает, письмо крутит перед глазами-бусинами, и они похожи на тлеющие угли. Есть что-то почти мудрое в его сосредоточенном взгляде, но эта мудрость сменяется насмешкой спустя несколько мгновений. Может, никакой серьезности там и не было; Чернобогу все равно. Он знает, что Ящер не подведет его в таком простом деле: передаст письмо, если брат появится. А если не появится, то все равно вскрывать не станет.

– Хоть попрощаться придешь?

– К чему нам прощаться? Поездка не будет такой уж долгой. Да и вряд ли наш разговор с Мораной займет много времени. Если ты прав и она стала затворницей, то сомневаюсь, что она – образец гостеприимства.

На последних словах Чернобог усмехается, и Ящер тоже хрипло посмеивается.

Впрочем, дорога оказывается дольше, чем он предполагал.

Это становится ясно, когда на четвертый день он не продвигается вперед по ледяному лесу, а ходит кругами. Все деревья, покрытые инеем, выглядят одинаково, дорожек нет, а склоны, валежники и холмы мешают идти четко прямо. Если бы он не сворачивал никуда, то рано или поздно вышел бы из этого бесконечного леса.

Если бы.

Слишком много сослагательного наклонения.

Он злится к концу первой недели, к концу второй впадает в откровенную ярость. И пускай не помнит, чтобы хоть раз видел ее холодный взгляд и лицо, но почему-то не покидает ощущение, что она смеется над ним.

Он разве что не слышит ее смех в собственной голове.

– Проклятая сука, – рычит он себе под нос, упрямо направляя коня четко вперед. Тот упирается, не хочет, но все же идет. Будь конь под ним обычный, то уже бы упал от усталости замертво, но в Нави и так все не живо и не мертво, вот и конь шагает вперед, пускает кольца дыма из ноздрей, сверкает красными глазами, но не устает.

Лес сменяется бесконечной ледяной пустыней, и здесь идти вперед получается без каких-либо препятствий, но что-то подсказывает, что карта, оставшаяся висеть в его палатах, была составлена картографом, который и примерно не представлял границы владений суровой и беспощадной богини. На той карте и близко не нанесены все просторы и земли северной части Нави.

Град бьет и его, и коня, и вокруг нет ни одного дерева, чтобы укрыться. Ни одному смертному, пожалуй, не пройти здесь. Может, если только какую хитрость сможет придумать; но для этого нужно знать про нескончаемый град, ледяные шарики которого становятся все крупнее день ото дня.

Он все равно не повернет обратно.

Конь устало пыхтит, фырчит, артачится чаще, но Чернобог продолжает упрямо вести его дальше. И когда они преодолевают ледяную пустыню, впереди появляется едва-едва заметный в дымке силуэт крепости у горизонта.

Будет смешно, думает он, если окажется, что это не владения Мораны, а какая-нибудь застава.

Радостное настроение пропадает почти что сразу. Ледяной ветер кусает за лицо, за руки, на бороде и усах остается наледь, даже на гриве коня появляется иней. Чернобог плотнее кутается в одежды, промерзает до самых костей, почему-то вспоминает о браге, оставшейся на хранение Ящеру, и даже завидует хитрому дракону.

Уж Чернобогу-то больше прока было от браги. Особенно в такой ветер, который проникает и в рот, и в нос, и под глаза будто бы лезет.

Он почти привыкает к ветру, когда слышит треск. Сначала списывает все на разыгравшееся воображение. Потом на ветки – но веток-то нет, как и деревьев. Треск раздается громче, и вот тут-то Чернобог и опускает взгляд ниже.

– Вот же сука, – цедит сквозь зубы, перехватывает поводья потуже и со всех сил бьет пятками в бока коня.

Корка льда под ними истончается, трещит она же – и ему бы спешиться, взять коня под уздцы и идти медленно, но вокруг ни души, ни зверя. Вокруг ничего, за что зацепиться можно, а сплошная снежная гладь обращается в лед. Трескучий, щелкающий и шикающий.

За копытами коня толстые льдины откалываются друг от друга, вода мертвого озера плещется, и конь разве что не верещит.

– Да что же в этой воде? – невольно произносит Чернобог вслух, а сам концом поводьев стегает скотину по бокам, подгоняя. – Давай, Бурка, быстрее!

