Комиссар, часть 3. Завершившие войну
Название: Комиссар, часть 3. Завершившие войну
Автор(-ы): Яна Каляева
Ссылка: https://author.today/work/248138
Глава 1
Как известно, именно в минуту отчаянья и начинает дуть попутный ветер.
Иосиф Бродский
Глава 1
Комиссар Объединенной народной армии Александра Гинзбург
Январь 1920 года
– Товарищ комиссар! Александра! Посмотрите на меня!
Саша машинально обернулась на голос и замерла, не в силах выдохнуть. У окликнувшего вместо лица был черный квадрат, нацеленный на нее. Секунду спустя мир перевернулся, черное сменилось белым, рот забился снегом. Что-то тяжелое и теплое придавило сверху, не позволяя шевельнуться.
Ни выстрела, ни взрыва, только короткий шум борьбы и невнятная ругань.
– Что за бомба у тебя, с-сука? – орал Фрол, командир комиссарского конвоя. – Какой еще апырат? А ну отвечай!
Удар, хрип.
– Слышь, это и впрямь не бомба, Фрол Матвеич, – сказал один из бойцов. – Кодак это, машинка для фотографий.
– Так, отбой тревоги, – Фрол мигом охолонул. – Васька, слазь давай с комиссара, не твоя, чай, жена-то.
Васька, младший из бойцов конвоя, пыхтя, сдвинулся и освободил ее. Саша поднялась на четвереньки. Сплюнула окровавленный снег. Ощупала лицо: челюсть цела, зубы на месте, губа только разбита о смерзшийся снег. Робеспьер смотрел на нее укоризненно – они рухнули в сугроб в двух шагах от его копыт. Если бы конь забился, испугавшись суеты и криков, то растоптал бы обоих. Вот вышла бы нелепая смерть. По счастью, этот рысак был поумнее многих людей.
Солдаты скрутили фотографа – тот орал, что он доброволец из восьмой роты. Кровь с разбитого – сильнее, чем у Саши – лица заливала его городское каракулевое пальто.
Красный как полковое знамя Васька подал ей руку, помогая встать.
– Ты эт, не серчай, товарищ комиссар, – пробормотал он. – Я ж подумал, и впрямь бомбист выискался на наши головы… цела сама-то?
– Цела. Да с чего бы мне сердиться? Спасибо тебе, Василий, – Саша зачерпнула горсть снега, утерла кровь с лица и тепло улыбнулась юноше. – Ты ведь сейчас жизнь свою готов был положить за меня. Повеселились и будет, – это уже Фролу. – Главкома Антонова разыщите.
Пока Саша приходила в чувство после хлыстовского радения, посыльный от Антонова прибыл в Алексеевку и сообщил, что главком вызывает комиссара в Богословку. Выехали на рассвете и успели прибыть засветло. Едва спешились возле солидной каменной церкви, как случилась эта суматоха.
– Главкома искать я послал уже людей, – ответил взводный. – Слышь, комиссар, что с этим-то… как его… фотографистом? В разведкоманду б его, там со шпионами разбираться умеют, да, небось, не до него им нынче. Пустим в расход прямо тут?
– Ага, – рассеянно ответила Саша, приложив свежую горсть снега к распухшей губе. Фотосъемка в прифронтовой зоне, дело ясное, шпионаж. Если нет времени допросить основательно – расстрел на месте по законам военного времени. А этот пытался снять ее лицо! Она и жива-то до сих пор потому, что в ОГП нет фотографии ее лица.
И все же что-то здесь не сходилось. Почему он окликнул ее, прежде чем фотографировать? Ну какой хотя бы и самый дурной шпион станет так себя обнаруживать?
Черт, совсем нет времени разбираться, она уже три дня потеряла из-за поездки к хлыстам! И все же это солдат ее армии.
– Обождите. Я переговорю с ним.
К ней подтащили фотографа с заломленными за спину руками. Около двадцати лет, округлое лицо выбрито, хотя и скверно. Жидкие усики, большие голубые глаза.
Саша глянула на циферблат “Танка”:
– У тебя три минуты, чтоб объяснить мне, какого черта!
– Товарищ комиссар… Александра… – фотографу трудно было говорить разбитыми губами. – Прошу меня извинить, что причинил столько беспокойства… я не знал, я не подумал… понимаете, я глубоко штатский человек…
– Что ж тебя в армию понесло, такого штатского?
– Простите… Боюсь, не смогу изложить этого за три минуты…
– Уже за две! Хочешь жить – изложишь.
– Понимаете… вы-то понимаете, разумеется… Новый порядок – то, чего попросту не должно существовать. Война, террор – это все ужасные вещи… но это по меньшей мере честно в своем роде. И это имеет конец. А то, что делают с людьми они – необратимо, это меняет навсегда саму природу человеческого общества.
– Да хорош уже лозунги пересказывать… Фотографировать зачем полез? Чего ты тут успел наснимать?
– Видите ли, я с отрочества болел фотографией… это начало нового направления в искусстве. Снимал своих товарищей, бытовые сцены, подготовку к битве. Вас вот мечтал запечатлеть.
– За каким чертом?
Фотограф мягко улыбнулся:
– Понимаете, Александра… о вас столько говорят. Вам известно, что вы – легенда возрождающейся, как феникс, революции? Само ее олицетворение, в некотором роде? А лица вашего никто не знает. Я так мечтал увидеть вас… и многие мечтают.
Саша длинно и грязно выругалась. За полгода командования повстанческой армией сквернословить она навострилась так, что вгоняла в краску даже бывших прапорщиков.
– Доволен? – закончила она тираду, сплюнув еще раз кровь в белый снег. – Насмотрелся?
Подбежал запыхавшийся боец:
– Таарищ комиссар, главком ждет, вона та изба!
– Этого-то что, кончаем? – спросил Фрол.
Саша задумалась. Грубая лесть, полное отсутствие попыток скрыть фотосъемку… враги не настолько глупы, чтоб засылать шпионом эдакого недотепу. Но и не настолько умны, чтоб так талантливо замаскировать действительно опасного агента.
Командира восьмой роты она знала еще по пятьдесят первому полку, он был сметливый мужик и разбирался в людях.
– На усмотрение ротного, – решила Саша. – Отведите и доложите, что как было. Если ротный скажет, мол, ничего подозрительного за бойцом не замечено, пусть ограничится дисциплинарным взысканием, я не возражаю. Чистка сортира здорово помогает от избытка революционной романтики. А фотографический аппарат я реквизирую. Как пленку достать? Надо засветить.
– Извольте, вот так… И давайте я тогда вставлю запасную пленку, – засуетился фотограф. – Видите, чистая, в запечатанной фабричной упаковке. И простите за беспокойство еще раз. Я не подумал…
– А ты впредь думай, солдат, – зло обронила Саша и пошла за своим бойцом к избе, где располагался штаб.
– Ктой-то так морду тебе разукрасил, комиссар? – спросил главком Народной армии вместо приветствия.
– Да свои, как водится, – рассмеялась Саша. – Глупость одна, говорить не о чем.
Они обнялись. Саша сняла пальто, прижалась спиной к печи. Наташа Антонова принесла стакан почти горячего чая – живот уже явственно выступал под ее салопом. В тесной избе кипела работа. Командиры сосредоточенно изучали карту – в Тамбове удалось разжиться типографскими картами, в самодельных больше не было нужды. Стучал ремингтон. Двое взводных деловито переругивались над расписанием караулов.
