Школа. Никому не говори. Том 3
Глава 1.
Понедельник. До звонка на первый урок оставалось десять минут. Лыткина, пританцовывая от нетерпения, торчала у кабинета физики да ждала, когда подружки приготовятся к уроку и выйдут для разговора.
По пути в школу Близнюк, первая услышав про увиденное у старого кладбища, строго наказала, что стоит посовещаться сугубо в своей компании – с глазу на глаз.
– Ну, Катя, слушаем!.. Что там у тебя?! – недовольно кусала губы Тарасова.
– У меня бомба!!! – заговорщицки прошептала Лыткина, широко округлив густо накрашенные зелёные глаза.
– Давай шустрее! Скоро урок начнётся!
– Судя по тому, что мы выперлись из кабинета, это какая-то гадкая сплетня? – заподозрила Селиверстова.
– О, Викуль, поверь: это кое-что покруче! – хищно оскалилась Близнюк. – Давай, Катя! Порадуй нас!
– Короче, я в субботу ездила к бабуле и случайно увидела, как Поспелова гуляет у кладбища с Ибрагимовыми и их тусовкой!
– Врёшь!!! – охнули девицы разом. – Да ну нафиг!!!
– Тихо, блин, заткнитесь! – шикнула Близнюк, осмотревшись. – Дайте Катюше рассказать!
Дослушав сбивчивый монолог захлёбывавшейся от возбуждения Лыткиной, одноклассницы не могли скрыть изумления.
– Катя, а ты, случаем, не обгляделась?! – недоверчиво нахмурилась Света. – Мне слабо верится, что Поспелова общается с Ибрагимовыми…
– Я не слепая! Конечно, уверена! Знаешь, сколько я торчала и пялилась, а потом тихонько позади рулила, чтобы не спалили?!
– Да вкурила, блин! Просто это как кирпичом по башке: такое услышать! – отмахнулась Тарасова и резко заглохла из-за короткого тычка в бок от Юли.
Мимо четвёрки прошла быстрым шагом молчаливая Люба, даже не взглянув на сплетниц. Тихая, неулыбчивая и неприветливая.
– Ну вы, мля, позырьте – муха натуральная! Её Тим чморит, пацаны гноят, девки ржут! Кому сдалось с ней общаться?! Только какому-то ненормальному! – продолжила ворчать Тарасова, едва тихоня скрылась за дверью. – Кто такие Ибрагимовы – их знают не то что в школе, а в городе, мать вашу! И кто такая Поспелова?!
– Ну, Свет, ты утрируешь! – заметила Вика. – Поспелова симпатичная, даже красивая, просто тихая и безответная… Ой, Света, не закатывай глаза: это факт! Может, Степанченко и не любит её, но других-то это не касается. Остальные тупо не вмешиваются, предпочитая держаться подальше.
– Хочешь сказать, с ней общаться у нас хотят?!
– Я этого не говорила. Она и сама на контакт не идёт.
– Ай, Вика, поверь, и начинать не стоит! – состроила гримасу Лыткина. – Поспелова занудная. То ей нельзя, это нельзя! То мама не разрешает, а она боится. С ней общаться – лишить себя нормальных людей, слушать про хозяйство и книжки, натянуть мешок на голову и не выходить из хаты!
– Вот видишь, Катя! Ты-то знаешь, что она мымра серая! – опять включилась Тарасова. – О чём с ней тогда будут говорить близнецы, куда ходить? Ну реально как представляешь? Кто-нибудь видел хоть раз в их круге что-то похожее на нашу задротку? К Сэро девки тянутся, как наркоманы к конопле, а второй…
– Имир, – подсказала Юлиана. – Круглый отличник, спортсмен, комсомолец, примерный пай-мальчик, звезда школы, влажная мечта всех девочек, ах-ха-хах!.. Знаете что, зайки? Это всё понятно, но Катя увидела то, что увидела. И это шок-новость! Думаю, мы просто чего-то не знаем, не понимаем. Недооценили Поспелову – в тёмном омуте черти водятся. Фиг знает, зачем они возле кладбища лазили, будто мест больше нет… Говоришь, Катюш, там и другие из компашки были?
– Да. Вместе постоянно на дискаче. Не из нашей школы.
– Знаю Коробкина Дениса, – припомнила Близнюк. – Он из четвёртой. Смазливый такой пацан, высокий, светлый! Лучший друг Сэро. Мудак этот Денис редкий! Девочки плачут. Даже не знаю, от кого больше слёз: от Ибрагимова или от Коробкина.
– Говоришь, оба брата были, Кать?
– Да, да, да! Сколько повторять?!.. Имир ей помог перейти канаву, даже обнял, а Сэро потрогал её лицо! Они прямо общались, понимаешь?! Ржали, дурачились, как очень близкие друзья! И остальные с Поспеловой вели себя так же! Светик, поверь, я сама охренела!!!.. Чего морщишься?
– Просто я в школе ни разу не видела, чтобы Ибрагимовы и мыша болтали… Они вообще не пересекаются. Как-то недавно шла по коридору позади Сэро, а навстречу – Поспелова. Ничего не было: ни здрасьте, ни кивка или взгляда. Как чужие… Странно!
– Вот и я о том же думаю, девочки, – согласилась Юлиана. – Страннее некуда!
– А Виноградова знает? – поинтересовалась Селиверстова. – Чего уставились?!
– Зачем ей знать? – нахмурилась Близнюк. – Тем более от нас! Её парень – пусть сама и разбирается!
– Юль, мне кажется, так нельзя! Это не по-человечески. Надо сказать.
Раздалась трель звонка.
– Не дёргайтесь! Училки ещё нет. Объясню, Катя, почему стоит помалкивать. Мы не знаем, что конкретно у Ибрагимовых и Поспеловой за отношения. Она встречается с Имиром? Или – с Сэро? Или это дружба? Может, они шли могилы раскапывать да покойников грабить и не хотят, чтобы кто узнал! В школе ни фига не видно, правильно говорю? Значит, что-то здесь не так.
– Тем более Камилле надо знать! – встряла опять Лыткина, не желавшая прятать сенсацию.
– Хорошо, Катя, давай! Иди расскажи! Последствия тебе разгребать!
– Какие последствия?! – испугалась она.
– Такие, моя хорошая! Виноградова изо всех щелей свистит, что у неё с Сэро любовь-морковь! Жмётся с ним, сосётся, трётся возле 10 «Д», а он её даже не посвятил, что общается с Поспеловой! Где Виноградова была в субботу, а?!.. Почему не с близнецами и их тусой? Почему в тусе была Поспелова? А, Катюш?.. Думать за тебя кто должен?!
Лыткина, не понимая, моргала.
В замечательной четвёрке подруг была своя иерархия. И рыжая Катерина занимала в ней самое низкое место, непроизвольно служа собирателем сплетен, личной шестёркой Юлианы и её же цепной охранной собачкой – такой являлась негласная цена за право находиться среди трёх красивых статных ярких девчат, постоянных завсегдатаев дискотек и баров.
Близнюк, конечно же, была главной, ядром компании. Эффектная Юля, перейдя в № 7 из-за травли в № 1, лоск и манеры, приобретённые за прошлые годы учёбы в элитном богатом классе, не утратила, чем и отличалась от остальных из 10 «А». Девочка держала себя спокойно, гордо, степенно, как-то даже по-королевски. Это и привлекало Игната Картавцева: парнишка нутром чуял в Юльке того, кто побывал на дне, и одновременно видел недосягаемую красавицу, получив которую сразу можно стать уважаемым пацаном.