Вода, соприкасаясь с шерстью, шипит. Разъедает и кожу, и мясо – он видит, как переднее копыто утопает в небольшой лужице, – и оставляет глубокие раны на звере. Конь ржет, мечется, пытается вбок увезти, но Чернобог направляет его вперед.

Прямо и только прямо.

Иначе блуждать им здесь бесконечно долго.

Конца тающему льду все нет и нет; копыта изъедены мертвой водой, конь ревет совсем не по-лошадиному, глаза налиты кровью, густой черный дым валит из ноздрей и рта. Он пускается во весь опор, но впереди лишь новый треск, рокот белого и мутного льда и одолевающие мысли – потонут.

Точно вдвоем здесь потонут.

Не хочет Морана, чтобы ее беспокоили, и позаботилась об этом с излишком.

Но Чернобог сильнее пятками коня бьет, разве что не до крови, тот взвизгивает, скачет быстрее пущенной стрелы и борется, сражается с леденящей мертвой стихией. Чернобог кричит от злости, оборачивается и видит, как за ними отколотые льдины утопают в озере.

– Не подведи, Бурка, не подведи! – орет он на взмыленную животину.

И сколько времени все это длится – неизвестно, но наконец под конскими ногами твердая земля. Наконец ничего не расходится трещинами, а бескрайнее озеро остается за спиной.

– Да уж, – устало выдыхает Чернобог, тормозя коня. – И как с такой договариваться? Неудивительно, что Велес согласился на развод.

Лошадиные ноги почти до коленей представляют собой кости. Без мяса, без сухожилий даже – голые кости. И Чернобог щурится, но все равно не спешивается. Лишь любопытно становится: а сунь он в те воды руку, что бы было?

Студеное княжество Мораны показывается из-за плотной холодной дымки, и он самодовольно ухмыляется. Ну куда ей справиться с богом! Особенно с таким могущественным. Может понаставить своих ловушек, может поиграть с ним – а ведь все равно он ее нашел. Все равно добрался до студеных палат с высокими ледяными витражами.

И ни ветра, ни града у ее княжества нет. Ворота у крепости – и те оказываются распахнутыми. Уж он-то думал, что после озера на него сосульки посыплются, ледяное пламя окольцует всю крепость и придется через озноб, бурю и вьюгу пробираться. А у нее и ворота открыты!

Ну дура баба. Все продумала, а как свой дворец спрятать, так не смогла.

Он въезжает во двор, разве что не смеясь. Никто его не встречает, но никто и не выпроваживает. И что же тут такого сложного, думает Чернобог. Ну лес, пустыню и озеро он преодолел – а дальше-то даже стражи нет. Заходи – бери что хочешь.

Не выдерживает – смеется в голос, разворачивая коня и осматриваясь.

– Эй, хозяйка! – кричит в разве что не издевательской манере. – Где же твое хваленое войско? Или все это сказки для устрашения бывшего супруга?

От смеха аж слезы на глаза наворачиваются. Мерзнут моментально и веки колют; и Чернобог утирает их, ведя коня вперед. Двор выглядит настолько спокойным и пустынным, что будто и не было здесь никого никогда. Ни птиц, ни зверей, ни других тварей.

Двор просторен, и он объезжает часть, но ничего не меняется. Проскальзывает мысль даже, что он обманулся: принял пустые ледяные палаты за студеный дворец. Но нет, не может же быть подобных дворцов несколько в Нави. Да и выглядит все больно роскошно – льдинка к льдинке, насыпь снега к насыпи.

– Испугалась, наверное, – хмыкает Чернобог, обращаясь то ли к коню, то ли к самому себе. – Пугливые нынче бабы пошли.

И не успевает он договорить последнее слово, как поднимается ветер, тянущий поземку из-под копыт зверя все выше и выше. Вьюга завывать начинает, закручивает, и буран глухо воет ей под стать.

Тяжелые ворота захлопываются, и непреодолимая сила подхватывает и Чернобога, и скотину его, кружа в колючем и пронизывающем танце. Он взывает к своим силам, но те молчат, он рычит и остановить бурю пытается, но та лишь злее становится. Рвет одежду на нем, бьет по лицу и шпыняет туда-сюда, как тряпичную игрушку.

А потом отшвыривает. Прям к лестнице бросает перед одними из хором.