Саша припомнила, что полгода назад штаб Антонова больше походил на притон.
– Может, у нас и телеграф тут есть?
– Не…
– Жаль. От Князева были новости?
– Князев в Тамбове, перегруппировку войск готовит. Я утвердил его план, как бишь там… гибкой обороны. Будем с короткими боями отходить к Козлову и Тамбову. Большие города пока станем держать, и часть сил отойдет вглубь уездов, куда моторы беляков не проедут. А как растянутся – рвать эшелоны, выбивать гарнизоны, тылы гонять.
Саша медленно кивнула. Все это звучало достаточно разумно, но ее не покидало ощущение, будто чего-то они не учли.
В Народной армии звания командиров не вполне соответствовали реальному положению дел. Антонов с самого начала числился главнокомандующим, и менять это означало бы вызвать протесты у той части восставших, что начали мятеж еще против большевиков. Однако военный опыт Антонова сводился к управлению уездной милицией и нескольким партизанским вылазкам. Фактически основными операциями Народной армии командовал Князев, по должности – командующий армией, командарм. Антонов организовывал деятельность тыла и решал политические вопросы.
– Ты-то хорошо провела время? – съязвил главком. – Отдохнула, небось, пока мы тут жилы рвали?
Саша вздохнула. Она и не ожидала, что товарищи одобрят ее отлучку.
– У меня были причины уехать. Вот что, главком, пойдем-ка подышим свежим воздухом.
Отдельного кабинета у главкома Народной армии не было, весь штаб ютился в одной комнате. Саша с сожалением оторвалась от печи, надела все еще задубелое пальто и рукавицы, закуталась в платок. Не то чтоб она не доверяла кому-то из дюжины людей, теснящихся в штабе. Но всяко могло обернуться. Да и под протоколами ОГП раскалываются все – за одним, возможно, исключением.
Короткий январский день был в разгаре. Щеки щипало от мороза, снег искрился под ярким солнцем. В высоком небе – ни облачка. Жесткий наст хрустел под сапогами. Антонов и Саша прошли мимо заборов к площади у церкви. Здесь было достаточно открытого пространства, чтобы никто не услышал их разговор.
– Сектанты-то наши себе на уме, – Саша не знала, как толком объяснить. – Эти огэпэшные протоколы, видимо, действительно от хлыстовских штучек пошли. Саня, ты не думай, я не скрытничаю. Правда не понимаю, как рассказать… Что-то там такое со мной произошло, на радении. Внутри меня будто заколдованный круг теперь, и тому, что я оставлю в нем, никто ничего не сможет сделать. Так что если я попадусь, ОГП из меня ничего не вытащит. Больше того, я смогу сказать им только то, что сама захочу.
Мимо проехали запряженные быком сани, груженные мешками. Телегой управляла крошечная старуха, закутанная в огромный тулуп. Они, не сговариваясь, замолчали и проводили ее глазами.
– Ну, это очень ценно, наверное, – пожал плечами Антонов, когда телега въехала во двор. – Но стоит ли нам тратить целого комиссара армии, чтобы вбросить врагу ложные сведения? Лучше продолжай по поставкам работать, больше толку. Понесло ж тебя в эти духовные опыты… Самое время, ядрена копоть. Ну то есть хорошо, конечно, что ты нас не выдашь, если ОГП попадешься. Но тут так быстро все теперь меняться будет… Ты, часом, нарочно сдаваться не надумала?
– Да лучше смерть, чем живьем… к этим! Не понимаю, чего хлысты хотят от меня. Пыталась вызнать, думала, уж после радения-то прямо скажут наконец. Но нет, обычная сектантская трескотня: ты-де сама поймешь, придет, мол, твое время, скоро уже все будет явлено. Ничего определенного. Ну, почти ничего.
– Ну ты хоть не наводи тень на плетень! Сказали-то чего, по существу?
Саша вздохнула. Поддела обломок наста сапогом, подкинула.
– Я должна каким-то образом получить там власть… среди наших врагов, понимаешь? И не делай такое лицо, Саня. Да, я тоже переспросила несколько раз. И вот когда я ее получу, власть эту, тогда хлысты сами меня разыщут.
– И прикажут тебе, чего делать дальше?
– Нет. Говорят, тогда уже я прикажу им, что делать дальше.
Они немного помолчали. Саша достала последнюю “Тройку” из пачки, сжала гильзу распухшими губами, щелкнула бензиновой зажигалкой. Выдохнула облако пара пополам с дымом.
– Бред какой-то, – пробурчал наконец Антонов. – Ну кто тебе, красному комиссару, отдаст там хоть какую-то власть? Разве что по старой дружбе расстреляют без мучений… Да и то я б особо не рассчитывал. А с хлыстами вечно так! У них знаешь сколько всего припрятано? И ладно бы только золото по кубышкам. Есть и счета в разных банках, и свои люди повсюду. Помогали нам, конечно, но даже и не вполсилы. И слова в простоте не скажут! Никогда толком не понять, чего им надобно. Зря ты в это ввязалась, комиссар.
– Ну, я им вроде ничем не обязана… клятв они не требовали никаких. А тебя-то что гнетет, Саня? Хмурый ты какой-то.
Вопрос мог показаться неуместным – много что могло тревожить командира повстанческой армии, на которую идут эшелоны, груженные бронетехникой. Но Саша своего главкома хорошо изучила и знала, что добрая драка должна его только радовать.
– Да тут дрянь такую пишут о нас… сама посмотри, – Антонов достал из-за пазухи мятый газетный лист. – Там и про тебя тож…
– Из-за того-то ты в печали! Ну и когда правительство хорошо отзывалось о революционерах?
– Да если бы правительство… – Антонов скривил рот. – Эсеры, ядрена копоть, максималисты, чтоб им пусто было. Не те, которые в Директории штаны просиживают, а самое что ни на есть революционное подполье. Не знаю, правда, много ли они там наборолись, подпольщики хреновы. Зато газету издают, чтоб на нас помои лить. Да сама глянь, что я тебе буду заливать.
Саша неохотно сняла рукавицы – пальцы сразу кольнуло холодом – и взяла в руки рыхлую желтоватую бумагу. Газета называлась “Знамя борьбы”. “В борьбе обретешь ты право свое”, – гласил лозунг под названием. Передовица – памфлет о мерзостях Нового порядка. Саша пробежала текст глазами. Стиль напыщенный: “Преступления вопиют к небу… кровь наших братьев взывает к отмщению”. По существу – ничего такого, чего они тут уже не знали.
– Переверни, – ухмыльнулся Антонов.
Статья на обороте называлась “Узурпаторы революции”. “Некто Александр Антонов, уголовный преступник, неуч и пьяница… предал идеалы партии социалистов-революционеров… спелся с большевиками, которые в свое время не оправдали доверия народных масс и под лозунгом борьбы против угнетения сами сделались угнетателями… обреченное восстание под невнятными лозунгами… сожительствует с красоткой-комиссаром, бывшей любовницей министра ОГП”. Фу, еще и сплетни!
– Добро пожаловать в революцию, – хмыкнула красотка-комиссар, запахивая пуховой платок и сплевывая в очередной раз кровь. – Едва начинаешь что-то для нее делать, тут же находится тот, для кого ты становишься ее предателем. Кто меня порывался расстрелять в первую встречу именем не чего-то там, а революции? Обидно было, между прочим. У них партийная платформа какая, у этих максималистов?