Юлиана всё своё нищее детство протаскалась по квартирам постоянно менявшихся маминых сожителей да по съёмным, самым дешёвым, хаткам – за что сполна хлебнула презрения и гадких насмешек от богатеньких одноклассников, росших в благополучных полных семьях. Потом мать нашла силы помириться с бывшей свекровью, родной Юлиной бабушкой, проживавшей в просторном доме, и у девочки наконец появилась собственная комната. Бабка – хоть и пустила их к себе, помогала деньгами и едой – была ещё той стервой и сполна выедала мозг чайной ложечкой и невестке, и внучке самыми разнообразными попрёками.
Близнюк мечтала уехать от бабушки как можно дальше, поэтому цеплялась к парням побогаче и изо всех сил старалась понравиться, угодить, стать ближе. Виноградова умудрилась ей перейти дорогу: сначала осудила, а потом дала затрещину. Да и где? При всём честном народе, на потеху всей старшей школе! Те парни-девятиклассники, что лицезрели Камилкину пощёчину, каждый раз, когда видели Юльку, не забывали нагло поскалить зубы.
«Я глотала хамство в первой школе, но унижать себя здесь никому не позволю! – размышляла Юля, слушая доклад Лыткиной на пути в школу. – Звезду Виноградову променяли на монашку Поспелову, ха! Отщепенка трётся со всеми дружбанами Сэро да контачится с братом, а Камилла пыль глотает! Надо приберечь новость для моего звёздного часа! Уж чтобы был взрыв так взрыв, помощнее атомного! Чтобы Виноградова кровавыми слезами сполна умылась!»
– Уверена, что правильно поняла увиденное? А если нет? А если всё же перепутала Ибрагимовых с похожими на них людьми?.. Кто Ибрагимовы в нашей школе, Катя, напомнить? У них орава кентов, крыша да поддержка зубастая! Оба наглые как со школотой, так и с преподами! Помнишь, как Имир грымзу Борисовну под себя подмял на раз-два? Знаешь хоть кого-то, кто умеет так же? Вот видишь! А Сэро, по-моему, вообще без тормозов и скорый на язык! Представляешь, что будет, если братья узнают, что это ты, Катенька, приписала им отношения с нашей чудачкой?
– С чего вдруг они узнают, что это я?! – усомнилась Лыткина, с испугом покосившись на Свету да Вику, что закатили глаза от её недалёкости.
– А ты думаешь, когда Камилла побежит разбираться насчёт Поспеловой, Сэро не поинтересуется, откуда она это взяла? Надеешься, что Виноградова не выдаст? Выберет твою шкуру вместо того, чтобы угодить лишний раз красавчику?.. Ага, жди, дурочка!
– Ибрагимовы воспримут новость минимум как оскорбление, и могут устроить тебе приятную жизнь и в школе, и в городе, – просветила Катю Света, заносчиво скривившись.
– Или пришьют тебе репутацию безмозглой курицы, – согласно кивнула Юлиана. – Короче, Катя, про увиденное в субботу никому не говори. Поняла?.. Или всё же хочешь променять нас на Виноградову?
– Ты что, Юля?! – выпучила зенки Лыткина. – Не хочу!
– Это нас всех касается, девочки! Во избежание проблем с близнецами, Поспелову, смотрите, не трогайте! Даже с чужих шуток не смейтесь! Мали ли, как может прилететь от Ибрагимовых и их впряги! Договорились?
– Конечно, Юльчик! Что за вопрос?! Катя, тебе-то дошло?
– Физичка идёт! – предупредила Вика, увидев степенно шагавшего педагога.
– Если хочешь действительно во всём разобраться, – прошептала Близнюк Лыткиной, входя в кабинет с бесновавшимся 10 «А», – лучше подкати к Поспеловой и выведай детали, прощупай почву. А потом мне расскажешь. Поняла?.. Вот и молодец! Тогда займись делом: наладь отношения с молчуньей, не теряй времени.
***
Весь урок физики Поспелова сидела и дёргалась: то хотелось почесаться, то плечом повести, то пригладить волосы – девочке казалось, что у её вида сзади что-то не так и это надо исправить. Люба интуитивно несколько раз оборачивалась и сталкивалась с наглыми, сверлившими её насквозь серо-синими глазами Тимофея, усевшегося аккурат позади.
«Глянь-ка! Зенки не отводит! Не прячет под пол, как раньше! – усмехался Степанченко, мстительно поедая взглядом обернувшуюся тихоню. – Ещё и пялится! Смелая стала!»
Неделю злившийся Тимон наблюдал за объектом своих преследований и близнецами. Никаких следов взаимоотношений! Поспелова вела себя в школе так же, как и раньше. Либо ходила одна, либо с Федотовой да Лаврентьевой, от остального коллектива держалась особняком, пряталась в тени, молчала и толком по сторонам не смотрела.
Имир то тусил с такими же звёздами просвещения, как и он сам, то торчал в компании дружного и весёлого 10 «Д», то балагурил среди школьных приятелей вместе с братом. Сэро оказывался на виду везде, сразу и всюду: в толпе верных ребят, насмешливо-обаятельный, перешучиваясь с кокетками, что крутились возле него юлой.
Как пересеклись пути молчаливой одиночки и двоих сливок школьного общества, Степанченко никак сообразить не мог. Сначала решил, что тихая Люба привлекла внимание бабника Сэро, оценившего высоко её хорошенькую внешность.
«Почему они в школе притворяются чужими? Поспелова, по идее, должна козырять знакомством с Сэро, как прыщавый поц – дорогой иномаркой, а не отмораживаться! Может, цыган парится и не хочет разглашать? Нафига он при мне тогда её тискал и на ушко сопел?!.. Всё не вяжется!»
Окончательно поставила Тимофея в тупик недавно случившаяся ситуация. Степанченко вечером шёл по обочине, когда путь перерезал резко остановившийся мотоцикл. С Коробкиным разговор был краткий, но ёмкий. Денис в жёсткой, сдержанной форме попросил Тима держаться от Поспеловой подальше и выразил надежду, что Любино настроение впредь из-за одноклассника портиться не будет. Тимон заверил серьёзно настроенного шатена, что прекрасно всё понял и недоразумений с его стороны более не последует.
«Переходить дорогу Коробкину себе дороже: ему челюсть сломать, руку или ногу ничего не стоит. Не зря «Бешеным» прозвали! Да и под ним половина ребят четвёртой школы, если не больше. С братвой той лучше не ссориться. Но почему он вступился за Поспелову, а не цыгане? Она пожаловалась ему? Почему не Ибрагимовым? Значит, курва встречается с Коробкиным, иначе зачем ему впрягаться? А что же в субботу на тротуаре тогда было? Сэро же дал понять, что Поспелова – его. Наигрался и кинул в лапы дружбану? Тёлками эти двое гавнюков любят меняться. Мля, хрень какая-то!.. Я что-то упускаю. Но что?»
Тимон размышлял, сверля взглядом впереди сидевшую Любу. Ему хотелось засунуть палец под защёлку её лифа, контуры которого проступали через трикотажную водолазку, и сильно сильно натянуть. Лиф бы расстегнулся, Поспелова вскочила бы, покраснела, попросилась на выход, а Степанченко с рядом сидевшим Матвеем Сысоевым от души громко бы поржал. Лучше теперь так не делать – вольное весёлое время злых шуток над ровесницей безвозвратно утекло.
«Раньше вообще не жаловалась, сахарная! Почему сейчас начала? Ежу понятно, что тебя бы рано или поздно какой-нибудь хрен заприметил. Но Ибрагимовы с Коробкиным, мать твою?!»