Он падает на колени, едва удерживаясь, чтобы не на лицо и грудь. Вой вьюги в ушах так похож на женский высокий смех, что он ожидает увидеть насмешливую богиню на лестнице. Но конь хлопается о землю с глухим ударом, ржет, брыкается и тяжело поднимается на ноги, и визг бури затихает, так и не сменяясь женским смехом.

Зато он видит ее.

В белых мехах, с такой же белой кожей и смоляными волосами, выделяющимися на ослепительно-белоснежном фоне, Морана стоит на самом верху лестницы, ведущей в палаты, и едва поводит тонкими пальцами.

Откуда ни возьмись появляется тьма воронов, они хлопают крыльями, кричат – и становятся воинами, ударяясь о землю. Десятки, сотни, тысячи – весь двор ими наполняется, а они все прибывают и прибывают. Чернобог крутит головой в поисках конца этой армии. Они должны прекратить появляться, не может же быть их тьма – густая, черная и бесконечная.

Его взгляд наконец устремляется к ней, когда хлопки крыльев стихают, и на ее лице нет и толики насмешки. Ей совсем не весело, ей не забавно.

Лицо-маска ничего не выражает, лишь глаза блестят с такой явной эмоцией, что ее ни с чем не перепутаешь.

– И кто теперь испугался? – властно спрашивает она, с презрением смотря на потрепанного ветрами Чернобога.

Он открывает рот, чтобы ответить, но челюсть предательски отвисает.

Глава 3. Хозяйка Вечной Мерзлоты

Гостеприимством во владениях Мораны и не пахнет.

Никогда и не пахло, но откуда ему это знать? Она щурится, глядит пристально и почти что не моргает. Один из воронов – самый крупный – приземляется ей на плечо, и она гладит его по перьям на груди, будто бы размышляя о чем-то своем.

Ворон голову поворачивает к Чернобогу, и взгляд слишком осмысленный, чтобы принадлежать птице. Не нравится ему этот взгляд. И птица не нравится, да и все место какое-то угнетающее. Кто бы жаловался, конечно, уж не ему – повелителю Нави – ворчать, но эти земли совсем не похожи на те, к которым он привык.

Эти земли чужие, дикие – и подвластные ей одной. Женщине с алебастровой кожей, стеклянно-голубыми глазами и режущим острым взглядом, которым она его потрошит.

– Ты не в гляделки явился со мной играть, князь, – резко заговаривает она, перестав трогать птицу. – Так чего же ты хочешь?

Вот так сходу. Без официальностей, без накрытого стола. Чернобог чувствует себя некомфортно, стоя перед высоким ледяным креслом, которое служит ей троном. Между ними шагов пять, потом несколько невысоких ступеней – три, он посчитал, – и ее неприветливый тон. У дверей двое стражников с острыми чертами лиц – тоже вороны, думает он. И пускай Морана зовет его князем, но выглядит он незваным гостем перед раздраженной его внезапным вторжением женщиной.

– Разговор не для посторонних ушей, – изворотливо отвечает Чернобог и скашивает взгляд на стражу.

Она коротко усмехается, и ее лицо-маска наконец отражает хоть какую-то эмоцию. Первую с их встречи. Губы изгибаются в каком-то подобии улыбки, но в ней нет ничего теплого или приветливого. Напротив – выражение лица Мораны подобно оскалу дикого зверя. Предупреждает: не подходи близко – разорву.

– Уши моих слуг нельзя назвать посторонними. Да и пока я не услышала ни одной причины для того, чтобы не выгнать тебя взашей, как шкодливого юнца, повадившегося воровать яблоки через соседский забор.

– Не припомню, чтобы в царстве Вечной Мерзлоты водились яблоки.

– Не припомню, чтобы приглашала сюда хоть кого-то.

Он непроизвольно вскидывает брови от удивления и улыбается широко, раскинув руки в стороны.

– Виноват, милейшая княгиня. Надо ведь было сначала написать вам письмо, дождаться ответа, а уже потом собираться в дорогу.

– Именно, – хладнокровно подчеркивает она.

– Но это если бы у меня было время, а время нынче коротко и нам не благоволит.

