На горизонте – твоя любовь
От автора:
Предупреждение:
Все персонажи книги вымышлены. Любые совпадения с настоящими людьми или событиями случайны.
Эта книга содержит нецензурную лексику, откровенные сексуальные сцены, сцены употребления алкоголя, сцены насилия и жесткого обращения с людьми (НЕ МЕЖДУ ГЛАВНЫМИ ГЕРОЯМИ).
Герои могут не соответствовать каноническим образам и могут вызывать противоречивые эмоции при чтении.
Автор ни в коем случае не пропагандирует и не призывает к действиям, которые описаны в книге.
Данная книга может задеть чувства, связанные с этикой и нормами вашей жизни, поэтому чтение рекомендуется людям с устойчивой психикой.
Ваше психическое здоровье очень важно и ценно.
Если вы готовы к такому, то желаю вам приятного чтения и незабываемых эмоциональных всплесков, которые эта книга без сомнения вам подарит!
С любовью, Нетта Хайд!
Плейлист
Jasmine Thompson – Say Something
Conor Maynard – You Broke Me First
Camylio – I tried
Billie Eilish – listen before I go
Melanie Martinez – Fire Drill
Steven Rodriguez – She Knows It
Tommee Profitt, Fleurie – Undone
Natalie Jane – Do or Die
RICHLIN – Mount Up (Bills Mafia)
Ruelle – Game of Survival
J2 – Umbrella (Epic Trailer Version)
The Weeknd featuring Lily Rose Depp & Ramsey – Fill the void
Standly Feat. El Barto & BLESSD – Mi Gata (Remix)
Santino Le Saint – Red
Phix – UNDERNEATH (feat. Ryan Oakes)
Dxvn. X Daniel Di Angelo – Tonight
Elyah feat. Bloodlyne – The Way You Make Me Feel
Ellie Goulding, Juice WRLD – Hate me
OZZIE – XO (Love Lockdown x Or Nah)
Rihanna – Bitch Better Have My Money
NLXTN – Vibe Français
Sanikwave – He's Back X Gojo (Vvv)
WhySoSerious – Omw
RJ Pasin, WesGhost – Lobster 2.0
GAYLE – abcdefu
Gnash ft. Olivia O'Brien – I Hate U I Love U
Tayna – si ai
Nicholas Bonnin, Angelicca – Shut Up and Listen
Nour – Premier amour
Holly Henry – Take Me To Church
James Arthur – Train Wreck
Leroy Sanchez – Love in the dark (Adele cover)
ɢʜᴇᴛᴛᴏ – where's my love (slowed)
Cleffy – Meet you at the Graveyard
Billie Eilish – I Love You
Пролог
«Пигмалион встретил свою любовь в скульптуре, которая, пробудившись, стала наваждением и его слабостью… Знает ли он, что его ждет, если эта любовь будет утрачена?»
Она ушла.
Она ушла, забрав с собой все, что у меня было. Отобрала мою душу и сердце, превратив меня в прах, который не в состоянии восстать во что-то живое.
Я стал подобием человека, у которого в жизни нет ничего, кроме работы. Тем, кто не знает, что такое жизнь. Тем, кто знает только то, что каждая ошибка имеет свою цену. Цена моей оказалась слишком высокой. Ею стала она – та, которую я продолжаю любить по сей день.
Поэтому я существую. Просто день изо дня, вытекающий из ничего в ничто, начинающийся и заканчивающийся так же, как и предыдущий.
Однотипно. Безэмоционально. Пусто.
Работа. Много работы. Дом. Алкоголь или таблетки для «нормального» сна.
Все так, как и до встречи с ней, но в три сотни раз хуже. Это как попробовать последний запретный плод, без возможности вкусить его снова. Это как взобраться на вершину горы и спрыгнуть, сломав ноги и позвоночник, а потом очнуться и понять, что у тебя больше никогда не будет шанса сделать это снова. Так получилось и со мной.
Я узнал, что такое «хорошо». Я узнал, что могу быть человеком, у которого есть еще эмоции, кроме ненависти, злости, гнева и презрения. Я узнал, что в мире есть человек, который способен вынести меня, такой же как я. Но если у меня в это время все тлело в груди, то внутри нее – неугасаемо пылало, задевая своим огнем все окружающее, в том числе и меня.
Стоило ей переступить порог дома, стоило ей уйти, как все потухло. Все стало серым, безжизненным, чужим. До встречи с ней мне было комфортно в такой обстановке и в таком состоянии, но теперь… теперь это причиняет лишь боль.
Да, я откровенно расплавился и превратился в ноющего мудака, который, для окружающих, снаружи носит прежнюю маску ублюдка, а внутри рассыпается на мелкие детали конструктора Лего.
Когда она ушла, я думал, что ей будет достаточно одного дня, чтобы остыть и дать нам шанс поговорить, дать мне возможность объяснить ей все. Она ведь любит. Я люблю. Но какой же я придурок, что так думал. Как же я ошибался. Ох, как же я ошибался.
Не стоило ее тогда отпускать. Надо было притянуть ее к себе, обмотать своими руками и не позволить сделать ни единого шага от меня. Но я, идиот, решил, что ей нужно время…
Время, чтобы исчезнуть из города? Нет, нужно брать намного больше… Время, чтобы сбежать из этой чертовой планеты.
Она не просто ушла, она испарилась, не оставив ни единого намека на существование Галатеи Хилл, Галатеи Спенсер, Теи, Дейенерис, моего ангела. НИ-ЧЕ-ГО…
Дом, куда я поехал первым же делом на следующее утро, оказался пустым, а вывеска на его территории, гласившая «Выставлен на продажу», стала первым намеком на то, что я потерял ее навсегда.
Университет – второе место, куда я приехал, тоже не подарил мне радостных новостей. Ректор, работавший первый день в этом учебном заведении, сообщил, что по всем данным здесь никогда не числилась студентка с именем Галатея Хилл или Галатея Спенсер. Это был второй намек на то, что Дейенерис ушла от меня навсегда.
Дженни, которая уехала с Мэддоксом в Нью-Йорк, сначала очень долго в слезах орала на меня в трубку телефона, когда я рассказал ей о том, что сделал с Теей. А потом, успокоившись, прислала мне скриншоты с триллионом исходящих от нее звонков контакту «Принцесса Тея» и такое же количество сообщений, отправленных в разное время, в которых был лишь монолог Дженни с вопросами: «Тея, где ты?», «Тея, куда ты пропала?», «Принцесса, что происходит?», «Тея, я знаю, что сделал этот ублюдок, ответь мне». И множество других, которые позволили мне понять, что Тея сбежала не только от меня. А что я думал? Дженни встречается с Мэддоксом, а Мэддокс – мой брат, который сдал бы мне ее, зная, что мы испытывает друг к другу.
Госпиталь – последнее место, где мне могли помочь и сказать, где я могу найти ее. Но и тут меня ждал неприятный сюрприз.
Мистер Паркер, главврач, наотрез отказался говорить что-либо о семье Хилл, сказав, что они просто уехали. А когда я спросил о Диазе и о том, как и куда они могли перевезти больного мальчика, он просто замолчал.
Никакие угрозы, взятки, просьбы, – ничего не действовало на него. На каждый мой вопрос ответом была тишина. Это был четвертый намек, который уже вовсю орал о том, что ее больше не будет в моей жизни.
Я пробивал по всем возможным базам данных, отчаянно цепляясь за малейшую ниточку, которая могла бы вывести на след членов семьи Хилл. Но в ответ – пугающая пустота. Ни одной справки, выданной на ее имя. Ни одной выписки с места жительства. Ни одного купленного билета на поезд, самолет или автобус. Абсолютно ничего.