Женьке Пасечнику после выходки с Розой братва Ибрагимовых хорошо намяла бока, и побитый обиженный пацан через знакомых передал слившему его Тимону, чтобы тот на территории шестой школы свою рожу не показывал.
Тим покосился на соседа и друга Матвея, потом обернулся к позади сидевшему Илье Жванику и задорно подмигнул. Поставить в известность друзей о взаимоотношениях тихони с опасными парнями шатен не спешил. «Коробкин вёл речь только обо мне. Об Илюхе и Моте слова не было. Зачем лишать их возможности поглумиться над Любкой и порадовать меня? Если их набуцкают потом – я не при чём. Сделаю вид, что не в курсе был. Хватит и того, что еле отвертелся от вопросов после стычки в сортире! Чуть авторитет не уронил!.. Виноградова, курица, как поломойка последняя к этому козлу липнет, пока он с Поспеловой гуляет! Хотя плевать на неё – пусть стерва сама разбирается. Проблемы Камиллы не мои трудности. Можно лишь чуток перца подсыпать, чтобы нежная королева снежная Любонька не расслаблялась».
Урок закончился. Класс зашумел. Поспелова вскочила и начала собираться под пристальным липким взглядом Тимофея. По лицу её было видно, что она чувствует внимание ровесника, но отвечать взаимностью не собирается.
Степанченко от злости скривился, нахмурился: «Легко не отделаешься, дорогуша! Чёрт, может попробовать поговорить, домой проводить? Что знаешь обо мне и Сэро в прошлом? Что цыган знает про моё отношение к тебе? Сколько козырей у него на руках, а у тебя? Но ты же разговаривать не будешь – впрочем, как всегда. Я же нищеброд в твоих глазах, да? Будешь красивую моську при общении воротить и базарить сквозь зубы? Коза заевшаяся! Но то ли ещё будет, сучка?»
Тихоня поспешно выскочила за дверь. Тимофей встал, потянулся, забросил скромные принадлежности в ранец и вышел следом.
Глава 2.
Новый год подкрался незаметно. После окончания четверти Люба успела сбегать к Паше в гости, попрощаться с ним и Денисом (Коробкин повёз Овчинникова на зимние каникулы к отцу в Ейск и собирался остаться там вместе с другом), поесть с приятелями свежепожаренных гренок с чаем и посмотреть комедию с Джимом Керри. Близнецы уехали с матерью в Турцию и вернуться должны были только перед учёбой.
Девочка заранее набрала книг в библиотеке, чтобы не скучать. Немало чтива подкинули для разнообразия Паша и Имир. Будет чем на выходных заняться помимо домашней работы.
За три дня до первого января на Солнечном 27 началась подготовка к празднику. Люба вымыла дом, подмела ковры, постирала занавески, налепила несколько тазов пельменей впрок, разложила по трёхлитровым банкам из чана квашеную капусту, напекла пирожков с капустой, картошкой, вареньем и сухофруктами – в семье Поспеловых готовили большими объёмами про запас.
В последний день декабря Василий Михайлович с утра растопил баню, и к вечеру, хорошенько прогревшись и набравшись жару с паром, место для купания должно было быть готово. Баня была единственным местом, в котором Поспеловы приводили себя в порядок ровно раз в неделю.
Для Любы купание раз в семь дней доставляло неимоверные проблемы. С чистой головой она козыряла только два дня, а потом приходилось собирать волосы в прилизанный хвост, чтобы прикрыть неопрятность причёски. От ехидных одноклассниц это не укрывалось. Вертлявая Надя Лёвочкина с язвительно-показной заботливостью интересовалась при всех, почему тихоня не моется. Вика Селиверстова повелительно-учительским тоном спрашивала, зачем носить хвост, который совсем не идёт, и требовала снять резинку. Люба жутко стыдилась грязных волос и готова была от бесцеремонных комментариев провалиться.
Перед Сэро и его приятелями Поспелова ходить неопрятной не собиралась и повадилась втихую мыться в тазике в котельной, чтобы мать не унюхала подвоха и не устраивала раздражённо-назидательные лекции о менингите, о пользе грязных волос для здоровья, о защите от порчи, о совращении чистой причёской парней. На мамины постулаты после знакомства с Ибрагимовыми девочке стало совершенно наплевать – появление перед компанией неряхой было смерти подобно.
У Поспеловых в котельной была бесхозная и ненужная ванна. Без горячей-холодной воды и канализации.
– Мам, когда мы её подключим и будем купаться? – спросила дочь, мешая на небольшом колченогом столике, покрытом истёртой от времени клеёнкой, в десятилитровой кастрюле оливье.
– Когда-когда?.. Никогда, – отмахнулась сердито женщина. – Рядом с газовым котлом ванну подключать нельзя по технике безопасности!
– А нафига она тогда там стоит?.. Давайте в другое место перенесём и сделаем нормальную ванную комнату. Как у приличных людей! Как у Виноградовой и Лыткиной, как у Чумаков!
«Как у Дениса с Пашей. Почему-то в их малюсеньких домах место для ванны и унитаза нашли, а в нашей огромной фазенде – нет».
– Как-как?! – передразнила её мать. – Чего на других оглядываешься, как голодающая? Хочешь, чтоб из-за ванны весь дом в плесени был? Чтобы стены от сырости прогнили насквозь и разрушились? Ванна стоит впрок, дочка. Вырастешь, замуж выйдешь, деток нарожаешь и будешь пользоваться!
– Когда я вырасту, её либо тараканы съедят, либо она потрескается от пыли и времени! – парировала Люба словами Сэро. – От бани летняя кухня в плесени и копоти. Посмотри, мама, на потолок и стены! Здесь находиться страшно, не то что еду готовить и есть! Все испарения оседают на стенах. Пол мыть бесполезно – он вечно в земле, потому что между домом и пристройкой навеса нет, вся грязь прётся! Вот толку от мытья? Вчера час корячилась, землю с досок соскребала, а вы с отцом снова в калошах заперлись! Как будто половик не для вас постелили!
– Только о себе и думаешь, эгоистка! – попрекнула мать. – А о моих ногах кто будет думать?
Женщина задрала юбку и продемонстрировала ноги ниже колен в жутких чёрно-синих пятнах и уродливо вздувшихся узлах вен. Икры плотно обмотали кусками шерстяной материи.
– После стольких лет неподъёмного труда мёрзнут и болят! Обувь сниму, по холодному полу похожу, а потом выть от боли и лезть на стенку буду!
– Мам, мне жаль, но давай, чтобы кухню в свинарник не превращать, постелем половики…
– Не поможет, Люба! Сколько мучаюсь! Отопления-то нет. Кухонная печь избушку греет.
– Можешь тапочки купить. У всех, где я бывала в гостях, летние кухни опрятные и уютные – поселиться хочется, не то что готовить! Почему у нас копоть, плесень и грязь?
– Тапочки – не выход. Ноги-страдалицы ныть всё равно будут. У других кухни чистые, потому что за жизнь бездельники не трудились столько, сколько я на своём горбу вынесла! – разозлилась Григорьевна, обиженно вертясь на низкой скамейке. – У них есть время строить из себя чистюль. Что у модницы-мамашки Камиллы (сидит в конторе, бумажки перебирает), что у мерзкой мамки Лыткиной (школьный секретарь – ха, трудяга нашлась!) от безделья руки развязаны, вот и прихорашиваются, красоту наводят!
– Так я не говорю, что ты это будешь делать, мам! Могу сама следить за кухней, как и раньше, но мне хочется, чтобы ты и папа поддерживали порядок. Вам ведь не сложно?