Держа газету двумя пальцами, Саша вернула ее Антонову.
– Да черт их разберет. К индивидуальному террору призывают. Бомбисты, понимаешь. Народовольцы, мать их в барабан…
– Прошлый век, ей-богу, они б еще…
– Тихо!
Саша затаила дыхание и различила далекий гул… сверху? Антонов быстро окинул взглядом площадь, схватил Сашу за плечо и потянул за собой к церкви. Железная дверь на замке, но под массивным козырьком входного портала вполне можно было укрыться.
Они вжались в холодное железо дверных створок. Следы в снегу выдавали их с головой. Там, где они только что стояли, чернела оброненная Сашей рукавица. Гул стремительно нарастал.
– Нас будут бомбить? – спросила Саша отчего-то шепотом, хотя из-за шума двигателя сама себя едва слышала.
– Это вряд ли. Чего им тут бомбить, коровники? Нас тут всего рота да твой конвой, и все по домам, кроме караульных, – Антонов осторожно выглянул из укрытия. – Разведчик это, причем один, похоже. У него ну самое большее пара легких бомб и пулемет. Да не трясись ты, не видят они нас. А коли б и увидали, что с того? Мужик да баба, эка невидаль. Не признают нас с такой высоты, даже ежели выйдем и головы задерем кверху.
– Но почему разведка – здесь?
– Да, странно… Ихним досюда дней пять пути, не меньше – это ежели еще не знать про наши подарочки. Зачем разведку так далеко засылать? Нас завтра здесь так и так не будет. Схронов наших им с воздуха ни в жисть не увидеть… Эх, жаль, пулемета нет, сбили б эроплан и вызнали у пилота, что он тут забыл!
– Может, мы не знаем чего? Вдруг тут где-то отряд диверсионный их шарится, а это для него разведка?
– Сашка, здесь Тамбовщина. Тут мышь не проскочит, чтоб я не узнал. Нету беляков на полсотни верст окрест, а придут – ух мы их встретим, с дорогой душой! Но все-таки чего ж этому чертову эроплану надобно?
Само небо ответило на его вопрос. Аэроплан сделал круг над пустой церковной площадью. Саша судорожно вздохнула, ожидая бомбы. Но вместо бомбы по ветру развеялось что-то легкое, белое, трепещущее в воздушных потоках… Бумага?
– Стой, не митусись, – придержал ее за рукав Антонов. – Улетит – глянем.
Однако ждать не потребовалось. Несколько листков, кружась и сияя в солнечном свете, залетели под свод портала. Саша поймала один на лету и вчиталась в текст.
Зачинщикам тамбовского мятежа
Александру Антонову
Александре Гинзбург
Федору Князеву
приказывается явиться в любое отделение ОГП до 1 февраля 1920 года, чтоб предстать перед судом за совершенные преступления.
В противном случае за каждого из зачинщиков будет расстрелян один из заложников.
Две жирные черные полосы – наверно, чтоб листовку было лучше видно на снегу. По центру – трое детей. Младших Саша сразу узнала по фотографии, которую ей много раз показывал Князев. Это определенно были они. Тут не могло быть никакой ошибки. Господи, Федор…
Не в силах более смотреть на листовку, Саша подняла глаза. Над входом в храм, так, чтоб выходящие могли помолиться напоследок, размещалась икона Спасителя. Над иконой кто-то поглумился, у Богочеловека были выколоты глаза.
– Что с Федором-то станется, а, Сашка? – хрипло спросил Антонов, про которого она совсем забыла. Вопрос прозвучал в оглушительной тишине – аэроплан, про который она тоже совсем забыла, улетел, сделав свое дело.
Старший мальчик… его лицо было в тени на той фотографии, на этой же – ярко освещено. Не сходи с ума, сказала себе Саша. Да, первенца Князева тоже зовут Ванька. Да, он белобрысый. Но этот мальчик младше, чем ее приемный сын, погибший по ее вине. Черты лица… похожи, но другие, все же другие. А взгляд… взгляд тот же.
Ты сама поймешь, когда придет твое время, говорила Матрона. Первое февраля… Уже совсем скоро.
Антонов, с отвращением отбросив листовку, принялся мерить шагами паперть, потом спросил:
– Что Князев будет теперь делать, как думаешь?
Саша смотрела на покрытую сугробами церковную площадь. Короткий день заканчивался. Солнце еще не село, и снег по-прежнему искрился празднично, но сизые тени уже вытянулись к востоку. Саша обхватила себя руками.
Антонов со всей силы ударил кулаком по железной створке церковной двери.
– Да не молчи ты, комиссар!
– Не знаю, что сказать, Саня, – ее голос звучал глухо и мертво. – Я не знаю. Вот ты бы что решил, доведись тебе выбирать между Наташкой и нашими с Федей жизнями?
– Это такой вопрос, – медленно процедил Антонов, – которого никому не надобно задавать. И в первую голову самому себе.
– Князев ни разу в жизни не предал своих людей.
– Но и детям его тоже никто до сих пор не угрожал.
– Да.
Они помолчали.
– Я еду к Князеву. Прямо сейчас, – сказала Саша.
– С глузду съехала?! Князев войсками командует. Прямо сейчас. Авось до них еще не дошла эта дрянь. Ну не может же у беляков быть столько эропланов, чтоб сразу по всей губернии ее разбросать. Может, лучше Феде покамест и не знать?
– Нет! Это атака на нас троих, понимаешь? Чтоб мы перестали друг другу верить. Тогда все здесь пойдет прахом. Потому я еду к Федору в Тамбов. Сейчас. Вот это, – Саша поддела лежащую листовку носком сапога, – он должен узнать от меня. И только от меня. И что бы он ни решил, так и будет правильно.
Антонов пристально смотрел на нее, только желваки ходили по скулам. Саша и Князев близко знали друг друга задолго до того, как повстречались с ним и положили начало Объединенной народной армии.
– Охолони, – сказал наконец главком. – Выходить в ночь по такому морозу – верная смерть. Поедете на рассвете. До утра отдыхать. Это приказ.
Глава 2
Глава 2
Ротный командир Объединенной народной армии Алексей Егоров (Лекса)
Январь 1920 года
– Лекса, давай покурить выйдем, – сказала Аглая, когда Князев отпустил всех отдыхать до рассвета.
– Давай! – Лекса от радости не с первой попытки попал руками в рукава шинели. Аглая не курила, значит, просто хочет переговорить с ним с глазу на глаз.
– Как здорова сама, Гланька? – спросил Лекса, когда они вышли из здания городской управы, где располагался штаб. – Не ноет брюхо-то после штопки?
Начальницу разведки продержали в госпитале два месяца, выпустили только к самым боям за Тамбов. Лекса подумывал навестить ее, но командирские дела передать было некому, а рядом с Дельной Дубровой он все никак не оказывался. Да и не уверен был, что Гланя ему обрадуется. Навязываться не хотел.
– Еще повоюю, – ответила Аглая. – Живот, конечно, болит, если полдня в седле провести или там ползком час. Но доктор, которого ты привез, операцию провел на совесть. А ты что ж не куришь-то?
– Дак нечего курить-то, третьего дня табак вышел, – ответил Лекса, не в силах перестать лыбиться.