Я ездил по каждому аэропорту, как одержимый, задавая те же вопросы и слыша одно и то же разочаровывающее: «Извините, мы ничем не можем вам помочь».
Каждое отчужденно вежливое лицо сотрудников лишь добавляло масла в огонь моего отчаяния. Я даже отправился в соседние города, надеясь, что, возможно, там найдется след, пусть даже самый незначительный.
Я был в Нью-Йорке, Чикаго, Бостоне, надеясь, что именно там, в этих многолюдных городах, я смогу наткнуться хоть на какую-то подсказку.
Но все заканчивалось одинаковыми словами. Каждый раз, когда мне говорили, что они не могут помочь, я превращался в бесчувственный окаменелый кусок в человеческом обличии.
Я начал сомневаться в собственном разуме: а было ли все это вообще? Может, я просто на несколько месяцев впал в кому, погрузившись в странную иллюзию, которая имела отголоски реальности, но все же оставалась лишь плодом моего воспаленного воображения.
Но реальность била меня своими доказательствами. Комната с ее вещами, фотографии на моем телефоне, воспоминания Мэддокса и Тео – все это говорило одно: я не сошел с ума. Она была реальна, существовала, находилась в этом чертовом доме и жила не только внутри меня все это время.
Триста шестьдесят три дня прошло с той самой ночи, когда я позволил ей уйти. Восемь тысяч семьсот двенадцать часов с момента, как потерял ее. Пятьсот двадцать две тысячи семьсот двадцать минут со дня, как допустил самую серьезную ошибку в своей жизни, о которой жалею каждое утро и каждую ночь.
Каждое утро я просыпаюсь с чувством ее пристального, осуждающего взгляда, находящего меня через пространственно-временную завесу. Каждую ночь я ощущаю ее присутствие рядом с собой, но стоит мне осмелиться открыть глаза – и вся ночная дымка растворяется, оставляя после себя лишь пустоту.
Как можно было за три месяца так сильно стать зависимым от человека? Как можно было влипнуть до такой степени, что ее отсутствие напоминало утрату жизненно важного органа?
– Хантер.
Мои размышления прерывает голос вошедшего в пустой дом Тео, который уже больше пяти месяцев живет отдельно – снимает квартиру в связи с тем, что все-таки бросил университет, приняв решение полностью посвятить себя музыке.
– Брат, ты не думал сбрить это подобие творческой личности и пригласить уборщицу? Здесь невозможно находиться. – Он иронично окидывает взглядом комнату, указывая на разбросанные банки пива – единственный вид алкоголя, на который я все еще способен, возвращаясь домой.
После неудачной аварии отец долгое время находился в больнице под присмотром врачей. Травма, которую он получил, сделала из него физического инвалида – из-за раздробленных коленей он больше не имеет возможности передвигаться самостоятельно. Но это не мешает ему продолжать управлять мной, как марионеткой, тянуть за ниточки и заставлять делать что-то из того, что я делать не хочу.
Я думал, что мне удастся избавиться от него, но получилось так, что я снова надел на себя кандалы, которые втянули меня в его компанию под видом генерального директора.
Когда я приехал к нему, желая выяснить о событиях двадцать шестого мая, он рассмеялся в мое лицо, сказав, что «сучка» все-таки рассказала мне о своем отце.
Стиснув зубы, я выслушал его «правду», которая показалась мне недостаточно правдивой. Но убедиться в достоверности его слов я никак не могу, потому что: первое, отца Теи давно нет в живых, второе, ни Теи, ни какого-либо другого человека, который знает о том, где она, нет.
– Нет, – отрицательно качаю головой на вопрос Тео об уборщице, смотря перед собой в темному.
– Собирайся. – Он несколько раз бьет по моему плечу. – Намечается грандиозная вечеринка. Тебе пора бы уже развеяться и жить дальше.
– Нет, – так же качаю головой в знак отрицания и делаю глоток алкоголя.
– Хант, ты становишься похожим на зомби. Хватит торчать здесь сутками, ты же не старый дед, жизнь продолжается. Ты должен хоть немного отключиться и стать похожим на человека. И то, что ты продолжаешь заниматься бизнесом отца – не значит быть человеком. Вставай и погнали со мной.
– Тео, я сказал: нет, – отвечаю, поворачиваясь к нему и замечая странный внешний вид.
«На нем костюм Дэдпула 1 ? Хэллоуин будет только через полтора месяца. В честь чего он решил так приодеться?»
– Ты решил сменить стиль? Тебе идет, – говорю и отвожу взгляд обратно в «уютную» пустоту.
– Уже прошел год, как ее нет в твоей жизни. Она не вернется. А если бы хотела это сделать, то уже давно бы сделала. Ты не найдешь ее, как бы не пытался. Ты сделал все возможное, смирись.
– Смириться? Тео, это ты говоришь? – с нотами гнева и горечи спрашиваю я. – Она была больше, чем просто «друг» для тебя, она стала тебе сестрой. Или ты забыл, как плакал, когда узнал, что она исчезла?
– Вот тут не надо врать, я не плакал, я рыдал, Хантер. Впервые в осознанной жизни, между прочим, – уточняет, пытаясь добавить немного веселья своему голосу, но у него не получается.
– И ты хочешь, чтобы я смирился? – интересуюсь я, продолжая сидеть на полу, прислонившись о сидение дивана.
– Хотя бы попробуй. – Тео садится рядом со мной, отбирает банку пива и убирает ее на стеклянный столик.
– Завтра попробую, – твердо заявляю я.
– Ты так уже говорил, но ничего не меняется.
– Завтра изменится. Обещаю.
– Дай слово, – просит он, прожигая мой профиль своим пронзительным взглядом.
– Даю. А теперь отвали и иди на эту гребанную вечеринку, – говорю я, а затем все-таки решаю спросить: – Дэдпул? Серьезно?
– Это костюмированная вечеринка в честь возвращения какого-то влиятельного мужика. Не суть, ты все-равно не пойдешь. – Он поднимается с пола, подходит к телевизору и нажимает на кнопку включения. – Пусть хоть какой-то отвлекающий шум развеет твое одиночество. Может узнаешь, что в мире творится.
Тео уходит, громко хлопнув дверью, оставив меня в привычном одиночестве в пустом доме. Я лениво тянусь к пульту и включаю новостной канал, абсолютно незаинтересованно бросая взгляд на экран.
Время тянется медленно, и я чувствую, как погружаюсь в болото собственной апатии. Полчаса. Час. Мысли о том, чтобы нажать кнопку выключения и принять снотворное, кажутся единственным спасением.
Внезапно экран начинает мигать, прерывая мое безразличие яркой вспышкой: «Срочные новости». Девушка в рыжем костюме лисы вещает о возвращении какого-то важного человека. Это, наверное, то, о чем говорил Тео.
Я собираюсь встать, желая пойти по привычному пути, но чувствую, как ноги становятся свинцовыми. Я не могу пошевелиться. Проходит три минуты, прежде чем я осознаю причину.
– Какого хрена? – приглушенно произношу я, вглядываясь в то, что вижу перед собой.
Сердце учащенно бьется, словно хочет вырваться из груди. Меня бросает в потовые волны, глаза перестают различать реальность, искажаются, не понимают, где правда, а где плод моего истерзанного воображения.