– Поддерживать?!.. Дочь, я полумёртвая с работы прихожу! Сижу до глубокой ночи, всё перепроверяю за сволочами-станционниками, чтобы из-за их козней с ж/д не вылететь или, ещё хуже, в тюрьму не сесть да на твоём будущем крест не поставить! Кто зарабатывать будет?!.. Меня правдами-неправдами выжить стараются, в нос тыкают возрастом и пенсией! А как я уйду? Ты на шее камнем висишь! Школу не окончила, специальности нет, замуж не вышла! Что с дурёхой делать?! Ну хорошо, брошу работу и начну красоту поддерживать, как чёртова Нюра…
Люба поджала губы – сейчас начнётся! Тётя Нюра – пенсионерка – жила за чистоплюями Петуховыми одна в большом доме, доставшемся ей после смерти состоятельного мужа.
– Ишь, королевна! Волосы на старости лет накрутит, губы красной помадой обведёт, шёлковый платочек повяжет и цокает на каблучках с утра на рынок от безделья, когда порядочные люди на работу идут! И чего прошмандовке не цокать да юбкой по колено добрым людям не светить?! Икры-то красивые, не убитые! Я боюсь обувь тоньше или туже надеть, чтобы ноженьки, мученицы, не замёрзли и не опухли, юбкой до пяток варикоз прикрываю!
– Ты же сама по молодости ноги под удар подставляла и несерьёзно к ушибам относилась, когда врачи предупреждали… И тяжести вечно таскала…
– Мать виновата, конечно! Я могла бы, Люба, и по врачам таскаться, а работать за меня кто должен был?! Кто дом строил?! Я строила, чтоб тебе где жить было! А Нюра воспитателем в садике задницу грела! Не надсадилась за муженьком, большим начальником, потому что, хитрая лиса, замуж удачно вышла! Полдня посидела с детьми – и домой, чистоту блюсти, цветочки садить! Всё розами затыкала на клумбах от безделья! А пахала б, как я, за твоим размазней-отцом, то гавна б крепко хлебнула и нос напомаженный не задирала! Посмотри-ка: маникюр, каблучки, бигуди, одёжка модная! Пенсионерка, а хорохорится! Хорошо строить царицу-чистюлю за хозяином-мужем! А будь бы мамашки-модницы за твоим ленивым батькой, весь бы лоск давно слетел! И не до чистоты с розами – волосы бы рвали, чтоб семью прокормить да заработать!
Александра кипела от гнева и обиды. Женщины ухоженные, красивые, удачно вышедшие замуж вызывали у неё лютую ненависть, смешанную с презрением. Сколько себя девочка помнила, мать категорически осуждала в соратницах умение хорошо выглядеть и нравиться успешным состоятельным мужчинам, за которыми дамы оказывались как за каменной стеной и жили в удовольствие. «Это проституция, дочь! Ты должна уметь себя обеспечить и ни на чьей шее не висеть! Ничтожества, а не жёны! Домработницы убогие! Только волосы крутить и умеют!»
– Могла и ты не трудиться, мам. Построили бы средний домик и зажили припеваючи. Ты бы губы красила, ноги красивые показывала и розами бы всё усадила…
– Ишь как у зелёной легко! А как бы ты, моя хорошая, без видного дома в школе себя чувствовала, а? Гордиться-то нечем было! Пришлось бы учиться в шестой или четвертой, в кущерях, среди всяких там… Тьфу, господи! Сколько проживёшь – благодарить меня будешь!
– Я, мама, тебя строить не просила. И знаешь, может, мне в четвёртой и лучше бы было!
– Что несёшь, сумасшедшая?! Люба, ты ли это?! Или подменили? Моя дочь не может такое городить! Окстись! От Василия глупости набралась?!
Григорьевна пристально стала вглядываться в лицо школьнице. Люба отвернулась, приняла отстранённый вид. Спорить не было смысла.
– Батька всю жизнь на одном месте проработал. Образование бросил. Пил как проклятый. Слабый, хилый, здоровьем не вышел, только газетки да книжки читает! Ни зарплаты хорошей, ни шабашки – ничего в дом не притащил, как нормальные мужья. Хоть бы спёр где, как Петухов, так нет же – и на это не способен. Живу с чудом в перьях только ради детей и мучаюсь с бездельником, мучаюсь!
Дверь в кухню резко открылась. Вошёл Василий со стопкой дров. Отец брёвна для растопки банной печи припасал с лета с поразительной рачительностью: хватало на всё холодное время года.
Мама замолчала. Отец присел на старенькую крошечную скамейку у печной заслонки и принялся ворошить прогоревшие угли. Люба в тишине с тоской оглядела помещение.
Заслонка банной печи выходила в кухню. Печь грела баню и огромные чаны с водой для купания. В чаны Александра добавляла засушенные травы для лечения и очищения. Купалась семья либо стоя, либо сидя на табуретке, в огромных железных тазах (в тех самых, в которых Люба стирала): в одном мылились, в другом ополаскивались. Огрызок сливной трубы в стене у самого пола выходил на улицу и накрывался половой тряпкой, чтобы из отверстия не дуло холодом по распаренным ногам. Когда расплескавшаяся вода превращалась в озеро, тряпку убирали. Всё вытекало вон и стояло огромной мыльной лужей снаружи, потому что деваться воде было особо некуда.
Находиться подолгу в бане из-за влажного тяжёлого пара и удушающего жара было невозможно. Поспеловы купались, кутались в полотенца и одежду на летней кухне, а затем, красные и разомлевшие, бежали по открытому холодному двору (нередко под дождём и порывами злого ледяного ветра) в дом, чтобы очухаться после парилки да попить свежего чая с мёдом.
Копоть и сырость украшали летнюю кухню разводами черной плесени. Летом Люба стены белила, только без толку. Низенькие, вечно запотевшие окна, покрытые облупившейся синей краской, были заставлены хламом: ржавыми банками, битыми тарелками, обрывками газет, мотками растрёпанных веревок и прочей рухлядью. Мать запрещала выкидывать – авось пригодится.
Мыши подъели подгнивший пол по углам и прожрали лазы в изгаженной, проржавевшей насквозь газовой плите. Люба, каждый раз зажигая духовку, боялась, что ненароком поджарит нескольких замешкавшихся тварей.
Тараканы стали особым злом из-за неряшливости хозяев и содержавшейся в сараях животины. Ночью, если зайти в пристройку и включить свет, столкновение с черно-рыжим шевелящимся ковром было неизбежно. Не было ни раковины для мытья посуды, ни шкафов (чистые тарелки и чашки Люба складывала на столе). Вместо них – лишь полка для кастрюль да кран на ржавой трубе, торчавшей из пола. Под краном тусило ведро на табуретке. В ведре мыли посуду, еду, тряпку, руки. Вода расплёскивалась и стояла вонючей лужей у основания трубы, из-за чего та ржавела и протекала (отец течи латал резиной и проволочным жгутом).
Кухонный интерьер вызывал у Поспеловой тошноту и неприятие. «Что у Коробкина домик-малютка, что у Овчинникова. Там нашли место как для уборной с ванной, так и для опрятной уютной кухни. У Камиллы не кухня, а загляденье! У Кати Лыткиной из-за стола выползать не хочется: ни запаха прогорклого масла, ни жирных пятен, ни копоти на стенах. Нафиг нужен дворец, если в нём ничего для удобства и комфорта нет? Почему другие ребята живут иначе?» – сокрушалась тихоня.