Морана хмурится, чуть подается вперед, но делает это так плавно, что даже ворон, сидящий у нее на плече, не качается и не теряет равновесие. Видимо, она привыкла к компании этих птиц намного сильнее, чем ему показалось изначально. Интересно, так было всегда или стало после ее развода со вторым мужем?

Впрочем, ее мужья его никоим образом не касаются.

– Я не люблю загадок, князь. Говорите прямо, иначе нам придется с вами попрощаться.

– Без угроз, смотрю, ты никак не можешь, – вдруг потеряв всякое терпение и вежливость, произносит Чернобог. Фраза звучит не просто нагло, почти по-хамски, и она презрительно ведет носом, еще больше раздражая его. – Иностранные захватчики идут с юга на Явь. Жгут идолов, смертных в свою, иноземную, веру обращают, а противящихся рубят на месте – и дело с концом.

– С чего бы нам волноваться о смертных? Не первый раз они развязывают войны, так сами пусть и справляются. Была бы какая другая проблема у тебя…

Он не дает ей закончить, перебивает резко. Еще и руку вскидывает, будто она одна из его подданных.

– Ты слушай сначала, а потом рот открывай.

От такого заявления Морана недовольно фыркает и откидывается на спинку трона, будто у нее дух кто-то выбил из груди. Ворон громко и угрожающе каркает, но только какая-то птица еще не пугала Чернобога.

– Почему нас вообще должны интересовать смертные с их маленькими войнами?

– Потому что в этот раз все по-другому!

От звучного голоса Чернобога птица затыкается. Стража берется за оружие – он слышит звон стали у себя за спиной, но решает не оборачиваться. Морана не торопится одергивать их, щурится, словно изучая его, явно недовольная тоном и оборотом, который принял разговор. Наконец чуть мотает головой, чтобы стражники убрали оружие, и те тут же подчиняются.

Чернобог смотрит четко на нее – будто никого другого в просторном зале с высокими потолками и нет – и делает шаг в сторону трона.

– Никогда прежде захватчики не приносили с собой других богов. И не абы каких, а сильных и давно укоренившихся в человеческих умах.

Он берет себя в руки и делает еще шаг ближе к трону и восседающей на нем богине. Его слова звучат размеренно и спокойно

– Ты права, войны смертных нас не касаются. Пока они выкашивают наших в Яви, мы можем смеяться и мешкать. Но когда они решат заглянуть в Правь – тогда будет поздно.

– С чего ты взял, князь, что мне есть дело до Прави? – высокомерно и почти что с вызовом спрашивает Морана. – Я никогда не была там частой гостьей, да и впредь вряд ли стану. Пускай иноземцы забирают, если она им так нужна.

– Может, и мне стоит у тебя кое-что забрать, а? – Он останавливается в шаге от лестницы, разделяющей их. Руки заводит за спину и правой ладонью сжимает левое запястье. – Помнится, отец отдал мне всю Навь в управление.

– Что же ты можешь забрать у меня, князь?

Морана облокачивается на резной подлокотник трона, закидывает ногу на ногу, и Чернобог не может удержаться, чтобы не проследить за движением ее ног, скрытых длинной тканью платья.

– Род, помнится мне, только своими землями распоряжаться может, – задумчиво проговаривает она, будто ей и вправду требуется время, чтобы вспомнить. Указательным пальцем легонько бьет себя по губам, а потом шумно вздыхает и растягивает губы в насмешливой улыбке: – Но Вечная Мерзлота никогда и не принадлежала ему, понимаешь ли.

От этой поганой улыбки на губах хочется как следует ее встряхнуть. Схватить за шею сзади и напомнить, что он и сам не рад этой встрече. Он и сам бы не явился сюда, не будь настолько важного повода. И то, что он за столько веков еще ни разу не отобрал у нее все эти владения, с ее блядским троном и мерзопакостными летающими тварями, лишь говорит о его милосердии и добром расположении.

У Чернобога зубы скрипеть начинают, а Морана от этого, кажется, все больше и больше выходит из дурного расположения духа.

– Командовать, – размеренно произносит она, поднимаясь с трона, и чуть взмахивает рукой, от чего ворон тут же срывается с ее плеча и уносится куда-то ввысь под своды потолка, – ты, князь, будешь на своих землях. А здесь хозяйка я.

– Хозяйничать только скоро нечем будет, – сквозь плотно сжатые зубы.