Я смотрю на экран, и там передо мной предстает дьявол в роскошном черном, облегающем платье, которое открывает белоснежную кожу. Благодаря разрезу, доходящему до самого бедра, видна татуировка человеческого сердца, пронзенного острым кинжалом, переплетенного с белыми анемонами, с которого стекают капли крови. Ярко-красные туфли делают ее ноги еще более стройными и потрясающе красивыми. Короткие, идеально ровные волосы неестественно-белого оттенка едва касаются ее плеч.
Ее глаза скрыты черной маской, а губы накрашены ядовито-красной помадой, которую, кажется, даже если захочешь смыть, не получится. Но даже видя ее в таком обличии, я понимаю, что это она.
Это она, черт возьми.
Моя Дейенерис.
Но в прямой трансляции она выглядит не моей. Совсем не моей. На утонченной талии лежит рука того самого мужика, о чьем возвращении так все «кричат». Этот мужик в черном костюме в золотой маске, закрывающей все его лицо, трогает мое. Трогает то, к чему прикасаться имею право только я.
Это не иллюзия.
Она вернулась. И теперь я точно не допущу ни единой ошибки. Я намерен исправить все, что натворил. Я больше не отпущу ее. Я сделаю это, даже если мне придется отнять ее у этого человека.
Она достигла своей цели, когда овладела мной полностью. Следующая цель – моя. А это значит, что она будет принадлежать только мне. Я заслужу ее любовь, какой бы дорогой ни была цена. Добьюсь и превращу каждого, кто встанет на моем пути к ее сердцу, в пыль.
«На горизонте – твоя любовь, Тея. Но для начала я верну в твою жизнь себя и докажу, что мы достойны того, чтобы быть вместе. Мы – сумасшедшие, которые создадут свой личный сорт нормальности. Нашей нормальности».
Глава 1
США, Лос-Анджелес, год назад
ТЕЯ
Однажды я сказала, что в этой жизни больше ничто не сможет заставить меня испытать боль и парализующий страх, как в тот день, когда я потеряла все. Но это произошло снова, когда я лишилась сестры.
Однажды я думала, что больше никогда не стану ничего бояться. Но это снова произошло, когда я оказалась взаперти в темноте, окунувшись в страшное прошлое, которое по-прежнему терзает все внутренности, выворачивая наизнанку.
Это «никогда» стало моей пророческой бедой. Никогда не говори никогда. Потому что отрицательная частица «не» в любой момент может сыграть с тобой злую шутку.
Грустно, отвратительно, страшно, что мне пришлось столкнуться с этим чувством снова, и внутри все перестало выполнять свои предназначенные функции.
Все остановилось.
Сердце, пульс, мозг – все перестало функционировать, когда я отчаянно пыталась выбраться из той чертовой комнаты. Окна оказались бронированными: ни мои кулаки, ни удары моих ног, ни стул – ничего не смогло подарить мне свободу.
Попытка связаться с кем-то и попросить помощи закончилась в тот момент, когда я не обнаружила ничего, что могло позволить мне сделать это – ни телефон, ни ноутбук, ни крики в пустоту. Ничего не помогло мне вынырнуть из этого кошмара, который с каждым часом превращался в тот самый ад, в котором я находилась девять лет назад на протяжении месяца.
Закрытая комната без возможности выбраться плюс темнота – симбиоз моего страха, который я так отчаянно пыталась подавить. Это второе, после полетов, что вызывает во мне странное внутреннее состояние до истерики.
Страх того, что он придет, вкрутит лампочку и будет трахать меня на камеру, а потом убивать, стал настолько сильным, как если бы рычаг живых, человеческих эмоций снова потянули до предела.
Я сбежала. Я сдалась. Я проиграла.
Мне стало настолько невыносимо находиться в этом доме, с этим человеком, что я начала задыхаться от своего некогда верно принятого решения.
Я не хотела, чтобы он шел за мной. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Поэтому все, что пришло в мою голову в таком состоянии – разбить его тачку лежащим рядом кирпичом. Но я не стала этого делать, поняв, что мне не полегчает. Будет только тяжелее от своей собственной беспомощности.
Из-за отключенного телефона, который ни в какую не хотел оживать, мне пришлось пешком плестись по трассе до самого дома. И когда я поставила его на зарядку, не ожидала увидеть то, что заставит мое бешено бьющее сердце от долгой прогулки замереть, а сознание кричать в агонии, желая собственной смерти.
Сотня звонков от Доминика. Три пропущенных от Эви. И одно роковое сообщение от дяди, которое сломало оставшуюся надежду на что-то хорошее о суровую реальность: «Тея, приезжай в госпиталь. Срочно».
Незамедлительно сев в старую машину Доминика, я дрожащими руками бесчисленное количество раз набирала номер Эви, который каждый раз переводил меня на голосовую почту, а телефон моего дяди оказался вне зоны действия сети. Всю дорогу я пыталась дозвониться хоть кому-нибудь, чувствуя боль, сковывающую грудь, от того, что я, к сожалению, еду туда не для того, чтобы услышать хотя бы минимально радостную новость.
Телефон, наконец-то, издал звук, оповестивший меня о звонке, и когда я взглянула на экран, вместо фотографии Эви или Дома, увидела его лицо. Лицо того, кто сегодня разрушил меня, окунул с головой в мое прошлое и показал, какой он на самом деле человек.
Недолго думая, я, во время движения автомобиля, опустила окно и выбросила телефон, решив таким образом лишить его последней возможности связаться со мной.
Припарковавшись на территории госпиталя, я быстрым шагом выхожу из машины и направляюсь к дверям, но останавливаюсь. Я опускаю ладонь на ручку, но не могу опустить ее. Что-то внутри меня не позволяет этого сделать.
Я боюсь. Мне страшно. Что будет, если я войду внутрь? Что я увижу там? Последняя встреча с Диазом отпечаталась в моей памяти темным пятном. И я не хочу знать, что сейчас, переступив порог, я не увижу его в сознании. Не увижу его яркую улыбку, которую он дарил мне каждый раз, когда я приходила к нему. Не коснусь его теплой руки и не смогу разделить с ним очередной киндер. Я не хочу этого. Я не выдержу и сломаюсь окончательно.
Почувствовав за своей спиной присутствие человека, а затем его руку на своем плече, я невольно вздрагиваю, но не оборачиваюсь. Такой парфюм есть только у одного человека, который всегда был со мной, который всегда, невзирая ни на что, был на моей стороне.
– Пойдем, – говорит Дом не совсем своим голосом, ровняясь со мной. Взглянув на печальное выражение его лица, я понимаю, что «хорошо» больше не будет никогда.
– Мне страшно, – честно признаюсь и чувствую, как глаза предательски начинают пощипывать, предвещая надвигающуюся лавину солевой жидкости.
– Ты нужна ей.
«Ей».
Достаточно всего двух букв, чтобы осознать, что его больше нет. Моего Диаза больше нет. Малыш Диаз, который так боролся за свою жизнь умер в возрасте восьми лет. Маленький мальчик, который так радовался любым мелочам, ушел…
– Сейчас как никогда фраза: «Нужно идти туда, где страшно» работает. Ей нужна помощь. Твоя – в особенности, Снежинка. Ты для нее не просто «племянница», ты стала для нее младшей сестрой, которую она полюбила всем своим сердцем. Ты можешь помочь ей справиться с этим, разделить ее боль, – говорит Доминик, осторожно опуская свою ладонь на мою руку. – Ты была с ней с момента рождения Диаза, ты прошла с ними через все. Сейчас она, как никогда, нуждается в тебе.