– Угощайся, – Аглая достала пачку “Тройки”. Папиросы из последней поставки, у всех они уже давно вышли.
Лекса скурил уже не одну дюжину таких же точно пачек, и все одно, казалось, лучшего курева у него не было в жизни, чем эта, из рук Гланьки, папироса.
Они не спеша вышли за ворота и пошли по Дворянской улице. Лед похрустывал под ногами. Лужи промерзли до самого дна, так что можно было не опасаться промочить ноги. Газовые фонари не работали, а солнце давно зашло, но свежий чистый снег лежал повсюду, потому по-настоящему темно не было. Некоторые дома стояли пустые, окна и двери заколочены – хозяева предпочли уехать от греха подальше; но в целом город остался живым. Во многих окнах мерцали свечи или керосинки. Инженеры обещали восстановить электроснабжение со дня на день.
– Я о многом передумала в госпитале, – сказала Аглая, пиная на ходу комья снега. – Осознала, что, видимо, в погоне за счастьем всего человечества обидела того самого человека, счастье которого в действительности от меня зависело.
Она остановилась у фонарного столба. Пушинки снега оседали у нее на ресницах и выбившихся из-под шапки прядях. Никогда прежде ее черты не выглядели такими мягкими.
Значит ли это, соображал Лекса, что теперь он может поцеловать ее? А что он ел давеча? Капусту квашеную, ах черт, незадача. А ежели еще в бороде застряла, стыдоба…
И тогда Аглая сама поцеловала его, и все сделалось неважно. Зимняя ночь враз потеплела, словно наступила весна. Замерзшие семена пробудились в недрах земли и рвались к жизни сквозь лед и колючую проволоку. Осколки снарядов ржавели и рассыпались в прах, побежденные проросшей сквозь них молодой травой.
Счастливый Лекса чуть отстранился. Поправил на Глане расстегнувшуюся шинель, и она не возражала. И когда он склонился к ней, чтоб целовать ее снова, раздались голоса и конское ржание.
– Какого черта ты тут забыла, комиссар? – выпалила Аглая, рассмотрев всадников. – Тебе в Богословке надо быть!
– Что стряслось, Сашка? – спросил Лекса, спешно беря Робеспьера под уздцы. Комиссар уже не держала поводья. – На тебе лица нет…
Саша выглядела – краше в гроб кладут. Выбившиеся из-под платка волосы покрылись инеем, словно она враз состарилась. Взгляд был такой, что Лекса подумал отчего-то – беда с ее мужем. Но Михалыч все это время работал здесь, в Тамбове, это комиссар пропадала невесть где, и вернулась явно не с добрыми вестями.
– Все случилось, Лекса, – сказала Саша посиневшими губами. – У вас тут аэропланы были уже?
– Был один разведчик, да отогнали его из орудия. За околицей еще обратно повернул.
Лекса помог Саше спешиться, комиссар почти упала из седла ему на руки. Промерзла она так, словно прибыла в этот тихий вечер из самого сердца вьюги.
Из-за двери столовой городской управы, где Князев ужинал вместе с другими командирами, раздавались громкие голоса и смех. Навстречу выскочила бойкая раскрасневшаяся бабенка со стопкой грязных тарелок в руках; напоровшись на Сашин взгляд, потупилась и вжалась в стену. Лекса на ходу попросил ее разжечь самовар и сыскать сахара. Что бы там ни было, а напоить горячим сладким чаем замерзших до полусмерти людей надо.
Саша переступила порог, и все взгляды обратились к ней. Разговоры мигом стихли. Она ступала по паркету с усилием, будто преодолевала речное течение. Обменялась быстрыми взглядами с Белоусовым и направилась к Князеву, не глядя ни на кого больше. Он тяжело поднялся ей навстречу. Массивный деревянный стул, отодвинутый им, оглушительно проскрежетал в повисшей над залом тишине.
Саша молча достала из внутреннего кармана пальто сложенную вчетверо бумагу и протянула Князеву. Лекса заметил две черные полосы через весь лист.
Князев читал, и лицо его каменело.
– Как ты решишь, так и будет, Федя, – сказала Саша не своим, высоким, жалобным почти голосом. – Что скажешь, то я и сделаю.
Князев глянул на нее безо всякого выражения и снова уставился в бумагу.
– Как же они выросли, – сказал он наконец очень тихо. Аккуратно сложил лист и убрал в карман кителя. Обвел собравшихся таким взглядом, словно видел впервые.
– Значит так, – веско сказал Князев. – Расклад поменялся. План, который сегодня обсуждали, надобно менять.
– Что произошло? – спросил Белоусов.
– Они теперь берут заложников. Семьи. Моя первая, но это только начало. Вагоны с колючей проволокой, которые разведка видала, да не поняла, куда столько – это для концлагерей. Туда народ из деревень сгонять будут. Действуем так, – Князев посмотрел в темноту за окном и сжал в кулаке бороду. – Четверть часа закончить ужин. Вино убрать. Всех вернуть, кто восвояси ушел. Новый боевой приказ готовить станем. Пусть главком решает, как семьи наших вывести. Куда отправить их, кто где кого примет – это пусть он на себя возьмет, а мы обеими дивизиями ударим по их главным силам. Михалыч, карты достань, все, какие есть.
– Федя, как же ты теперь? – Саша так и стояла посреди зала, ее била крупная дрожь.
– Подбери сопли, комиссар! – прикрикнул Князев. – На тебя люди смотрят. Чтобы через четверть часа взяла себя в руки. Работать надо, планы менять. А покуда выйди. Нечего панику разводить!
Лекса заметил, что Белоусов замер в нерешительности. Он должен был одновременно и подготовить бумаги к срочному совещанию, и позаботиться о жене, с которой явно не все было ладно. В картах Лекса ничего не смыслил, а вот помочь замерзшему человеку вполне мог. Взглядом испросив у Белоусова разрешения, Лекса приобнял Сашу за плечи и вывел в соседний кабинет, поближе к жарко натопленной изразцовой печи.
Пять минут спустя Саша, со стаканом горячего чая в руке, укутанная в выпрошенный у кого-то из местных баб салоп, взяла папиросу из подаренной Аглаей пачки.
– Смотри, Лекса, как проявляется в такие минуты, кто чего стоит… Вот вроде удар направлен по Князеву в первую очередь. Я думала только о нем. И о себе… – Саша сжала папиросу так, что переломила пополам, рассыпав табак. Лекса прикурил для нее другую. – А он сразу позаботился обо всех. Как же мы будем без него…
– Типун тебе на язык, комиссар! Как это – без него! Думать не смей!
Саша ничего не ответила, только молча посмотрела на Лексу, и его чуть не затопило плещущимся в ее глазах отчаянием.
Глава 3
Глава 3
Начальница разведки Объединенной народной армии Аглая Вайс-Виклунд (Кузнецова)
Январь 1920 года
Передовой разведпункт в Богоявленском размещался в здании бывшей коммерческой конторы, на улочке, прилегающей к товарной станции. От предыдущих владельцев достались удобные шкафы с полками, кое-какие запасы писчих принадлежностей, а также в изобилии столов и стульев. Разведка и полиция – по сути своей дело бумажное. Недаром жандармов, числившихся в старой армии военнослужащими, армейцы именовали «табуретной кавалерией» – штанов они изнашивали больше, чем сапог.