– Люба, занеси тазы в баню, чтоб согрелись. Мать не любит холодное железо. – Василий Михайлович, вырвав дочь из раздумий, подкинул пару дровишек в печь. Отец любил топить; он сидел в одиночестве у огня на скамейке весь день и всё думал, думал.
Девочка огляделась. Она не заметила, что мать устала молчать и ушла.
– Ещё тряпкой трубу сливную заткни, чтоб жар не выходил. Да, забыл! Я доел последнюю краюху. Тётка в армянском ларьке говорит, что привоз навряд ли будет. Завод бастует, зарплаты людям не платят. Так что собирайся и иди в центр. Вдруг где в магазине булочка старенькая завалялась. А то Новый год без хлеба – как-то нехорошо! И быстрее давай. Пять вечера уже.
***
Тридцать первое декабря выдалось хмурым, мрачным и промозглым. Люба топала от магазина к магазину, отошла довольно далеко от центра, вглубь, в кварталы совершенно незнакомые. Всё тщетно – пустые полки.
Стемнело. Надеясь найти хоть полбуханки, тихоня всё брела и брела. «Ещё два магазина – и домой. И так полгорода обыскала. Вины моей нет – я сделала всё, что могла».
Впереди забрезжила вывеска небольшого семейного магазина. Люба в надежде ускорила шаг. Две пожилые женщины, шедшие позади, тоже. Подойдя к входной двери, бабушки резво и бесцеремонно отпихнули уставшую от долгой бесплотной ходьбы девочку и влетели вовнутрь. На полке тосковали три последних буханки.
– Давай одну – тебе, а две – мне! – крикнула одна из женщин.
– А может, мне одну отдадите?.. Всё-таки Новый год на дворе, – культурно попросила Люба.
– Нет, не отдам! Молодая ещё! Меньше будешь есть, стройнее останешься! – ехидно ответила матрона и резво забрала из рук продавца товар.
Поспелова от удивления не нашлась что ответить. «Правильно Сэро сказал: чёрт бы побрал этих бабок!» – с обидой подумала тихоня и вышла не солоно хлебавши вон.
Ночная пасмурная темнота покрыла городские улицы. Усталая Люба из-за редких фонарей брела в полутьме и разглядывала станицу.
Из открытых форточек несло запахами праздничной еды, алкоголя, выпечки, раздавался смех счастливых, довольных людей, готовых встречать Новый год и новую жизнь. Окна светились гирляндами, блестели мишурой, где-то на стёклах были наклеены вырезанные из бумаги снежинки, снеговики. Слабый порыв ветра приносил со дворов дымок от мангала с ароматом свежего сочного шашлыка, динамичную музыку, песни Верки Сердючки, гомон подвыпивших компаний.
На улицах царила пустота. Все, кто хотел, видимо, уже пришли-приехали к друзьям-родственникам и от души наслаждались вечером. Люба, представляя заставленные едой столы и радостные компании в чужих домах, чувствовала себя одинокой. Она не хотела возвращаться на Солнечный 27 – в пустой тоскливый безрадостный большой дом без гостей и без любви. В родном жилище тихоне было неуютно, плохо, и этот вечер исключением не являлся.
«Что сейчас делают близнецы в Турции? – Люба представила улыбающееся лукавое лицо Сэро и спокойно-строгое, с прищуром – Имира: – Конечно, веселятся! Они вообще грустить умеют?.. А Денис и Паша чем заняты? Гуляют по Ейску? Там в центре, наверно, красивый салют в полночь пустят! Город-то большой!» Школьница тепло улыбнулась и посерьёзнела. Не хочется домой, да ещё и без булки! Зря время потратила. Но надо возвращаться.
– Что, не нашла? – недовольно поморщившись, спросила Григорьевна едва вошедшую дочь.
– Нет нигде. Весь центр обошла, незнакомые районы облазила. Пусто. Многие магазины и ларьки вообще закрыты.
– С твоей расхлябанностью только за смертью посылать! Новый год без хлеба! Дожили! Как пюре, оливье и буженину есть? Праздник коту под хвост из-за нерасторопной неумехи!
Люба глянула на часы – 22:45. Баня уже была чуть тёплой. Вода ещё горячая в чанах – хорошо, на плите греть не придётся. На скамье чистых полотенец не было. Только использованные валялись в углу для стирки. Придётся опять переться в дом через мокрый грязный двор.
«Спать хочется». Укутанная в полотенце и халат, школьница устало упала в кресло. 23:40. Девочка покупалась быстро, но потом подолгу сидела в холодной кухне, не желая идти в дом. Если бы в пристройке были диван и отопление, то подросток с удовольствием встретила бы полночь там. Родители, насупленные, недовольные, смотрели телевизор, ожидая новогоднего концерта на ОРТ.
– Остались без хлеба в такую ночь! – разворчалась Александра. – А рынок и магазины заработают не раньше третьего января. Хуже нерасторопности только бесполезность!
– Брат приезжал? – перевела разговор десятиклассница.
– Нет, – стушевалась мать. – Завтра, наверное, сыночек приедет! Празднует в компании приличных людей.
– С хлебом, – съязвила Люба. – А Борис Иванович приходил?
– Да, приходил. Сидел целый час, новости рассказывал. Мы с Василём послушали.
– Что ж вы с папой его послушали, а хлеба не попросили?
– Да вот как-то не сообразили… Точно, надо было у Бори спросить!
– Надо было, – согласилась подросток, чувствуя, как её накрывает волна злости. – У Чумака булок десять про запас лежит. Он ведь хлеб сам печёт.
Григорьевне нечего было ответить на дельное замечание дочери. Женщина крякнула, смутившись, и, недовольно поджав губы, отвернулась к телевизору.
– Калитку закрыла? – поинтересовался отец. – А то хлопать будет, ветер подымается.
– Закрыла.
– В Новый год всякая шваль по дворам шастает в поисках наживы. Больше всего краж в праздники и случается, – занервничала Шура.
– А нам-то какое дело? Калитка закрывается на щеколду хлипкую. Ни замка на ключ, ни навесного, ни крепкой задвижки. Все соседи ходят как к себе домой. Заходи не хочу, бери не хочу. Я так понимаю, никого не волнует, обворуют нас или нет.
– Если вор захочет обокрасть, то обворует. Никакие замки не спасут.
– Тогда чего переживаешь за калитку, мама?.. Если никакие замки не спасут! Можно забор на металлолом сдать и жить без него.
– Что ты несёшь?!
– Ничего, мам. Просто заметила. Кто-нибудь ещё приходил с поздравлениями?
– Приходила эта… Помнишь её?.. Я ей горшок с геранью давала.
– Бабушка с Ленина?
– Да. Герань у неё сгнила. Она ругалась, что цветок погиб, потому что руки гнилые его дали! – возмутилась Григорьевна.
– В новогодний вечер ей было не стыдно дряни хозяевам наговорить, а потом несколько часов сидеть чаи пить, – поддержал жену Василий Михайлович.
– Кошмар какой! – шокировалась Люба. – Чёрт бы побрал этих бабок!
– Это ещё что за выражения?!.. Нельзя клясть пожилых! – одернула её Александра.
– А пожилым в канун праздника приходить в чужой дом клясть хозяев и жопу по несколько часов отирать на чужих харчах можно? Зачем вы её пустили и за стол посадили?
– А что, выгнать надо было?
– Взашей!
– Преклонный возраст выгнать?! Бог накажет! Да и как потом людям в глаза смотреть?!
– Ха! Чумак бы выгнал! И Бог бы его не наказал. И в глаза бы Борису Ивановичу смотреть никто не перестал. Все могут, а вы – нет!