Она делает шаг к лестнице, но их все еще разделяют три ступени. Морана смотрит сверху вниз, в ее ледяных глазах сверкают недобрые искры. Может, и глаза у нее сделаны из этого гребанного льда, кто ее знает.

– Неужели ты мне угрожаешь, князь? – интересуется она вкрадчиво.

От этого голоса по спине идут мурашки, которые он пытается игнорировать.

Две ступени он преодолевает за один шаг и оказывается ровно на той, что ниже нее. Так они становятся почти одного роста, и все же Чернобог чуть наклоняет голову, чтобы заглянуть Моране прямо в глаза. И нет, на льдинки они не похожи. Красивые, до ужаса красивые – настолько, что бередят что-то внутри, – но настоящие.

– Угрожают, душа моя, по-другому. С оружием и армией. А я по-хорошему предупреждаю. Как добрый сосед и пока еще хозяин всей Нави, если ты не забыла.

Между ними так мало пространства, что ее бы должно это смутить.

Должно, но совершенно не смущает. Потому что Морана голову чуть набок склоняет и не переводит взгляд, не разрывает установившуюся между ними напряженную связь первой.

– Память у меня хорошая, князь. Суровая и крепкая, как зимние ветры, коих ты испробовал на своей шкуре. Не продрог, кстати?

Она касается его плеча с таким внимательным взглядом, что на мгновение кажется, что он и правда где-то запачкался, а она сейчас стряхнет грязь. Но Морана делает это напоказ, облизывает губы, и у него ком в горле откуда-то появляется. Он просто следит за тем, как она что-то стряхивает с его плеча, возвращается взглядом к лицу и выглядит настолько довольной собой, что это заставляет все внутри кипеть от нарастающей злости.

И не только от злости.

Он перехватывает ее запястье ровно в тот момент, как она собирается убрать от него руку. Сжимает и почти что рычит:

– Да послушай же ты меня, дура! Война у нас на пороге, и упражняться в острословии некогда.

Морана хмыкает. Подчеркнуто переводит взгляд на их руки и тихо, крайне сдержанно произносит:

– Кажется, вы забываетесь, князь.

Чернобог прочищает горло. Выпускает ее запястье моментально, но пальцы разве что не покалывает от сохранившегося ощущения ее кожи. Не ледяной и стылой, как все в этих палатах и хоромах, а вполне настоящей – живой, теплой и мягкой.

– А разговаривать так с собой я не позволю. Да и кем ты себя возомнил, чтобы обращаться ко мне в таком тоне? Ты мне брат или отец? Может, муж?

Указательным пальцем она тычет ему в грудь всего единожды, но так брезгливо, что он непроизвольно делает шаг назад – ниже по небольшой лестнице.

– Своим мужьям ты жизни никакой не даешь, об этом-то я осведомлен. Но ты, Морана, хоть и вспыльчивая, а не дура полная.

– То дура, то не дура. Ты уж определись, – задумчиво подсказывает она.

Но Чернобог игнорирует этот выпад. Снова берет себя в руки, делает глубокий вдох и продолжает говорить спокойнее. Настолько, конечно, насколько вообще можно быть спокойным рядом с подобной женщиной.

– Не хочешь вступать в войну, так не вступай. Просто дай мне войско, я сам поведу их в бой, когда наступит время.

Она смотрит на него несколько тупо. Моргает раз, другой. Ждет, наверное, что он назовет все сказанное шуткой, но Чернобог совершенно серьезен. Ее широкая улыбка перестает походить на изломанные тонкие линии и наконец приобретает живые черты.

– То есть ты думаешь, что я дам тебе свое войско? – спрашивает она.

Насмешливо так, гаденько.

Держись, держи себя в руках, мысленно напоминает он себе.

– Думаешь, я кинусь к тебе в ноги и благодарить буду за то, что ты оставляешь мне мои, – и на этом слове она делает ударение, – земли, а потом еще и в придачу снаряжу армию для твоей бессмысленной войны с какой-то эфемерной угрозой?

Чернобог молчит. Глядит на нее раздраженно, а Морана вдруг разражается смехом. Этот клокочущий звук разлетается по тронному залу, бьется о стены, возносится к потолку и переливается звоном, но не легким, похожим на капель, а скорее рокочущей барабанящей дробью, что вдруг напоминает ему о граде и плотных комьях льда. Морана оборачивается, полы ее платья вздымаются, и она садится обратно на трон с легкостью, присущей вспархивающей с ветки птице.