Аглая вошла и, отряхивая с шинели мелкую снежную пыль, поприветствовала своего заместителя:
– Здорово, полуночник! Чего сидишь, не спишь, случилось чего?
– А как же. Четвертый за день эшелон из Козлова и пятый к ночи подтянулся. Стало быть, точно начальство пожалует, один черт разбудит, – Серега отвечал таким тоном, словно Аглая не провела в Тамбове неделю с лишним, а выходила покурить. – Чай будешь?
– Настоящий?
– Морковный, но с сахарином.
– Давай! – стянув шинель и усевшись напротив заместителя, Аглая приняла из его рук жестяную кружку. – Насчет эшелонов – вдруг не ты один у нас такой наблюдательный да сообразительный? Присматриваете, чтоб кто не надо не прознал чего?
– Прием обывательских телеграмм на почте запрещен. На железнодорожных телеграфах с полудня дежурят наши, с телеграфистами байки травят, через плечо им заглядывают. На всех выходах из села – посты комендантской роты. Шляться по улицам после темноты запрещено, патрули ходят. На двух самых интересных маршрутах постов нет, а есть зато засады из наших ребят. Так что если вражеская агентура попытается с кем-то связаться, как раз и возьмем курьера… Что еще? Почтовых голубей тут до нас сожрали. Вроде все.
– То-то, я гляжу, нет никого, один часовой скучает да сменщик в прихожей дрыхнет. В засадах у тебя ребята до утра на морозе торчать будут?
– Служба у них такая. Но ты на меня лишнего не наговаривай, там устроили, есть где погреться.
– Давай тогда к нашим делам. В дороге от Тамбова почти сутки, без новостей.
– Курьеры пришли от «Хворого» и «Кондуктора». А «Леля» на запасную встречу так и не явился, – начал Серега, протягивая Аглае папку с подшитыми агентурными сообщениями.
– Тогда пока по нему стоп, восстанавливать связь будем уже после… – ответила начальник разведки Народной армии, листая дело. – Ты обобщающий рапорт вывел? А, вижу.
– За сутки четыре вылета самолетов-разведчиков, но все в первой половине дня, потом погода испортилась. Вы, кстати, не могли по темноте подтягиваться, а то если б не метель, они бы вас тут всех по головам пересчитали!? – с ноткой раздражения в голосе осведомился Серега.
– Итого за месяц на этом направлении тридцать семь вылетов… А на моршанском только шестнадцать, – не отвечая на вопрос, подвела итог Аглая. – Листовки бросали?
– А как же. Знаем уже.
– Ладно… – Аглая тряхнула головой. – Что из войск?
– Конная разведка белых замечена у Якимецкой, Новотишево и Просечья. В Шереметьевке теперь до батальона пехоты. Местных жителей оттуда, похоже, вывезли всех, даже железнодорожников.
– И по агентурным сообщениям получается, что они закончили сосредоточение, а значит, со дня на день пойдут вперед?
– Так оно. Я вот думаю, что уже! Станция разгрузки – Шереметьевка, оттуда пехом. Завтра-послезавтра навалятся и съедят наш отряд в Раненбурской.
– А ночью мы, Серега, приехать не могли. Тут ночью будет поездов еще эдак с десяток, и двинут они в Раненбурскую напроход.
– Убедили-таки главкома, что тут и будет их главный удар? Сюда вся армия идет?
– Ну, бОльшая часть и вся артиллерия. Это еще что, нам с тобой при сем деле придется белых остановить! – Аглая смотрела весело, но Серега знал по опыту – такое ее выражение лица не к добру.
– Это как еще?
– Мы взорвем мост под их поездом. В районе Ряжска, – Аглая хищно улыбнулась. – И кроме того, я приготовила для них еще сюрприз…
***
Генерал Павел Францевич Вайс-Виклунд, командующий войсками Особого Тамбовского района
Станция Ряжск-1, что на главном ходу богатой частной Рязано-Уральской железной дороги, была так забита войсками, что для своего поезда и второочередных запасов генерал Вайс-Виклунд предпочел маленькую Ряжск-2 казенной Сызрань-Вяземской. От коммутатора разбежались по городу телефонные провода, над вагоном-радиостанцией взметнулась в небо на паутинках растяжек антенна новейшего французского TSF, прибывали и отправлялись верховые посыльные. Полсотни офицеров и генералов да рота охраны – ничего лишнего; но отсюда командующий мог хоть потребовать к телефону наблюдателя, мерзнущего на позициях боевого охранения, хоть отправить радиограмму в Москву.
Совещание в штабном вагоне подошло к концу. В просторном зале за два часа повисла удушливая смесь запахов табака, портупейной кожи, дешевого одеколона и сапожного крема. Участники совещания, задвигая за собой стулья, потянулись на выход. Начальник разведотдела вопросительно посмотрел на генерала, тот чуть кивнул на ближайший рядом с собою стул. Когда все, за исключением разведчика, вышли, в дверь зала совещаний показался было денщик – убрать пустые кофейные чашки, вытряхнуть пепельницы, подмести. Генерал жестом дал понять – позже.
– Андрей Аркадьевич, теперь, пожалуйста, доложите по моему вопросу, – прозвучало вежливо, но тон давал понять, что ответ генерала интересует больше, чем все содержание прошедшего совещания.
– Их агент, тот, которого арестовали позавчера, дал показания. К сотрудничеству его привлекла лично Аглая Павловна… – начал было собеседник командующего, но тот перебил:
– Он может выйти с ней на связь? Он скомпрометирован? Согласен работать с вами?
– Согласен. Легендирование готовим, я думаю, через три дня можем начать… – начальник разведотдела начал говорить быстро и уверенно. Он рассчитывал утопить шефа в деталях, пытался создать впечатление уверенного в своих действиях человека и желал таким образом избежать вопроса, на который не имел твердого ответа.
– Где она сейчас? – все-таки последовал этот вопрос.
– Точных сведений нет… – начал было разведчик, но генерал уже в третий раз за доклад перебил его:
– Андрей Аркадьевич, я напоминаю вам, что у вашей службы в этой кампании одна-единственная задача. Сведениями об армии противника пусть занимаются французы, их летчики да войсковая разведка. Вся агентурная работа должна быть посвящена известному вам вопросу. Без исключений. И теперь вы докладываете, что не имеете сведений об ее местонахождении? Каковы последние точные данные? – генерал не скрывал неудовольствия.
– Позавчера она была в Тамбове, откуда выехала в Козлов в воинском эшелоне в полдесятого вечера. Прибыла около пяти утра, но из Козлова выехала. Время не установлено. Предположительно в Богоявленское, но там у нас нет источника… – разведчик сделал паузу, пережидая проходящий по соседнему пути маневровый паровоз.
– Все? Немного же. “Не установлено!” “Предположительно!” – вклинился в эту паузу генерал.
– Также источник из Козлова сообщил, что в Богоявленское перебрасывается пехотный полк, – продолжил докладчик и, предупреждая реплику генерала, добавил: – Кроме того, по полученным от задержанных сведениям, если сопоставить их с донесениями войсковой разведки, приходится признать, что неприятель существенно наращивает работу на ряжском направлении. Скорее всего Аглая Павловна сейчас находится где-то на передовом разведпункте. Я бы сказал – в Раненбурской.