Я сглатываю подступающий к горлу ком, одной рукой вытираю мокрые щеки, а другой, вместе с Домом, осторожно открываю дверь. Делаю несколько шагов в сторону палаты Диаза, где вижу Эви, которая сидит на полу, подперев своей спиной стену. Ее руки сжимают кепку сына, а лицо не выражает ни единой эмоции. Нет ни плача, ни крика, ничего. Лишь оглушающий звук тишины сквозит в помещении.
Я медленно направляюсь к ней с неуверенностью, что сверлит душу, не зная, какие слова могут быть достаточно сильными, чтобы хоть как-то утешить. Опускаюсь на хрупкий ламинат, чувствуя, как мир рушится вокруг нас.
Напряженная до предела, я держусь из последних сил, опасаясь, что малейшее движение может разбить меня вдребезги, словно стекло об асфальт. В сознании эхом пульсируют слова, сказанные Домом: «Ты нужна ей, Тея».
Она поворачивается ко мне, ее эмоции выжжены дотла. Ее глаза – бездна пустоты, губы потрескались, а кожа, покрытая серым налетом безнадежности, напоминает густой, неотступный дым, переживающий пожар.
– Тея, – ее голос едва похож на голос моей Эви. Она опускает голову мне на плечо, и я расправляю свои руки в жалком подобии надежды, обнимая ее. – Его больше нет. – Из нее выхлестываются слезы, пропитывая мою футболку. – Моего мальчика больше нет.
Я лгала себе, наивно полагая, что смогу удержать слезы рядом с ней. Клубок горечи вновь затягивается в горле удавкой, как огромная кость, не позволяющая дышать.
– Он ушел… он оставил меня здесь. Одну… Тея… Почему эта боль разрывает все внутри? Почему мир так жесток? Что я сделала, чтобы заслужить такой яростный удар судьбы?
– Эви, – шепчу я, прижимая руку к ее голове и нежно касаясь волос, словно стараюсь удержать ее душу от полного разрушения. – Наш маленький ангел сейчас в лучшем месте, окружен светом и умиротворением. Ты обещала жить для него, ради него, не сдаваться, потому что он мечтал, чтобы ты была сильной.
– Я не смогу… нет, я не смогу жить, зная, что его больше нет, что он никогда не обнимет меня и не назовет мамой… И больше не скажет, что я выгляжу как мама-панда… Он так беззаботно смеялся над мешками под моими глазами.
– Эви…
– Он больше не коснется меня своими маленькими пальчиками… Больше не расскажет о своих снах и неосуществленных мечтах… Я никогда больше не смогу ощутить его в своих объятиях и не смогу сказать, как безмерно сильно я люблю его…
– Он знает… Эви, он знает, что ты его любишь! Он чувствует это. Он всегда будет рядом с тобой, внутри тебя, внутри каждого твоего органа, каждого вздоха и каждой мысли.
К нам подходит врач. Его присутствие – как холодная тень суровой истины, готовая сломать последние стены нашего сопротивления. Он делает несколько характерных звуков, чтобы уведомить нас о своем присутствии.
– Приношу свои искренние соболезнования вам, – начинает он, глядя сначала на меня, а затем задерживая взгляд на Эви, чей мир стал опустошенным и не слышащим. – Диаз был прекрасным ребенком, мужественно сражавшимся с каждой преградой на своем пути. Он стойко выдержал каждое испытание, посланное для него. И сейчас ваш мальчик обрел то, что должно было принести ему покой.
– Смерть? – Эви отстраняется и смотрит на врача взглядом, который жалит, как кнут. – Вы хотели сказать, что моему мальчику нужно было обрести смерть? Вы идиот?!
– Эви, – пытаюсь остановить ее, безуспешно стремясь легкостью прикосновения разогнать тучи ее гнева, которые она резко смахивает со своего плеча.
– Нет, вы всерьез полагаете, что девятилетний мальчик желал умереть? Думаете, что смерть – это то, чего он хотел? Вы издеваетесь?!– Она подрывается на ноги и делает несколько шагов к врачу. – Ты не в своем уме, если предполагаешь такие мысли и еще осмеливаешься говорить об этом вслух! Ты…
Ее слова обрываются, когда она теряет равновесие и падает прямо в руки мистера Паркера.
Я поднимаюсь, прислоняясь руками к стене, и быстрым шагом направляюсь к ним.
– Эви? – пытаюсь позвать ее, но она находится вне сознания.
– Нашатырь, несите нашатырь!
Он нежно подхватывает Эви на руки и уносит в сторону соседней палаты. Я иду за ними и помогаю открыть дверь, пропуская их внутрь. Он аккуратно укладывает ее на кровать и, убрав выбившиеся пряди с ее лица, ласково проводит рукой по щеке.
– Эвелин, придите в себя, – мягко просит он и проводит смоченной в нашатыре ватой под ее носом. – Эви, дорогая, очнись.
«Дорогая?» – это слово эхом звучит в моей голове, поражая своей неожиданностью.
– Эв… – он снова зовет ее, и я вижу, как ее лицо морщится, отворачиваясь от ядерного аромата. – Сколько пальцев я показываю?
– Восемнадцать.
– Эвелин, я серьезно, – говорит врач, не отводя взгляда с ее лица.
– Три, – отвечает она, направив взгляд на его руку.
– Вам необходим отдых, иначе вы погубите себя, – говорит врач с настойчивостью. – Я распоряжусь, чтобы вам поставили капельницу. Вы должны немного отдохнуть.
– Диаз, – сдавленным голосом произносит Эви.
– Мне очень жаль, – отвечает он, и в этих словах слышится искреннее сожаление. – Но я думаю, что он хотел бы, чтобы вы оставались в сознании и продолжали жить.
Эвелин закрывает глаза, но слезы все равно находят путь, скользя по ее щекам, словно таким способом она выбрасывает крик, который не получается озвучить.
– Я не могу, – шепчет она, ее голос едва слышен.
– Обязательно сможете, – врач продолжает, в его словах ощущается сила и непоколебимая вера в ее будущее. – Ни сегодня, ни через месяц, полгода и вряд ли через год. Ваша рана будет кровоточить еще очень долго, но со временем вы сможете приложить к ней тугую повязку и продолжать жить. Вы сможете, – уверяет он. – А сейчас вам лучше поспать.
Он поднимается на ноги, подходит к стоящей в дверях медсестре и отдает распоряжение о капельнице. Девушка в белом халате делает все, что нужно, и я замечаю, как Эви, которая до этого безэмоционально смотрела в потолок, сейчас медленно закрывает глаза, погружаясь в вынужденный сон.
– Мистер Паркер, что нам делать? – спрашиваю, неотрывно смотря на врача, который снова садится у кровати Эви. Его лицо сосредоточено исключительно на ней, глаза полны ответственности и заметной грусти.
– Не оставлять ее одну, – отвечает он, мягко поглаживая руку моей тети. – Самое страшное, что вы можете сделать – бросить ее в таком состоянии.
– Ни за что не брошу, – обещаю очевидное, сжав кулаки так крепко, что ногти врезаются в ладони.
– Вы сможете отвезти ее в другое место, подальше отсюда? – спрашивает он, повернувшись ко мне.
– Да, но не думаю, что это сильно спасет ситуацию.
– На это потребуется время, но она поправится. Обязательно поправится.
Я качаю головой, стараясь понять, как вообще возможно идти дальше. Но он продолжает:
– Диаз просил вам кое-что передать.
– Мне?
– Да, пойдемте в мой кабинет.
Я следую за врачом, останавливаюсь посреди кабинета, чувствуя, как камень, который до этого сдавливал мою грудь, падает в ноги, не позволяя сдвинуться с места.