– Если у тебя нет иных, более приятных вестей для меня, то тебе здесь больше не рады, князь.

Последнее слово она выплевывает с таким пренебрежением, что он почти представляет, как ее слюна летела бы ему в лицо, стой он чуть ближе.

– Я взываю к твоему разуму… – начинает Чернобог еще раз, но тут же оказывается прерванным.

– Довольно! – Она вскидывает руку, призывая его молчать. Делает ровно так же, как и он. То ли намеренно, то ли случайно. Где-то высоко, под сводом башни, устремляющейся ввысь, каркает ворон и шумно хлопает крыльями, стремительно летя вниз. Каркает еще раз, зычно и в разы громче, и цепко хватается когтями за плечо Мораны, усаживаясь и складывая крылья. – Я достаточно услышала и больше ничего о иноземцах знать не желаю.

– Значит, рассчитывать на помощь твоего войска мне не стоит.

Он не спрашивает, а утверждает. Морана больше не улыбается, не смеется. И взгляд ее становится тем же бездушным и холодным, каким она встретила его на лестнице у палат.

– Не стоит, князь. И без приглашения более не являйся. А приглашения, как сам понимаешь, от меня ты не дождешься.

Чернобог сцепляет зубы, заставляет себя промолчать и даже коротко кивает – то ли на самом деле проявляя почтение, то ли издеваясь. Морана не шевелится. Ничего не произносит и не щелкает пальцами, но хлопки крыльев тихо звучат где-то под сводами потолка, а потом становятся все ближе и ближе.

– Тебе пора, князь.

И вопреки ожиданиям она не улыбается. Глядит как та самая хозяйка Вечной Мерзлоты, о которой ему говорил Ящер. Стая воронов все ближе и ближе, но в этот раз он знает, чего ждать. В этот раз ему совершенно нечего опасаться.

– Я вернусь, – обещает он перед тем, как обернуться и пойти в сторону выхода.

– Не думаю, – произносит она ему в спину.

Приходится сжать руки в кулаки, чтобы сдержаться. Чтобы не развернуться и не сказать что-нибудь едкое или пригрозить ей расправой от иноземных захватчиков. Чернобог знает, что вернется. Знает это лучше самоуверенной и злобной суки, что позволяет себе насмехаться над ним. Он скашивает взгляд на похожих на птиц воинов, стоящих у дверей, и хмыкает, мысленно что-то отметив для себя.

Хлопки крыльев за спиной стихают. Видимо, догонять его вороны все же не станут. Видимо, все ее манипуляции нужны для устрашения и демонстрации собственной силы, но не более.

Это осознание вызывает непроизвольный смешок, который он позволяет себе, выйдя в открытый коридор. Но холодный воздух не ударяет в лицо: здесь везде одинаково холодно, а тусклое зимнее солнце не греет. Ветра нет, даже легкого – а ему бы пригодился, чтобы остыть после разговора с местной дерзкой княгиней.

На мгновение он останавливается, опирается рукой о балку и глядит вниз – во двор. Интересно, что случится, если он направится не в конюшню, а продолжит свой путь по палатам. Что она сделает, если он задержится здесь чуть дольше, чем она того хочет?

Вокруг – никого, да и что-то подсказывает, что глаз везде у Мораны точно нет.

Мысль вызывает непроизвольную ухмылку на его лице. Хоть в чем-то он может поступить так, как нужно ему, а не ей. И пускай думает, что он уехал. Пускай упивается собственной властью и убежденностью в своей правоте. Ему нужно знать, чем еще она располагает. Ему нужно знать все то, о чем прежде не знали ни картографы, ни разрозненные князья Нави. Раз уж ему удалось попасть туда, куда прежде не было ходу другим, то он воспользуется этой возможностью в полной мере.

Ориентироваться в новом месте без каких-либо знаний оказывается не так просто, как он надеялся. Потому что жилые корпусы и нежилые выглядят будто бы одинаково. Лед такой плотный и мутный, что он прикладывает голую ладонь к стене, чтобы убедиться, что все здесь выстроено не из дерева. Но грубая кожа руки ощущает холодное прикосновение ледяной корки, а не сухость камня.