Генерал чуть привстал и потянул сигару из коробки, но другая рука стиснула столешницу так, что пальцы побелели. Только что начальник артиллерии получил задачу завтра в девять утра начать артподготовку по Раненбурской. Сорок восемь орудий, из них шестнадцать тяжелых. Расход запланирован небольшой – и противник там слабый, и станция самим пригодится. Но если Аглая там, чем это обернется для нее? Как поступить? Откладывать начало наступления? Объясняя это чем? «У меня там дочь?» И до каких пор? Пока не будет точных сведений о ее местонахождении?
– Ваше превосходительство, разрешите обратить еще раз внимание на сведения о подкреплении, отправленном в Богоявленское? – начальник разведотдела был изначально посвящен в специфическую проблему, потому понял состояние своего патрона и попытался тактично подать ему идею. – Возможно, пользуясь обстоятельствами, неприятель мог скрытно перебросить в район Богоявленское – Раненбурская значительные силы. Нужен день летной погоды – уточнить сведения, полученные из агентурного источника. Я подам их в разведсводку завтра.
Андрей Аркадьевич превосходно понимал, что жизнь дочери для Вайс-Виклунда значит больше, чем исход операции. Что же, для карьеры самого Андрея Аркадьевича благорасположение генерала также значило больше, чем объективные успехи разведки. Когда Андрей Аркадьевич разыскал в Рязани пленного комиссара – подругу Аглаи Павловны – и организовал ей побег, он был всего лишь офицером для поручений в разведотделе в чине капитана; а через полгода стал его начальником в звании подполковника и останавливаться на этом не планировал.
– Я не думаю, что противник намерен давать генеральное сражение сейчас, – помолчав, ответил Вайс-Виклунд. – Мятежникам невыгодно выставлять против нас большие силы. С учетом их проблем в снабжении они просто погубят лучшую часть своей армии в первой же крупной битве. Сейчас мы намного сильнее. Им выгоднее начать гибкую оборону, отходя от рубежа к рубежу, растягивать нашу линию коммуникаций, наносить удары по отдельным частям. При этом со временем они неминуемо деградируют в окончательную партизанщину и бандитизм. Но это случится не сразу. Может измениться политическая обстановка, и у нас не выйдет закончить начатое. Такой их расчет был бы оправдан, в нем была бы военно-политическая логика. Но, дорогой Андрей Аркадьевич, вы правы. Сведения нужно проверить. Переносим начало наступления на сутки.
Глава 4
Глава 4
Начальница разведки Объединенной народной армии Аглая Вайс-Виклунд (Кузнецова)
Январь 1920 года
За время пути от Тамбова Князев не успел объяснить не только почему нельзя действовать как планировали, но и как действовать теперь. До позавчерашнего дня представления командарма Князева и генерала Вайс-Виклунда о будущей кампании в целом совпадали. Но вмешался Щербатов и его меры по умиротворению. Когда заложников будет становиться все больше и больше, люди начнут покидать ряды Народной армии. Ее относительные преимущества – многолюдство и поддержка населения – сойдут на нет. Главком Антонов организовывал сейчас эвакуацию семей восставших, но ясно было, что вывести из-под удара удастся только малую их часть.
Останутся те, кого этим не пронять, у кого нет родни и нечего терять – самые стойкие, отчаянные. Но их станет слишком мало для того, чтобы удерживать села и города. Они будут обречены на возвращение к партизанской войне. Поэтому удар, от которого противник не сразу оправится, надо нанести сейчас – пока есть силы, пока угроза уже объявлена, но не осуществлена в больших масштабах, пока люди в ярости от самой мысли, что каратели будут отыгрываться на их семьях.
План белых Князев в общих чертах понял. Одна группировка, силой в пехотную дивизию с кавалерийской бригадой, железнодорожным батальоном, артиллерией и автобронечастями, пойдет от Ряжска на Козлов и затем на Тамбов. Опираться она станет на удобную двухпутную Рязано-Уральскую железную дорогу. Командующий всей операцией генерал Вайс-Виклунд находится при ней. От Моршанска, ей навстречу и тоже на Тамбов старым гужевым трактом вдоль Цны двинется группа генерала Молчанова – пехотная бригада на грузовиках и дивизион бронемашин. В центре, от линии Ряжск-Моршанск, пойдут развернутые на большом пространстве кавалерийская дивизия и части ОГП. Эти не будут шибко торопиться и как раз займутся захватом заложников в деревнях, не защищенных большими силами Народной армии. Враг знает, что с осени ее костяк, первая и вторая повстанческие дивизии, находятся под Тамбовом. Казалось бы, повстанцам и надо ударить по слабейшей, моршанской группе, но Князев объяснил: если послать Народную армию по заснеженному бездорожью на Моршанск, то вернуть оттуда войска, перебросить на какое-то другое направление не будет никакой возможности. Так что бить надо по сильнейшей, ряжской группировке. Железная дорога даст возможность и быстро сосредоточиться против нее, и так же быстро отойти, независимо от результата сражения.
За ту ночь, в которую Аглая приехала в Богоявленское, и за следующий день в сторону станции Раненбурская поезда доставили почти пятнадцать тысяч штыков и сабель и все двенадцать орудий. Прежде здесь стоял только небольшой гарнизон. И весь этот день погода оставалась нелетной.
Сама Аглая прибыла на командный пункт Князева в Раненбурской к вечеру, почти на сутки задержавшись в Богоявленском. Там под началом Сереги оставались шесть сотен верховых с небольшими санными обозами, которые в эту ночь уйдут, чтобы затаиться верст за двадцать к западу от Шереметьевки; они составили рейдовый отряд. По замыслу командарма, в попытках проломить или обойти его позицию белые ослабят охранение железной дороги настолько, что откроется возможность для рейда к ним в тыл. До подходящего момента Аглая должна оставаться с Князевым, и как только такой момент наступит – отправляться с малой группой к рейдовому отряду.
Был и еще один ход, который Аглая долго готовила. Как только она сама возглавит рейдовый отряд, из его состава в Ряжск отправится курьер с сообщением. И если все сложится удачно, то итогом должен будет стать взрыв боеприпасов на тыловых складах белых.
Раненбурская в сезон была одним из самых оживленных хлебных торжищ на границе Рязанской и Тамбовской губерний. Хотя постоянно тут проживало меньше тысячи человек, станцию окружали многочисленные складские постройки. Помимо каменной церкви имелось двухэтажное кирпичное здание паровой мельницы. Там Князев и расположил свой командный пункт. Если расчет Аглаи был верен, а ее расчетам командиры Народной армии привыкли доверять, то белые перейдут в наступление со дня на день. Значит, времени оборудовать расквартирование и позиции такой прорвы бойцов оставалось всего ничего.
На командном пункте не было никого, кроме дежурного, да вот теперь еще и помначштаба, который встретил Аглаю с поезда, проводил сюда и сообщил:
– Так что, товарищ Кузнецова, все в войсках покамест. И Князев, и начштаба, и комиссар. Ты, может, есть хочешь?
– Спать хочу, – честно призналась Аглая. – Двое суток уже на ногах, в вагоне холодина, только тряслась и мечтала, как доеду.
– Ну, этой беде помочь нетрудно, – улыбнулся помначштаба, налил мутную жидкость из темного бутыля в медную чарочку и протянул ей. – Прими с мороза чуток, да прям тут и ложись.
Аглая не стала спорить и выпила без закуски. Устроилась на широкой лавке, застеленной старой овчиной, укрылась шинелью с головой и сразу заснула. Проснулась от голосов и от запаха яичницы с салом. Шевельнулась под шинелью и услышала Князева:
– Вставай, Гланька, трибунал проспишь!