– Люба, какая муха тебя укусила?!
– Какая?.. Я с пяти вечера до одиннадцати ночи топталась по городу в поисках булки, пока вы сидели пили чаи с Чумаком и полоумной бабкой, даже не додумавшись попросить хлеба!
– Ой, ты посмотри-ка! – отмахнулась мама. – С тебя не убыло! Если б ты озаботилась хлебом вчера или сегодня с утра, проблемы бы не было. Устроила с моря погоду! Я и Василь работаем с утра до ночи, можем сегодня и дома посидеть, пока ты бегаешь. Надсадилась она! И это твоя дочерняя благодарность за наш труд?! Мы оба уже на пенсии, только ради тебя работаем!
– Так не работайте. Я вас об этом не просила.
– Ты бы, что ли, заработала и нас с отцом прокормила?.. Работалка не выросла! Какая может быть работа у безалаберной лентяйки? Никакой в доме пользы нет толком!
– А от тебя есть? – парировала дочь.
– Люба! – грозно насупив брови, проговорила Александра Григорьевна, наклонившись с окаменевшим лицом. – Заболталась, подруга! Где язык распускать научилась?! Кто позволял хамить матери?! Щас быстро помело поганое покороче завяжу, да надолго! Посмотри-ка! Рот раззявила! Ремнём быстро горб перепоясаю! Не заставляй грех брать на душу в святой праздник!
– Замолчите обе! – рявкнул отец. – Ельцин говорит. Люба, подойди и сделай погромче!.. Ну вот, всё прослушали!
Никто за перепалкой не заметил, как президент начал поздравлять россиян. Люба замолчала и невидящими глазами посмотрела на экран. Ей было всё равно, что говорил лидер её страны. Куранты пробили полночь. За окнами послышался треск фейерверков и петард. Начался «Голубой огонёк»: жизнерадостные румяные лица артистов лучились благодатью. Мама вышла и зашла вновь в зал.
– Ну что ж, семья, с Наступившим! Вот, Люба, подарок, – женщина говорила хмуро, тяжело, будто не хотела находиться на Солнечном 27 в компании мужа и дочери. – На что денег хватило.
В руках матери были дешёвые вязаные фабричные перчатки.
– Это тебе, родная. Носи на здоровье. После того что ты наговорила, само собой, не стоило и этого дарить, но не важно. Держи! Ну, возьми же!
– Не хочу, – отрезала тихоня. – Раз не стоило дарить, так и не дари, мама. Не больно-то и надо!
Григорьевна, оглушённая, замолчала. Годами накопленный стресс, подавляемый из последних сил, неудовлетворённость жизнью, непрожитые обиды, несбывшиеся мечты и желания – всё скопом навалилось на пожилую женщину после грубого ответа подростка, девочки, не позволявшей огрызаться, и взорвалось, словно вулкан.
– Господи боже мой, вот дрянь я вырастила, а! Какая скотина! За что такое наказание, господи?! – женщина охнула, закрыла лицо руками и, глубоко всхлипывая, истошно зарыдала. – Поила, кормила, куска лишнего не доедала, чтобы последняя наглая тварь попрекнула меня моим же подарком! Ничтожество ослиное! Свинья неблагодарная! Глаза твои бесстыжие! У всех дети как дети, а у меня мразь треклятая растёт! За что ты меня так наказал?! Вырастить паршивого полудурка кусок! Что лупишься бараньими глазами, дубина стоеросовая?! У-у-у, скотинушка!!!
Перепуганная Люба огорошенно смотрела на волком вывшую мать, что билась в истерике, заламывала руки и захлёбывалась в собственных слезах. В зале повисла жуткая тишина. По телевизору пел мажорную песню беззаботный Валерий Леонтьев. Певца на экране осыпали блёстками и мишурой, гости широко улыбались и пили шампанское.
– Да лучше бы я грех на душу взяла и в поганом зародыше удушила ублюдка, чем на свет подлую хамку родила! Ты не дочь, нет! Не может бесчеловечная гнида быть дочерью! Бесполезная ты дешёвка! Какой от волчьего подкидыша прок в доме?! Проститутки кусок! Воспитываешь её, воспитываешь, а всё равно гадина ленивая под забором как последняя лярва сдохнет! Ни чести в тебе, ни достоинства, ни красоты, ни ума – ничего! Ты позор на мою голову! У всех родителей в классе девочки – умницы, красавицы, любо-дорого глядеть! Одна ты как репей подколодный, как паразит по миру болтаешься! Ни рожи ни кожи, глиста кладбищенская! Люди не дураки, всё видят! Паскудная мразь растёт! Никому без меня не нужна будешь, лохудра, пугало огородное! Никто тупорылую дубину замуж не позовёт! Будешь свой век с матерью доживать, дармоедина, подстилки кусок! И подарок ты этот не заслужила, сволочь! У-у-у-у, ссыкуха!!!
Александра, плача навзрыд, вскочила с дивана, побежала в гостиную, вернулась с ножницами и с остервенением покромсала несчастные перчатки на куски. Плохо управляемые ножницы тряслись в её руках. Изуродованный новогодний подарок с презрением был брошен на пол.
Школьница оторопело молчала, боясь даже пошевелиться. С улицы послышались радостные вопли праздновавших соседей.
– Правильно невестка говорила, что в дурке твоё место! По тебе тюрьма плачет! Ничего хорошего из ирода вырасти не может! Ни к чему не пригодна, морда козья! Зачем я выродка косорукого родила?! Кретинки кусок!
Мама наконец замолчала. Лишь продолжила громко, исступлённо рыдать, закрыв лицо руками.
– Да, хорош праздник! – медленно заговорил Василий Михайлович. – Не стыдно дубинушке? Довела мать! Кровопийца малохольная. Спасибо, доченька, за праздник. Говорят, как встретишь Новый год, так его и проведёшь. Вот пусть тебе всё, что сделала матери, во сто крат злом обернётся. Что посеешь, то и пожнёшь. Не было дочери, и ты не дочь.
– Не дочь она мне! Не дочь! – выкрикнула следом Григорьевна и ещё сильнее разрыдалась.
Убитая словами, бледная, без единой кровинки, тихоня встала с кресла и ушла в комнату. Лёжа на кровати в темноте, она ещё долго слушала сквозь стену всхлипы и причитания товарного кассира, низкий голос отца, пытавшегося успокоить жену, бабахи новогодних ракет и выкрики счастливых пьяных гуляк.
Глава 3.
«Как же было хорошо!» – школьница приоткрыла глаза 1 января после безмятежной ночной дремоты. Проснувшееся сознание участливо припомнило всё, что случилось в Новогоднюю ночь, и подросток ощутила прилив отравляющего, гадкого разочарования.
«Не хочу просыпаться! Хочу снова уснуть! Навсегда! Ну пожалуйста!!!» – десятиклассница свернулась калачиком под тяжёлым ватным одеялом и плотно закрыла веки, желая обратно погрузиться в глубокую дрёму. Но не судьба. Панцирная сетка заскрипела под периной, напоминая, что пора вставать. Люба позволила себе ещё часик поворочаться в постели, а потом нехотя, с душным горьким чувством встала в новый день нового года.
В доме царила донельзя враждебная атмосфера. Родители держались сообща, особняком, не здоровались и с глубочайшим отчуждением игнорировали провинившуюся дочь. На лицах матери и отца отпечатком ложилась ненависть, едва Люба появлялась в поле их зрения.