Мистер Паркер протягивает мне телефон и планшет для рисования Диаза.
– Вчера вечером, когда я зашел к нему, он передал мне это и сказал, что здесь есть кое-что важное для вас, Тея, – говорит он, а я смотрю на устройства в своих руках и провожу по ним пальцами, словно пытаюсь почувствовать тепло нашего мальчика через них. – Мне кажется, он знал, что с ним скоро случится. За последнюю неделю его показатели ухудшались с бешеной скоростью, но он всем своим видом старался показывать, что все в порядке, особенно перед Эвелин, – уточняет он. – А сегодня они преодолели критическую отметку.
– У него не было шансов, – тихо выговариваю то, что было очевидным для всех.
– Один на миллиард, – его слова заполняют комнату тяжелой правдой.
– Вы с самого начала знали и поэтому разрешили забирать его отсюда.
– Да, – отвечает он, кивая головой. – Он должен был почувствовать себя полноценным человеком.
– Вы знали, что это произойдет очень скоро?
– Да. К сожалению, я знал.
– И вы молчали, чтобы не травмировать сильнее Эви? – мой голос больше не дрожит.
Он кивает, и во мне вспыхивает понимание: это не просто профессиональный долг, это забота, которая выходит за пределы любой формальной связи. Это нечто большее, чем просто отношение врача к родственнице пациента.
– Я хотела бы у вас кое-что попросить, – глубже вдохнув, я решаюсь на непростую просьбу. – Возможно, это будет похоже на шантаж, но я очень надеюсь, что вы сможете мне помочь, – говорю я, но продолжаю идти на крайние меры: – Помочь Эви.
– Что нужно делать? – его взгляд не отпускает моего.
– Ранее вы сказали, что Эвелин желательно отвезти как можно дальше отсюда. Я сделаю это. Только вы не должны никому сообщать эту информацию. Ни о нашем местонахождении. Ни об Эви. Ни о Диазе. Ни обо мне. Ни о чем. Вы должны делать вид, что нас никогда и не существовало.
– Мистер Каттанео? – спрашивает он, будто знает, что этот человек – основная причина моей просьбы.
– Людям с этой фамилией в первую очередь, – твердо отвечаю я.
– Вы сделали что-то противозаконное? – без тени взволнованности спрашивает мистер Паркер.
– Нет.
– Этой информации мне более чем достаточно.
– Если кто-то придет, вы должны незамедлительно связаться со мной. Я позвоню на ваш номер, как только мы будем на месте.
– Я все понял, – говорит он, кивая головой. – Эвелин должна будет остаться здесь еще на некоторое время, а через пару часов вы уже сможете ее забрать. Диаз…всю информацию я пришлю Эвелин.
С легким кивком головы, полная противоречивых эмоций, я выхожу из больницы. Легкий ветер пробирается по телу, когда я опускаюсь на лавочку рядом с Домом, который выпускает из своих легких едкий дым.
– Как ты? – Он первым нарушает такую уютную, но опустошающую тишину.
– Разве на моем лице не написано жирным шрифтом слово «облажалась»? – отвечаю вопросом, не поворачиваясь к нему.
– Тея, ты не облажалась. Ты ничего не могла сделать. Никто не мог, к сожалению, – говорит он и, потушив сигарету о стоящую рядом урну, выбрасывает ее.
– О, поверь, Дом, я облажалась по полной. И в ситуации с Диазом, и в ситуации с Каттанео.
– Ты так в этом уверена? – недоверчиво спрашивает он.
– Да, Дом, я уверена.
– А это что? – спрашивает он, кивая на вещи в моих руках.
– Диаз передал, – опускаю взгляд на его телефон и планшет для рисования.
– Ты включала?
– Еще нет.
– Включи, посмотри и убедись, что ты не права, – говорит Доминик и отходит к своей машине.
Оставшись наедине с собой, первым делом я снимаю блокировку с телефона, который вместо главного экрана показывает сразу галерею. Последнее видео, длительностью в две минуты сорок четыре секунды, с надписью по центру: «Тея, прости меня».
Увидев этот текст, внутри меня в моменте что-то взрывается и рассыпается, разрезывая осколками органы.
Нажав на кнопку включения, перед моими глазами появляется уставшее лицо малыша Диаза, который внимательно смотрит в камеру и с трудом выдавливает легкую улыбку.
– Так, надеюсь, меня хорошо видно и слышно… Как говорят во взрослых фильмах: если ты смотришь это видео, то меня больше нет, – говорит и улыбается еще шире, а я не успеваю словить первые слезы, которые обрушиваются на экран телефона. – Тея, прости меня. В день, когда мы с тобой поругались, я слишком много ненужного наговорил тебе. Но я должен был… Не потому что хотел, чтобы тебе было больно, а потому что хотел, чтобы тебе было легче, когда я уйду. Этому я тоже научился из фильмов, которые мы смотрели с мамой, — дополняет он, а я любуюсь его живыми эмоциями. – Если у меня не получилось облегчить твою боль, то прости меня, — он замолкает и несколько секунд смотрит через экран, как будто я сижу там, перед ним. – У меня будет к тебе маленькая, но очень важная просьба: позаботься о моей маме, присмотри за ней и не дай уйти за мной. Точнее несколько просьб. Вторая: позаботься о Хантере, он классный. Мне показалось, что он правда любит тебя, и мне он очень нравится. Третья: позаботься о себе, будь счастливой. А я… я найду там, на небесах, твоих родителей и сестру и передам им, что с тобой все в порядке. Они должны узнать, что у них выросла прекрасная принцесса. Тея, я не злюсь на тебя, я тебя очень сильно люблю. Я знаю, что больше не смогу сказать тебе этого, – говорит Диаз, вытирая глаза. – Пожалуйста, продолжайте жить без меня. Я знаю, что вы справитесь.
С его последними словами все мое тело колышется от внутренней дрожи. Лицо, вероятнее всего, выглядит так, словно у пчел было соревнование: кто сильнее укусит. И те, кто делал это под моими глазами и на губах, очевидно, заняли призовые места.
– Тея, – Мое одиночество нарушает подошедший Доминик. – С Хантером все в порядке?
«Хантер. Да что с ним может произойти?»
Когда я пришла в себя в доме этого «человека», которого считала не таким, не похожим ни на кого, со своими тараканами, проблемами и тайнами, но не настолько идиотом, чтобы поступить так со мной, я была готова убить его. Я считала его своим, как бы наивно это не звучало. Я была уверена, что он испытывает ко мне намного больше, чем просто физический интерес.
Его глаза выдавали каждую его мысль обо мне, а его черствое сердце, в которое я была намерена произвести выстрел, рядом со мной начинало биться усерднее, показывая, что мои догадки о его чувствах были верны.
Но я ошиблась. И это последняя ошибка, которую я допущу. Шансов на промах у меня больше нет и не будет.
Я не подпущу к себе человека, который безжалостно запер меня в темной комнате, отключил доступ к кислороду своим поступком и показал, что в нашем мире нет места человеческому счастью и любви между двумя упертыми людьми. Я отказываюсь от своих чувств и отказываюсь давать шанс на воссоединение того, что было вдребезги разбито.
– Не знаю. И знать не хочу, – отвечаю вместо всего того, что сейчас около двух минут раскладывала по полочкам в своей голове.
– Ты виделась с ним сегодня?
– Да.
– С ним все нормально?
Меня настораживает его озабоченность состоянием Хантера.
– Более чем, – говорю и замечаю на лице Доминика облегчение.