– Ночь уже? – хрипло спросила Аглая, выглядывая из-под шинели в скудно освещенную еле горящей керосинкой комнату.
– Утро уже. Ну как утро – темно ишшо, – ухмыльнулся Князев в усы.
Он выглядел подтянутым и бодрым – словно и не получал страшных вестей о своей семье три дня назад.
– Садитесь с нами завтракать, Аглая Павловна, – предложил Белоусов. – Где-то полчаса у нас еще есть.
– А чего же вы меня раньше не разбудили? – возмущенно спросила Аглая, грохоча рукомойником.
– Зачем? Ты, может, с этой ночи еще черт знает сколько спать не будешь. Да мы тут и сами не в подкидного дулись, храпели как медведи в берлоге. А донесения вон, дежурный, – кивнул Князев на паренька, подавшего Аглае полотенце, – собрал и сводку накидал.
– Подождите, Кирилл Михайлович, вы сказали – полчаса? – вдруг сообразила Аглая. – Идут?
– Верно. Конная разведка возвратилась – верстах в трех с севера на нас идет пехота в колоннах силой до батальона.
– Мое место где будет? На наблюдательном? Где он? – деловито вскинулась Аглая.
– Тут он, слуховое оконце на чердаке как раз куда нам надо смотрит. Но не видать оттуда ни хрена, даже днем, по такой-то погоде. Так что сядь ешь покамест, – подвел итог Князев.
– Из второй роты есть известья? – спросила Аглая. Разделывать яичницу без ножа и вилки, одной только гнутой жестяной ложкой было несподручно, но она привыкла.
– А то, – с набитым ртом ответил Князев. – В свой резерв ее выделил, лучшая рота в полку как-никак… Молодец наш Лекса, хорошо своих держит.
От станции Раненбурская, где они сейчас находились, до занятой белыми Шереметьевки было около десяти верст. Эта полоса, примерно еще верст на двадцать в каждую сторону от железки, была своего рода ничейной землей – удобных рубежей между ними не было, крупных населенных пунктов тоже. С октября обе стороны ограничивались разведкой да единичными акциями с мелкими целями – например, где-то на середине ничейной земли повстанцы разобрали сотню сажен железнодорожного полотна, страхуя себя от сюрпризов вроде набега бронепоезда. Появление крупных сил пехоты, да еще так близко от «нашей» станции, говорило только об одном – белые перешли в наступление.
Синие сумерки за окном превратились в серые. Помещения командного пункта заполнялись людьми. Еще до того, как Аглая проснулась, Белоусов отдал необходимые распоряжения – боевое охранение отвели на передний край, посыльные отправились в части, с которыми не было телефонной связи. Те, кому повезло провести эту ночь под крышей, хотя бы и в амбаре, теперь спешно разбегались по своим позициям.
От маленького стола, за которым ели, перешли к большому, где была расстелена карта. Туда же перенесли керосинку, добавив в ней огня. Заступивший новый дежурный начал заполнять журнал боевых действий. Аглаю с посыльным Князев отправил на наблюдательный пункт.
На чердаке под двускатной крышей было слуховое оконце в торце и по два на каждом скате. Здание мельницы хоть и заметно возвышалось над застройкой села, предоставляя неплохой обзор, все же не торчало, как церковная колокольня. По обе стороны от железной дороги, верст на пять в каждую сторону, белесыми хвостами тянулись дымы десятков костров – как ни пытайся скрывать силы, а людям зимой под открытым небом без огня ночь не пережить. Кое-где по белому снегу чернели ломаные линии свежих траншей, но все больше точки одиночных окопов.
Аглая устроилась поудобнее, глянула в бинокль в северном направлении и начала наводить резкость; тут же рванула первая трехдюймовая граната. За ней еще одна, и еще. Разрывы ложились по северной околице села, почти в версте от паровой мельницы. Но затем раздался короткий вой, после него – разрыв за спиной, на южной околице. Да это пристрелка! Сейчас начальник артиллерии белых поделит прицел и начнет бить внакладку, как раз примерно по тому району, где она сейчас.
Аглая повернулась к посыльному – пареньку лет семнадцати. Судя по выражению его лица, ему было скорее интересно, чем страшно. Аглая сказала:
– Беги вниз, в подвал. Тут сейчас начнется…
Сбилась, затруднившись описать это словами. Но парень оказался не робкого десятка:
– Ты ж не идешь. А я чего, хуже тебя? Будет что командиру передать – тогда пойду. А покамест останусь при тебе.
Аглая верно поняла, что артиллеристам белых надо изменить установки прицела по результатам пристрелки. Она не учла только, что еще им требуется пересчитать эти результаты на другой калибр. Новый вой был другим тоном, а затем впереди, в полусотне сажен, взметнулся огромный веер черной земли с маленькой огненной сердцевиной. Неописуемо громкий лопающийся звук разом заложил уши ватой, заменив всё тоненьким звоном на одной ноте. Повсюду вылетели оконные стекла, кроме тех домов, где опытные люди приклеили полосы бумаги и марли на жеваный хлеб – там они повисли осколками. Здание мельницы дрогнуло, выдохнув кирпичную пыль.
Аглая сжалась под слуховым оконцем, крепко прижимая к груди бинокль. Удары пошли один за другим. Сорокадвухлинейные и шестидюймовые частили вперемешку. Шрам на животе заныл, к горлу подкатила тошнота, руки мелко задрожали. В какой-то момент она со стыдом поняла, что все еще вжимается в стену, хотя уже минуту нет разрывов. Высунулась в окно, прижала к глазам бинокль и закричала, едва слыша сама себя:
– Ориентир четыре, правее ноль-пятнадцать, дальше двести шагов, три роты пехоты противника в боевых порядках!
И повернувшись к посыльному, зло добавила:
– Ну, чего сидишь! Бегом к командиру!
Убедившись, что посыльный задачу уяснил, Аглая вернулась к наблюдению. Командир белого батальона развернул цепи на фронте сажен в двести, с густыми поддержками, построив свои силы почти что в два эшелона, и наступал вдоль дороги между селом и станцией. До врага с ее места было версты две. Аглая в восьмикратный бинокль еще успела удивиться их необычному облику. На бойцах были серо-голубые шинели цвета «блё-оризон» и овальные каски. «Союзники» щедро делились излишками закончившейся мировой войны, в то время как запасы рухнувшей империи подошли к концу. Видимо, шить солдатскую форму по русскому образцу у Нового порядка сил не было.
На чердак пришел Белоусов, устроился рядом у слухового оконца, поднял свой бинокль. Сюда со второго этажа вела простая лестница из двух жердей с поперечинами. Однорукому Князеву по такой подняться – целая история.
– Осторожно, мы против солнца, – напомнила Аглая об опасности выдать себя бликом на линзах.
Белоусов, кивнув, отпрянул вглубь помещения и сказал, глядя в бинокль:
– Ума не приложу, что им там наплели? Будто нас тут всех убило и можно просто прийти в село? «Артиллерия сокрушает, пехота занимает»? Очень легкомысленно идут.
– Нам как вообще, сильно досталось?