Непримиримой враждой и лютой ненавистью Солнечный 27 оказался пропитан практически на все новогодние каникулы. Родители бойкотировали дочь, делали вид, что она в доме – чужеродный элемент, не имеющий права не то что на добрый взгляд, даже на перемещение в стенах родных пенат. Взрослые постоянно совещались, недобро шушукались, вычеркнув напрочь ребёнка как из жизни, так и как факт самого существования. Тихоня хоть за юные годы и привыкла к наказывающему поведению от предков, но именно эта ссора выбила её напрочь из колеи.
Шурик за две недели каникул с поздравлениями к родителям так и не приехал. Люба этому искренне радовалась: она боялась представить, как мать будет жалиться на поганую дочь любимому старшему сыну, чтобы получить сочувствие и поддержку. Девочка страдала, мучилась от вины и чувствовала себя неимоверно одинокой. Она завидовала по-чёрному своему брату, Варе Илютиной, Тимону и многим другим. Всем тем, у кого были друзья, кому было куда пойти, согреться, излить душу. Кто не был так бесконечно одинок, как пятнадцатилетний подросток с Солнечного 27. Всё, что имелось, – это комната, книги и два окна, в которые она глазела на серые кубанские будни.
«Хорошо, что туалет на улице! Не нужно проходить гостиную и пересекаться с кирпичными физиономиями предков!» – радовалась тихоня домашнему неустройству впервые в жизни. Время покушать старшеклассница старалась выбирать тогда, когда родители уходили либо в летнюю кухню, либо на улицу, либо – если вариантов посидеть в гостиной одной не было – накладывала еду в тарелку и уносила к себе. Подросток обнаружила, что бойкот бойкотом, но мыть грязную посуду так и осталось её обязанностью. Сначала из чувства вины школьница перемывала гору за всей семьёй. А потом решила, что раз она в доме враг № 1, значит, и посуду вражеские руки должны мыть только за собой, как и убирать ровно свою комнату, ну и готовить только на себя, разумеется.
Несчастные перчатки, искромсанные нервной материнской рукой, так и валялись одиноко на полу в зале, пока Люба их по-тихому не подняла и не унесла к себе. «Бедняжки! За что же вам так досталось? – размышляла она, поглаживая испорченную вещь. – Лежали на рынке, никого не трогали, пока вас не купили и не принесли сюда. А потом ни за что изуродовали. Не пришло вам счастья быть полезными. Порезали, изувечили, чтобы вы очутились в мусорке раньше, чем жить начали. Ну ничего! Я это исправлю».
Люба зашила и примерила. Теперь перчатки, все в шрамах, где-то бугристые, где-то перекошенные, выглядели как вещь из гардероба самого Франкенштейна. Тихоня полюбовалась и спрятала залатанные рукавички в карман школьной куртки.
Один раз мать всё же обратилась к подростку сквозь зубы, чтобы узнать, куда делись два бутылька с лекарством из нижнего ящика письменного стола отца.
– Я их выбросила. Они были давным-давно просрочены.
Мгновенно озверев, Александра Григорьевна влепила дочери с размаху довольно болезненную пощёчину.
– Клешни твои поганые только и могут, что портить да выбрасывать, скотина ты треклятая!
Школьница, погладив ударенную щёку, в неприятном недоумении вновь спряталась в своей комнате.
В этот же день на Солнечный заявилась двоюродная сестра Лена, просидевшая с родителями в зале больше полудня. В комнату к изгнанной из семейного круга Любе родственница зашла лишь для того, чтобы передать просьбу:
– Тётя Шура хочет, чтоб ты сходила к Таисии Фёдоровне и отнесла ей от всей семьи гостинцы.
– А она сама сходить к любимой подруге не желает? – ехидно поинтересовалась она в ответ.
Лена вышла, но вскоре вернулась.
– Мать говорит, что в твоей лени и бестолковости даже не сомневалась. Ну, тётка ещё много чего наговорила… Только не проси повторять!
– Не стоит. Наизусть знаю. Пусть не переживает! Ленивая дочка сходит.
– Хочешь, компанию составлю?
– Нет. Развлекайся здесь. Будет кому кучу пирожков доесть. С собой обязательно возьми побольше. И кусок буженины.
Подраконила подросток маму лишь из вредности и обиды. Такой шанс выпал за две недели: пропасть из душного родного дома в гостях у доброй бабы Таси на целый день! Это дорогого стоило! «Ничего, скоро школа. Увижу братьев, к Паше в гости схожу! Может, Ден меня покатает!»
Таисия Фёдоровна девочке неимоверно обрадовалась. Всё так же было чисто в побеленной, опрятной до скрипа малюсенькой низенькой летней кухне. Всё так же тикало множество старинных часов в тишине зала, покрытого шерстяными коврами. Пожилая женщина и старшеклассница долго душевно болтали. А потом Любу, измученную родительской ненавистью, согревшуюся в искренней душевности бабы Таси, прорвало. Поспелова неожиданно громко разрыдалась.
Воцерковлённая старушка не на шутку перепугалась. Десятиклассница, всхлипывая и постанывая, пересказала новогодний инцидент.
– Ох, нехорошо получилось! – покачала головой женщина. – Сколько жестоких слов! А ведь зло никогда не забывается. Добро стирается из памяти, а злоба впивается в душу и оставляет незаживающие раны. Жаль мне тебя, доченька. Но родители скоро отойдут и снова пригреют. Они любят, просто запутались…
– Нет! – выкрикнула рыдающая тихоня. – Любили бы меня родители, никогда бы такого не наговорили! Разве так любят, бабуля? Я обидные слова не в первый раз слышу! Хотите, наизусть перескажу? Нигде я не нужна: ни дома, ни в школе – никому. Ни одного человека не знаю, кто бы сказал, что я хорошая, красивая, любимая! Только и слышу: бесполезный урод, дерьма кусок… Везде отталкивают, гонят как паршивую собаку, попрекают! В школе шарахаются, как от заразы, дружить брезгуют, даже не здороваются! Что я за человек такой? Зачем живу? Зачем родилась?.. Вот мама говорит, что лучше б аборт сделала, и я с ней согласна! К чему рожать, если ребёнок ещё на свет не появился, а ты уже его ненавидишь? Почему я живу и мучаюсь?! Не хочу так! Вообще жить не хочу! Для чего это нужно?! Хватит, надоело!
Люба всхлипнула последний раз и замолчала, насупившись, сурово сдавив челюсти. Кисти рук её сжались в кулачки, костяшки пальцев побелели. С лица ушёл румянец, оставив мёртвую белизну и синеватые, будто подсохшие, губы.
«Ох, нехорошо! Боже Милостивый!» – переполошилась набожная Таисия Фёдоровна, наблюдая за ребёнком. В подростке проступили признаки той непреодолимой решимости, когда человек, доведённый до грани, готов отказаться от самого ценного, что у него есть.
– Легко, солнышко, не хотеть жить. А ты, наоборот, звёздочка моя, попробуй жить не для родителей, не для одноклассников, не для других людей, а для себя.
– Не хочу для себя жить! Зачем оно мне надо? Почему меня все ненавидят? Как будто пришла в этот мир, чтобы меня пинали и гнали! Для чего такая тоска лютая?!
– Бог милостив. Если бы Всевышний хотел, ты бы не родилась или умерла. Как твоя сестра.
– Как Лена? – тихоня подняла на старушку заплаканные красные глаза.
– Да. Лена выполнила предназначение, и Бог её забрал.
– Какое, интересно, у неё было предназначение?