– Тея, тебе лучше поехать домой и отдохнуть, на тебе лица нет. Об Эви я позабочусь.
– Я останусь здесь, – отвечаю, не желая ехать в одиночество.
– Тея, послушай меня, тебе следует побыть с Хантером…
– Я не вернусь больше туда, Дом, – перебиваю его. – Все пошло к чертям. В плане оказалась огромная трещина, к которой я не была готова, поэтому, прости, но я больше не в деле. Кажется, еще месяц назад, ты был только «за», если я уйду? Что-то изменилось? – интересуюсь, глядя в его глаза. – Мне, как и Эви, нужен перерыв подальше отсюда.
– Что-то произошло? – спрашивает он, присаживаясь рядом со мной. – Он тебя обидел?
«Что ты, Дом… Он просто схватил меня за волосы и резко окунул лицом в грязное прошлое, не дав даже возможности отдышаться».
– Нет. Я просто устала, Дом, – вместо правды отвечаю очередной бред. – Давай уедем после похорон Диаза? Врач предложил сменить обстановку, которая поможет Эви облегчить ее боль. Я сегодня же соберу все вещи.
– План отступления? – интересуется он, имея в виду заранее обговоренную стратегию, которая обеспечит нам безопасный уход и сделает так, что ни одна собака не сможет взять след на нас.
– Да. Так будет лучше для всех.
– Я свяжусь с риелтором, который выставит дом на продажу в ближайшие дни.
– Завтра. Получится выставить его на продажу уже завтра, чтобы стереть нас с лица Лос-Анджелеса для всех? – спрашиваю я, замечая в глазах Дома ярко-мерцающие знаки вопросов, которые в итоге спускаются к его рту:
– Все-таки что-то произошло?
– Дом, сейчас я не хочу обсуждать ничего связанного с фамилией Каттанео.
– Хорошо, Тея. – Он поднимается и, убрав телефон, который до этого сжимал в своей руке, в карман легкой куртки, добавляет: – Поезжай домой, собирай вещи, а я заберу Эви отсюда и приеду за тобой.
– Спасибо. – Я обнимаю его, чувствуя тепло и поддержку, и направляюсь к машине.
***
Подъехав к дому, я поднимаюсь в свою комнату, в которой жила от силы несколько месяцев перед переездом в дом Каттанео. Я даже не успела проникнуться атмосферой этого дома, поэтому мне не будет так трудно прощаться с ним.
Подойдя к шкафу, я вынимаю чемодан и складываю развешенную одежду, точнее пару платьев, три футболки и шорты, которые остались здесь. Все мои вещи валяются у Каттанео, но я ни за что не поеду их забирать.
Далее направляюсь в комнату Дома и делаю то же самое. С секретной комнаты выношу все документы, упаковываю компьютер и ноутбуки в коробки, а оружие и другие запрещенные вещи прячу вглубь чемодана с его одеждой. Почти за три часа мне удается сложить в четыре чемодана и пять коробок всю нашу недолгую жизнь в этом доме.
Я сажусь на диван, открываю телефон Диаза и пересматриваю снова и снова его послание для меня. Повторяю его слова о том, что мы сможем и мы справимся, и, кажется, сама начинаю в это верить.
Вверху экрана всплывает какая-то новостная реклама, и я смахиваю ее, но вместо этого она каким-то странным образом открывается. Я пытаюсь закрыть, нажимая на крестик в углу, но ничего не происходит. Решаю дождаться, может быть, она исчезнет так же, как и появилась. Но вместо рекламы какого-то приложения или сайта, после длительной загрузки на экране появляются кадры жуткой аварии, и парень в черном костюме с микрофоном у рта вещает всю информацию:
– Сегодня около полудня произошло страшное дорожно-транспортное происшествие с участием двух машин. По предварительным данным, в одной из машин находился владелец крупной алкогольной компании – Джеймс Каттанео и его сын. В результате аварии погибли два человека – Беатрис Стоун и Коннал Хьюз. Причины происшествия пока выясняются, но очевидцы сообщают, что одна из машин двигалась на высокой скорости. Подробности будут известны позже. Следите за выпусками наших новостей.
Я не замечаю, как начинаю сильнее сжимать телефон, и не помню, который раз перематываю видео на самое начало. Слушаю снова и снова имена и фамилии погибших.
Беатрис Стоун и Коннал Хьюз.
Беатрис и Коннал…
Коннал… Мой Дион…
Мой брат, которого я обрела несколько дней назад, мертв. Он погиб в аварии. Он погиб точно так же, как его хотели убрать девять лет назад. Его больше нет. Моего старшего брата спрятали в тот страшный черный пакет и погрузили в машину как ненужный мусор.
Сегодняшний день не собирается налаживаться. Каждая новость хуже предыдущей, а последние две – разрывают меня на части.
Два человека… два важных человека в моей жизни сегодня навсегда покинули ее. Они ушли, оставив после себя пустоту, которую невозможно заполнить. Ушли, разорвав последний кусочек, который уже никогда не заживет.
Слезы горят на щеках, будто пытаясь запечатлеть эту боль в моей памяти навсегда. Каждое слово, каждая буква их имен словно набатом отдается в моем разуме, не оставляя мне ни малейшего шанса на облегчение.
Все рушится.
Все летит в бездну, где нет ни надежды, ни утешения. Я держалась, я начала чувствовать, что справлюсь, но, кажется, больше – нет.
Сегодня я окончательно потерялась без возможности восстановления.
Глава 2
США, Нью-Йорк, Статен-Айленд, шесть месяцев назад
ТЕЯ
«Эван Стоун, мужчина, потерявший единственную дочь полгода назад, безвылазно проводит время в баре, утопая в литрах алкоголя до беспамятства. Он часто посещает кладбище, после чего возвращается в бар. Эван перестал принимать какое-либо участие в ведении бизнеса «D.A. Corporation». Если он не вернется к управлению компанией в скором времени, его партнеру придется взять на себя все управленческие обязанности. В отсутствии слаженной работы двух владельцев, «D.A. Corporation» может столкнуться с внутренними конфликтами и потерей стратегического направления. В конечном итоге, это может привести к финансовым потерям и ухудшению отношений с клиентами и инвесторами».
Эту новостную статью я читаю с экрана своего ноутбука, пока сижу в уютной кофейне недалеко от своей квартиры. Передо мной – отменный кусок гамбургера и охлажденный кофе без сахара.
Да, мои предпочтения в еде кардинально изменились. С того самого момента, когда моя жизнь достигла точки невозврата, я отказалась от сладкого и напитков, полных сахарной приторности.
Я больше не позволяю себе наслаждаться сладостями не потому, что это вредит моей фигуре и зубам, а потому, что это вызывает во мне дикую тошноту. Особенно я больше не могу терпеть мороженое с орехами и мятой.
Раньше сладкое помогало заглушить негатив, скрасить все плохое, пробудить хоть маленькие искорки радости, но, когда жизнь окончательно утратила последние яркие оттенки, я отказалась от всего, что приносило мне хотя бы крохотное удовольствие.
В день, когда Диаза похоронили, Эви погрузилась в бездну отчаяния, и, казалось, ничто не сможет ее оттуда вытащить. Решение увезти ее подальше от Лос-Анджелеса, от места, которое слишком больно напоминало ей о сыне, было одним из самых верных. Но уехали мы вдвоем.
Доминик сказал, что не может оставить свою работу, и я сейчас не об университете, откуда он уволился за несколько дней до нашего переезда. Работа в университете для него больше не представляла никакого интереса. По моей просьбе, он стер меня из всевозможных баз и теперь Галатеи Хилл не существует.