– С полсотни орудий било, дивизионный артполк и не меньше четырех батарей тяжелых. Но коротко, расчет на шок. В селе, по-моему, целого строения не осталось, а по станции, смотрите-ка, ни одного снаряда не попало. – Белоусов перехватил взгляд Аглаи на свой испачканный кровью рукав шинели и пояснил: – На первом этаже трехдюймовый в подоконник угодил, все посыльные переранены. Слава Богу, без убитых обошлось.
– Я и не заметила. А Князев?
– Поехал туда, – начштаба указал глазами в сторону наступающих.
Над передним краем обороняющихся взлетела зеленая звездочка на дымном хвосте. Повстанцы разом открыли беглый огонь из винтовок и пулеметов. Наступающие цепи замедлились, остановились, кое-где попятились, где-то залегли. Буквально через минуту избиения поредевшие передние ряды белых побежали назад. Поддержки развернулись в цепи, попытались прикрыть огнем отступающих. Десяток пулеметов красных перенес огонь на них, и винтовочная трескотня разом умолкла.
От переднего края обороны с единым криком тысячи с лишним глоток поднялась контратака. Князев не собирался так просто отпускать потрепанного противника. Легкораненых добивали штыками, бегущим стреляли в спины. Те, кто имел шанс спастись, его лишались. Уцелевшие заражались паникой, солдаты освобождались от воли командиров, и те теряли управление своими подразделениями. В поле взметнулся десяток черных разрывов – неподвижным заградительным огнем белые прикрывали отход своей пехоты. Сквозь звуки боя прорезался медный голос горна – пора возвращаться.
– Этот тур – всё! – заявил Белоусов, пряча бинокль в футляр. – Поедемте и мы за Князевым.
Насчет ни одного целого строения – это начальник штаба преувеличил. Да, везде повылетали стекла, где-то крыши торчали в небо развороченными стропилами, горело сено во дворах, но разрушенный полностью дом попался только один – двухэтажный магазин на главной улице. Деревянное на кирпичном цоколе здание обратилось в кучу хлама, оставшийся стоять угол жался вокруг печной трубы. По дороге к передовой позиции Аглая поинтересовалась:
– Почему Князев не перейдет в наступление? В Шереметьевке белых от силы полк. Если сейчас навалимся на них всеми силами – выбьем и займем.
– Ну, во-первых, такой удар лишит смысла ваш рейд, – рассудительно ответил Белоусов. – Ведь они сожмутся в глубину, а не растянутся. Там, куда вы собираетесь бить, будет как раз их передний край и ближний тыл. Ну и во-вторых, что важнее – хорошая пехота, вынужденная действовать против сильной артиллерии, быстро портится. Десять верст по чистому полю под огнем… да, этот полк мы собьем, но и сами будем больше ни к чему не пригодны. Задача, наоборот, вытянуть как можно больше их пехоты на себя, заставить штурмовать нас, захватить их за пояс, на штык и гранату. Навязать им размен одного за одного, простоять до темноты, закапываясь в землю.
– То есть нам надо как можно скорее использовать боевой дух наших солдат, пока он не сошел на нет, и нанести потери противнику за счет своих потерь. Цинично, – зло усмехнулась Аглая.
– Оставьте идеализм в делах военных Саше Гинзбург, – сухо ответил Белоусов.
Аглая быстро глянула на него. Да, Саша хоть и провела на фронте год, но по сути осталась глубоко штатским человеком, и ее причитания о недопустимости того и сего изрядно всех утомляли. Хотя в итоге она делала все, что требовалось, но сколько же рефлексировала впустую… Мужу, наверно, доводилось терпеть это чаще, чем друзьям.
– Если дать людям недельку пособирать вести из дома, они решат, что умирать, даже и за правое дело, им теперь вовсе не с руки, и пойдут своей головой выкупать родных, – продолжил рассуждать Белоусов. – А еще через месяцок многих своих бывших подчиненных мы увидели бы в охранных отрядах. Что делать, жить-то как-то надо. Если бы у Князева было другое решение на пользу революции, он бы его применил. Но пока люди идут в бой, считая, что сильнее их никого нет, пока они верят, что победят, это надо успевать использовать. Даже если мы, командиры, знаем, что разгромить противника на этом поле боя мы не сможем.
Белоусов подал Аглае руку, помогая перебраться через рухнувший на улицу забор. Аглая была гораздо более ловкой, чем он, но обижать его не стала и руку приняла.
– То есть, получается, мы им врем?
– Аглая Павловна, вы же из семьи потомственных военных. Вы превосходно знаете разницу между стратегией и тактикой. Победить должно общее дело – революция, в нашем случае – а не конкретно мы.
Упоминание о семье Аглаю разозлило, но по существу ответить было нечего. Логика войны! Попала собака в колесо – пищщи, но бежи!
Остаток пути провели молча. Князева отыскали в обывательской избе на северной окраине, в окружении командиров полков, их порученцев, посыльных… в общем, всех, кто, оставаясь в стороне от боя, маялся вопросом – а как там?
«Там» оказалось двенадцать пленных, включая взводного подпоручика, захваченный французский станковый пулемет, напоминающий комариное жало на трех тонких ногах. Счастливые лица невредимых победителей, веселая матерная брань, быстрая дележка нехитрых трофеев да сани, увозящие перебинтованных раненых.
Аглая вслед за Белоусовым чуть замешкалась, проходя в горницу – тут и без них народу хватало. Князев обрадовался ее появлению:
– Гланька, собирайся. Дай им, – командарм махнул рукой в сторону противника, – время посуетиться… Раз нахрапом взять не вышло, сейчас будут изыскивать все, что под рукой и от железки, глядишь, войска оттянут. Час, не больше, выжди и езжай. С Михалычем реши, кого в конвой к себе возьмешь. Пока вон будь на станции, там санитарную летучку загружают, дак ты за порядком присмотри. А то, знаешь, есть у нас ухари ввосьмером одного с подбитым глазом на перевязку нести.
На станцию Аглая прибыла через полчаса в сопровождении четверки верховых. Лишний подвижной состав отсюда убрали еще ночью. Из двух десятков «здоровых» паровозов, собранных для этой операции Белоусовым, на станции оставалось три, под санитарные летучки. Один из них, пробежав по разворотной петле, пристроился в голову маленького поезда из двух зеленых пассажирских вагонов третьего класса. Раненых оказалось не так много, чтобы формировать полноценный состав; но некоторые из них выживут, только если будут доставлены в госпиталь в ближайшее время. А раз отправляют тяжелых, то нет нужды держать тут и тех, кто ранен легче. Провожающие из частей просили передавать приветы родным, совали письма и принимали кисеты с табаком, складные ножи, зажигалки из рук людей, уезжающих с войны. Те сквозь боль ранений улыбались – дескать, вам тут нужнее, мы-то еще наживем.
В общей сложности около сотни человек в сопровождении санитаров и медсестер отправлялись в тыл, под опеку доктора Громеко. Именно по его настоянию на бортах вагонов закрепили простыни с нашитыми на них крестами красной материи. Доктор потребовал, чтобы весь санитарный транспорт был помечен соответствующей символикой. Когда разговор зашел об этом впервые, Князев посмотрел на врача как на блаженного, а обычно сдержанный Белоусов захохотал: «Тут, уважаемый Юрий Владимирович, не война, на нас ее законы и обычаи противник не распространяет. У него здесь истребление бунтовщиков, возмутительной черни и красного отродья. Но… береженого Бог бережет. Будь по-вашему