Воины-вороны ему на пути не попадаются. Вообще ни одной живой или мертвой души – все здесь пустынно и начинает казаться какой-то иллюзией или жестокой издевкой после четвертого строения, похожего по форме и внешнему виду на предыдущие.

Но в оружейной находится оружие. Не сделанное изо льда, а настоящее – стальное, медное и латунное. Не сваленное в кучу, а выставленное на стойках, подставках и вделанных в стену креплениях. Ни оружейника, ни кузнеца – никого.

Все вымерли.

Чернобог обращается в сплошной слух, но в следующей постройке натыкается на лестницу, ведущую вниз, и это выглядит идеальной ловушкой. Зайди туда – и окажешься в тонких и жестоких пальцах Мораны. Он присаживается, косится через окно в полу, стараясь понять, что там ниже, но ничего, кроме лестницы, рассмотреть не получается.

Любопытство не пересиливает: оставаться ее пленником нет желания. (Впрочем, вдруг проскальзывает мысль о том, как ее длинные пальцы хватают его за шею, и это вызывает совсем не страх. Нечто полностью противоположное страху.)

– Что-то потеряли, князь?

Он вскидывает голову резко, но стоящий рядом воин в черных доспехах и шлеме с вороньими перьями похож больше на мальчишку, чем на мужчину, а глядит совсем по-птичьи. И в черных глазах-бусинах скользит что-то знакомое. Чернобог выпрямляется, прищуривается и отгоняет от себя ассоциации с крупной птицей, сидящей на плече Мораны.

– И давно ты у меня за спиной?

– Кто знает.

Мальчишка не меняется в лице, в его интонациях что-то напоминает ее жестокие слова. Чернобог хмыкает и собирается продолжить свой обход, но тот буквально преграждает ему путь. Он делает шаг в сторону, и птичий воин мгновенно шагает туда же.

– Тебя она послала, да?

Ответа не следует. Чернобог давит нервный смешок.

Ну конечно.

Стоило сразу догадаться, что пустота и тишина во владениях Мораны не могут быть ему на руку. Здесь все ему чуждо и незнакомо. А вот она – она здесь властительница, да еще и не первый век.

Наблюдала ли она за его рысканьем по ее владениям? Наблюдает ли она сейчас?

Может, смотрит на него через глаза юнца?

Чернобог в них вглядывается, но там лишь чернота – блестящая, нечеловеческая и отнюдь не божественная. А еще пустота, ничем не выдающая присутствия богини по ту сторону. Мальчишка не моргает, выдерживает прямой взгляд глаза в глаза, и Чернобог разворачивается, направляясь к выходу.

– К коню ты тоже меня проводишь, или я могу обойтись без провожатого?

Снова без ответа. И когда на улице Чернобог оборачивается, никакого птичьего воина и в помине нет. Никого нет – может, ему показалось? Может, здесь правда все ненастоящее и иллюзорное?

Он идет по двору, но в саму конюшню заходить не приходится. Его конь оказывается привязанным к столбу – полностью снаряженным, готовым к седоку и дальнему пути. Чернобог кладет ладонь на холку животному, оборачивается в поисках конюха или подмастерий, но снова никого не видит.

Тусклое солнце слепит, приходится ладонью прикрыть глаза – и тогда он замечает.

Но не конюха и не мельтешащих по двору людей. Даже не птичьих воинов с их носами, похожими на клювы.

На втором этаже хором стоит она.

В белой пушистой шубе, полностью скрывающей и фигуру, и руки. С распущенными черными волосами, резко контрастирующими с белоснежным мехом. Без какого-либо головного убора. Стоит, опирается на край балкона и смотрит на него сверху вниз этим оценивающим взглядом, от которого он дышать начинает тише.

Поверхностно и едва-едва.

Конь принимается фырчать, топчется на месте в нетерпении. Чернобог хлопает его ладонью по крупу, а сам глядит на Морану, не отрываясь. Она никуда не уходит. Смотрит, кажется, тоже четко на него. И если это игра в гляделки, как она сказала, если это проверка его слабины, то он не собирается ей уступать.

Солнце перестает так сильно светить в глаза, заходя за край облака. Он отвязывает коня от столба, ловк

Продолжить чтение