Вернемся к Эви. Моя названная тетя с невероятной решимостью настроена восстановиться и вернуться к жизни, что меня несказанно радует. Она прошла интенсивные курсы массажиста, желая изменить направление своей профессии. До этого она работала косметологом, а сейчас ее цель – помогать особенным детям улучшить их физическое состояние. И сегодня у нее итоговый экзамен, после успешно пройденной практики в одном из детских центров.
Пока ее нет, я тщательно изучаю последние новости из сферы бизнеса в различных интернет-источниках. Не потому, что я дико тащусь от этого, а скорее из-за необходимости быть в курсе всего происходящего.
Когда я уехала из города ангелов, я была уверена, что мое возмездие больше никогда не свершится, потому что я не желала иметь ничего общего с семьей Каттанео. В мои планы не входило ничего связанного с ними, особенно, со старшим сыном, который ярко показал свое отношение ко мне. Но я ошиблась. Снова…
Каждое утро я просыпаюсь в холодном поту после страшных снов, где чертов Хантер принимает облик того самого чудовища. Он вкалывает мне что-то, запирает в темной комнате и уходит, а потом возвращается, устрашающе смеется, насилует меня и надеется на «долго и счастливо».
Наивный. Никакого долго и счастливо у нас не может быть. Это попросту невозможно. Мы – два упертых человека, которые смотрят друг на друга, но вместо «нас» видят только себя.
Нет, я не надеваю на свою голову нимб, притворяясь невинным ангелочком. Это далеко не так. Но и съедать ложками дерьмо, которым меня угощают, я тоже не намереваюсь.
Как только я уехала, я получала сотни сообщений в социальной сети от Дженни, которая, как и я, живет в Нью-Йорке, но в районе Манхэттена, с одним из братьев – Мэддоксом. Я не хотела ее расстраивать своими проблемами, погружать во все это, поэтому отправила ей одно-единственное сообщение с извинениями, о том, что у меня все в порядке и я просто хочу побыть наедине с собой. А по причине того, что все мои «развлечения» не выходят за территорию квартиры и ближайшего кафе, то наши шансы пересечься где-то приравниваются к нулю.
За что я люблю эту девушку, так за ее понимание. На мое сообщение она ответила спустя двадцать одну секунду. Она написала: «Идиотка, наконец, ты ответила. Я люблю тебя. И если тебе нужно время на уединение с собой, то я все равно буду тебе писать каждый день. Если ты будешь читать мои сообщения, то я буду уверена в том, что ты еще жива. Надеюсь, что вскоре тебе станет легче, и мы сможем провести время вместе, наслаждаясь вкусненьким коктейлем в одном из дорогущих ресторанов Манхэттена. Естественно, ты угощаешь».
Она сдержала свое слово и писала мне каждый день, рассказывала о своих делах, о том, как круто им живется с Мэддоксом, об учебе на дизайнера, которая ей очень нравится. Но спустя месяц ее сообщения стали приходить реже, а спустя еще три – они совсем прекратились.
Да, я знаю, что я отвратительная подруга, и, в принципе, так себе человек. Мне не нужно быть первоклассным ясновидящим, чтобы предвидеть то, что, узнав, где я нахожусь, Дженни на радостях все расскажет Мэддоксу, который первым же делом поведает все Хантеру. Он ведь его брат. И если Хантер спросит Мэддокса обо мне, он выложил ему все, что известно, как было в тот раз, когда Дженни и я поехали развлекаться в клуб.
Хантер, к слову, через день после нашего исчезновения, приезжал в госпиталь к Диазу. Этой новостью меня «обрадовал» мистер Паркер, который поклялся на Библии, что сделал все так, как я просила его – сказал, что семьи Хилл больше здесь нет и никогда не будет.
Из интернета мне стало известно, что после аварии, из-за которой Джеймс Каттанео потерял способность передвигаться самостоятельно, должность генерального директора занял Хантер. Помнится, такой «потрясающий» подарок ему сделал отец в день помолвки с покойной Беатрис, но теперь, судя по всему, у него нет другого выхода, кроме как продолжать развивать бизнес собственноручно.
Я видела его на экране своего ноутбука каждый раз, когда искала новости о его семье, о работе, о компании. И на каждом фото/видео он выглядел так, словно его несколько раз переехала машина, переломала все его кости, которые сейчас болезненно срастаются. На одной из прямых трансляций, где он рассказывал о появлении какого-то алкогольного напитка в ассортименте их компании, я заметила, как его глаза светились усталостью и болью, но все же в голосе проскальзывали нотки холодной гордости.
Внешне он практически не изменился: такие же темные волосы, глаза шоколадного цвета с едва заметными морщинками под ними, пухлые губы, которые он всегда держит сжатыми в тонкую линию. Единственным ярко выраженным изменением на его лице стала прилично отросшая борода, которая скрывала четко очерченную линию подбородка и придавала ему вид некоторой зрелости в его-то двадцать пять лет.
Я буду идиоткой, если скажу, что не было и дня, чтобы я не скучала по нему. Скучала, безумно скучала по тому Хантеру, которым он был со мной на протяжении того, почти идеального, месяца. Но того Хантера, который запечатлелся в моей голове в нашу последнюю встречу – я ненавижу. И не факт, что мое отношение к нему когда-либо изменится.
Мои размышления развеиваются с приходом Эви, которая осторожно пробирается между столиками и присаживается на стул напротив меня.
– Эви, как все прошло? – спрашиваю я, вынимая наушник из уха и снимая очки, которые вынуждена носить из-за ухудшающегося зрения.
– Хорошо… – Она слегка изгибает уголки своих губ в подобии улыбки.
– Ну, не томи, мне нужны подробности, – говорю я, не отрывая взгляда от лица тети.
– Отлично. Я сдала экзамен! – Ее глаза светятся гордостью, когда она достает из рюкзака сертификат и протягивает его мне.
На документе указано, что она успешно завершила интенсивный курс и с этого момента может официально заниматься своей новой деятельностью.
– Вау! – вскрикиваю я и тут же прикрываю рот ладонью, увидев подтверждение ее слов на бумаге. – Эви, это потрясающе! Я поздравляю тебя! – Я вскакиваю со своего стула и несусь к тете с искренними объятиями. – Я так рада! Видишь, я тебе говорила, что учиться никогда не поздно.
– Это всеизвестная мудрость, Тея, так что не приписывай себе народные труды, – иронично отвечает Эви, покачивая головой.
– Надо срочно открыть окно, а то становится душновато, – говорю я, показав язык Эви, и сажусь обратно на стул. – Что теперь? Ты уже можешь выходить на работу? – спрашиваю я, обхватив ладонями щеки и внимательно уставившись на тетю.
– Как раз об этом… – задумчиво произносит она, укладывая ладони на край стола.
– Что-то не так? – обеспокоенно интересуюсь, чувствуя, что меня может ожидать весьма нерадостная новость.
– Не совсем… – она опускает взгляд на свои пальцы, которые перебирают край скатерти. – То, что я собираюсь сказать, тебе не понравится и, возможно, расстроит.
– Мне стоит попросить официанта принести нашатырь или подготовиться к легким ударам по моим щекам? – пытаюсь пошутить, желая убавить волнение Эви.
– Мистер Уэйн, мой куратор, сделал предложение, от которого невозможно отказаться. Поэтому я решила на три месяца отправиться с ним в Африку, чтобы поработать там с детьми, а после этого вернуться в Лос-Анджелес.
– Африка – это невероятно круто и здорово. А вот второй вариант… звучит очень сомнительно.