– Одному Богу известно, доченька! Может, научить родителей чему-то важному, ценному. Возможно, они усвоили урок Судьбы. А, возможно, и нет. Потом Владыка тебя послал в наш Мир. Мама, конечно, думает, что это она постаралась. Выносила, родила, выкормила… В этом есть доля правды. Но присутствует в твоём появлении на свет и Божья рука! Ты здесь нужна.
– Для чего?
– Это ты сама должна понять, усвоив все уроки, которые преподносит Судьба. А насчёт людей… Ну что я могу сказать, золотко? О любви, доброте говорят все. А вот делать, чувствовать и уж тем более дарить другим могут единицы из нас. Может, и хорошо, что ты хлебнула и увидела столько плохого. Знаешь теперь, что у зла и нет лица, и одновременно есть – в людях, в каждом из нас. А одноклассники… Люба, они всего лишь глупые дети! Пройдёт время, много времени, и ты будешь вспоминать о школе с лёгкой усмешкой, а не с печалью.
– Я так не думаю!
– А здесь и думать нечего. Оно того не стоит, родная. И люди твоих мыслей, поверь, совсем не стоят. Легко, деточка, не хотеть жить из-за чужой неприязни и злых слов. А ты, Люба, живи не для, а вопреки. Назло. Наперекор. Чтобы не надеялись тебя легко сломать и использовать. Договорились?
Таисия Фёдоровна крепко обняла подростка и заглянула ей своими чёрными пушистыми глазами прямо в душу. Люба, ещё раз всхлипнув, нашла силы улыбнуться старушке в ответ. Пожилая женщина с удовлетворением поняла, что всё сказанное ею достигло цели.
– Всё проходит, крошечка! И это пройдёт, поверь. Я, старая, хорошо знаю. Правда на века. Обещаешь жить вопреки?
– Обещаю! – кивнув, улыбнулась школьница.
Успокоившись вконец, десятиклассница, выйдя поздним вечером из уютного домика Таисии, глубоко вдохнула холодный сырой воздух зимней кубанской погоды. Получив в гостях отдушину, необходимую для успокоения мечущегося сердечка, Поспелова подставила порыву резкого свежего ветра заплаканное лицо и осознала – остро, сильно, до оскомины – как она всех, кто её посмел когда-то обидеть, искренне люто ненавидит.
***
Люба окончательно приняла условия бойкота на Солнечном 27. Готовила, убирала, стирала и мыла лишь только за и для себя. К родительским горам тарелок и грязных вещей она не прикасалась. Всё наготовленное впрок на праздники к последним денькам каникул постепенно съелось.
«Нужно зарабатывать самой, чтобы от родаков не зависеть. Можно забрать документы из школы и поступить в техникум или ПТУ, чтобы мама вконец взбеленилась. Уехать подальше, например, в Краснодар. Но это я смогу сделать только летом. И, опять же, нужны деньги. Где достать столько денег?! Боже, как же страшно-то!»
В субботу впервые в новом году в её комнату зашла Александра Григорьевна и заговорила. Правда, сквозь зубы и без тени улыбки на лице.
– На рынок со мной сходишь?
– Схожу. – Люба оторвалась от книги. То, что мама пришла сама, означало начало примирения.
– Собирайся.
Весь путь до рынка мать и дочь шли молча. Школьница не собиралась разговаривать. Молчать она умела, да и ей всегда находилось о чём подумать. Александра же упорно держала язык за зубами из сохранения гордости, привыкнув, что вечно виноватая дочь, как раньше, ягнёночком заглядывая в глаза, начнёт добродушно болтать – они помирятся и всё будет по-прежнему. Только Люба уже не была прежней и так не считала. Она хотела искренних извинений, после которых бы попросила прощения сама, но прекрасно знала, что их не последует. Мама никогда не извинялась. А ребёнку надоело идти на сближение первой.
Городской базар располагался в центре города, облепив палатками местную реку, как комарами, с двух сторон. На первом берегу расплодился, словно грибы после обильного дождя, вещевой рынок, создавая на полдня (особенно в выходные) целый палаточный городок, правильной формы, с мини-улочками, на которых палатки стояли лицом друг к другу, пестря товаром на любой цвет, размер и вкус.
Поспеловы вступили в ряды плывшей между торговых точек праздной толпы. Десятиклассница крутилась, выхватывая взглядом то в одной палатке, то в другой интересные вещи. «Нечего пялиться! Мама ничего не купит!» – расстроилась она, но разглядывать обновки не перестала.
– Любушка! Постой! Иди сюда! – окликнула родительница. – Смотри, я тебе кофточку шикарную присмотрела!
«Блин, ну как всегда – бабья прелесть! – скривилась Люба, едва увидев длинную закрытую объёмную серую кофту из пушистой шерсти, расшитую бисером. – Сэро опять оборжётся!»
– Александра Григорьевна, ну что вы! Это не для молоденькой девчушки вещь, а для Вас, – улыбнувшись, тактично заметила торговка. – Школьницы в таком не ходят. У них своя мода. Стоит ли дочку в неудобное положение перед ровесниками ставить?
Люба выдохнула: «Хоть кто-то меня понял!»
– Зато спина закрыта! И грудь. Не простудится!
– Ой, да ладно Вам, Александра Григорьевна! В школу сходите да молодёжи это расскажите! Заодно посмотрите, как они Вас послушают! – рассмеялась хозяйка палатки. – Зачем же совсем юную девочку, только начавшую жить, в бабу взрослую рядить? Красоту портить! Согласна, Люба?
– Э-э-э-э… Ну да. Вы правы. – Тихоня удивлённо посмотрела на торговку, которую видела впервые и точно знакома не была.
Женщина, поняв причину удивления, улыбнулась.
– Мои дети с тобой в одной школе учатся. В 10 «Д». Мальчики-близнецы. Ибрагимовы. Сэро и Имир. Знаешь их?
От неожиданности услышанного кровь прилила к Любиному лицу. Уши загорелись алым пламенем. Десятиклассница, раскрыв рот, вытаращила глаза: «Ни за что бы не подумала, что передо мной их мама!» Не так себе Поспелова представляла родительницу Ибрагимовых, совсем не так.
В приятной полноватой женщине, на Любин взгляд, не было ничего цыганского. Синие глаза. Невысокая. Немного смуглая кожа. Круглое миловидное лицо. Современная и ухоженная дама. Макияж, маникюр – всё при ней. На ногах – дорогие, качественные, из кофейной кожи, полуботинки на среднем каблуке. Зауженная юбка из светлой джинсовой ткани застёгивалась на железные пуговицы от верха до низа и доходила лишь до середины ног, демонстрируя окружающим качественный, плотный, совсем не дешёвый капрон. Верх – приталенная шубка из короткого кремового меха. Длинный прямой пепельный волос подвязан в тугой конский хвост. Голову вместо платка элегантно опоясывал тонкий кашемировый шарф цвета увядшей розы. Лала, видя, как её разглядывают, скромно опустила умные внимательные глаза и чуть улыбнулась.
– Они на Вас совсем не похожи! – не удержавшись от шока, выпалила девочка.
– Совсем не похожи, точно! – согласилась торговка, нежно прищурившись и слегка качнув головой; длинные золотые серёжки в ушах чуть дрогнули. – Мальчики мои – вылитый Алмаз. Особенно Сэро – он даже шальным нравом в папку пошёл! Мою внешность только Роза взяла. Остальные детки смешали нас обоих.
– Да, у вас большая семья, хорошая! – вставила Шура Поспелова, не обратив никакого внимания на реакцию Любы, потому что не могла оторваться от злосчастной серой кофты. – И всё равно, дочь, примерь! Вдруг пойдёт к лицу!
Тихоня поба