– Я готова, Тея. – Эви крепко сжимает мою руку, ее глаза блестят решимостью. – Мне хватило шести месяцев, чтобы понять это, но я возьму еще три, чтобы точно быть уверенной в том, что я готова вернуться. Я больше не могу быть вдали от Диаза, без возможности поговорить с ним, рассказать обо всем, что у нас происходит, и о том, что я продолжаю жить за нас двоих. Я страшно скучаю… По Доминику скучаю. По городу. По всему. Тот город – место, где я провела большую часть жизни, и сейчас, находясь здесь, я чувствую себя как в чужом мире. Мое место там. Рядом с Диазом.
– Эви…
– Нет, послушай, Тея, я в порядке, правда. Я не собираюсь делать с собой ничего необдуманного. Я хочу жить. Жить там, где мой дом, где покоится мой сын, – уверенно говорит тетя, продолжая поглаживать мою руку.
– Эви, я вообще-то собиралась поддержать тебя сразу после твоего «я готова», – улыбаясь, я откидываюсь на спинку стула и складываю руки на груди. – Но если ты намерена еще поуговаривать меня, то я полностью к твоим услугам.
– Не буду, ты ведь уже сдалась. – Она качает головой, а затем берет мою чашку с кофе и делает несколько глотков. – Как ты можешь пить эту гадость? Это ведь отвратительно горько, – скривив лицо, говорит Эви.
– Вообще-то это вкусно, – цокнув языком, я забираю напиток и залпом допиваю его.
– Лучше бы ты пила свой приторно-сладкий раф, – закатив глаза, говорит тетя, а затем ее лицо резко становится серьезным. – Что насчет тебя? Ты будешь продолжать работать репетитором здесь или поедешь со мной домой?
«Домой… У меня давно нет дома. И нет ни единого места, которое сможет его заменить. С одиннадцати лет я стала птицей с отрубленными крыльями, которая мечтает взлететь, но каждый раз падает обратно, разбиваясь об асфальт».
– Я подумаю об этом и к твоему возвращению из Африки, дам ответ на твой вопрос, договорились? – спрашиваю я, откидывая в дальний ящик своего сознания планы на этот город, чтобы не тревожить Эви.
– Конечно, – отвечает она, слегка поджав губы.
– Когда ты уезжаешь?
– Только не рычи на меня, но уже завтра утром. Поэтому мне нужно мчаться и собираться как ветер, чтобы потом на борту самолета не хвататься за голову, вспоминая о забытом зарядном устройстве или каком-то важном документе. Ты со мной?
– Еще недолго побуду здесь, у меня вот-вот начнется занятие с одним очень забавным парнем, который каждый урок просит меня перевести на китайский язык всевозможные матерные слова.
– Тебе, кажется, будет очень «весело». – Она закрывает ладонью рот, пряча улыбку. – Так, я тогда побежала.
– Не забудь покормить Себастьяна, – напоминаю я, когда она уже открывает двери.
– Конечно, – говорит она и машет рукой на прощание.
***
США, Лос-Анджелес, четыре месяца назад
Я схожу с трапа самолета в бурлящий ритм Лос-Анджелесского аэропорта. Направляясь к выходу, я чувствую себя героиней шпионского романа, пробираясь через море людей в зале. Их взгляды скользят по мне с таким интересом, словно под свой легкий черный плащ я надела не маленькое черное платье, а натянула латексный костюм для взрослых игр или обвязала свое тело шнуром с детонатором, который взорвется, если на меня не смотреть.
На вышеописанной одежде я решила не останавливаться, поэтому «слегка» преобразилась прежде, чем прилететь сюда: короткие, идеально гладкие черные волосы, солнцезащитные очки, яркая губная помада, говорящая громче любых слов. В общем, выгляжу как «черная» вдова, похоронившая во время отдыха на тропическом острове своего восьмидесятилетнего безумного богатого мужа.
Заехав в отель, в котором я заранее забронировала номер на имя Эддисон Лауд, оставляю чемодан и, перед выходом, поправляю частично съеденную помаду, которую я сгрызала со своих губ вместе с кожей, пока летела.
Не знаю почему, но я продолжаю пользоваться советом Хантера – на всю слушаю музыку в наушниках и думаю о чем-то приятном. Это помогает, но не всегда.
Например, сегодня, слушая новые треки Tommee Proffit, я в очередной раз задумалась о том, что же было бы со мной, если бы в ту ночь я не сбежала? Получилось ли между мной и Хантером что-то нормальное? И сколько бы не размышляла на эту тему, я всегда приходила к выводу: если бы в ту ночь ничего не произошло, то это случилось бы в другой раз.
Натянув на свое лицо потрясающую улыбку, которая в отражении зеркала совсем не выглядит искренней, я запираю двери и спускаюсь на первый этаж. Выхожу на улицу и направляюсь на поиски цветочного магазина.
Подойдя к нему, я вхожу и встречаю молодого парня-флориста, который упаковывает потрясающе красивый букет, состоящий из более чем сотни анемонов.
– Здравствуйте, – приветствую я, неотрывно рассматривая его работу. – Могу ли я приобрести такой букет, только в четном количестве?
– Здравствуйте. К сожалению, это последние анемоны в нашем ассортименте, но я могу предложить вам розы, гортензии, хризантемы или пионы. Как вы смотрите на это? – отвечает он, стараясь сохранять вежливость в голосе.
– Но у вас ведь за спиной есть еще, – киваю головой на стоящие в вазе цветы.
– Я не успел их добавить в этот букет, – говорит он, пожимая плечами. – Заказчик требовал все анемоны, которые есть в магазине.
– То есть…
Я не успеваю договорить, как дверь в цветочный магазин открывается и, обернувшись, я вижу его.
Тот самый Хантер, которого я не видела восемь месяцев. Мой взгляд застывает на нем, его холодная аура вмиг атакует меня, превращая в крошку на булочке. Я не могу оторваться от него, наблюдая за каждым изменением его эмоций, когда он рассматривает стоящие за стеклянной стеной цветы.
Он перебрасывает взгляд с одной вазы на другую, а потом поворачивается, позволяя мне лучше рассмотреть его лицо, спрятанное под маской холодности, а глаза – под темными очками.
Меня резко обдает холодом, затем бросает в жар, а после всех этих перепадов температуры, все, что я могу сделать – это нагло забраться под прилавочную стойку и умоляющим взглядом, со сложенными руками около лица, просить флориста не выдавать меня.
«То есть с Дженни и Мэддоксом, которые живут от меня приблизительно в двадцати пяти милях езды, я за все это время ни разу, даже случайно, не пересеклась. А стоило мне прибыть в Лос-Анджелес на сутки, зайти в первый попавшийся на пути цветочный магазин, и я сразу же сталкиваюсь с ним. Серьезно? Вселенная, у тебя «потрясающее» чувство юмора…»
Молодой парень отходит на приличное расстояние и смотрит на меня так, как будто я встала на колени не потому, что хочу спрятаться от неожиданного посетителя, а по причине того, что сейчас расстегну его ширинку и буду вытворять необдуманные действия с его членом.
Быстрым движением руки я достаю из своего кармана пару купюр, вкладываю в его карман и, кивнув в сторону выхода, жестами намекаю, что мне нужна помощь. Флорист, в свою очередь, непонимающе смотрит сначала на меня, а затем в сторону, где, вероятно, стоит Хантер, но ничего не говорит. Он возвращается к стойке и продолжает заниматься оформлением букета.
– Ханс, привет, – звучит настолько знакомый мне тембр голоса, что я готова