Остров посреди мая или храм над обрывом
Дверь в купе тихо открылась, и яркий луч утреннего майского солнца ослепил меня.
– А-а, вы уже проснулись? – спросила с дежурной улыбкой проводница. – Доброе утро! Через час мы прибываем на конечный, так сказать, пункт нашего маршрута. Вы вчера от оплаченного ужина отказались, а с завтраком как?
– Пожалуй, чай я выпью с бутербродом, – щурясь на яркий свет, ответил я. – Если, конечно, это входит в стоимость билета – так уж и быть…
Проводница кивнула головой и зашла в купе СВ, в котором после Зеленого Дола, где мой попутчик вышел, я ехал совершенно один. Женщина потянулась за подносом, на котором стояли пустой стакан и сахарница, но, к счастью, не успела его взять: поезд как-то странно дернулся и очень резко стал тормозить. Проводница охнула и упала на пустое место напротив, при этом вполне ощутимо стукнувшись затылком о стенку купе. Я и сам спросонья не успел сгруппироваться и суть не свалился на пол, и лишь упершись плечом о край столик, удержался на диване.
– Вроде бы не должно быть больше остановок до Йошкар-Олы или же я ошибаюсь? – спросил я, обращаясь к проводнице, когда скрип тормозов прекратился и поезд остановился.
– Да, так и есть, – растеряно ответила она, поправляя свою прическу и глядя на меня через зеркало. – Сейчас попробую узнать, что там случилось – мне самой интересно. Впрочем, сперва я вам принесу ваш завтрак…
Проводница вернулась минут через пять и со слегка растерянным видом сообщила довольно громко, что локомотив нашего поезда сломался, и состав наш будет теперь стоять неопределенное время, пока не найдется другой тепловоз.
– То есть как это – «сломался»?! – послышался насмешливо-недовольный женский голос из коридора. – Интересное дело! Я пятьдесят лет езжу на этом поезде, и никогда такого не было. Было вот, помню, в восемьдесят втором, как раз сразу после смерти Брежнева, опоздали на пятьдесят минут, но там причины были не в поломке локомотива…
– Пожалуйста, все претензии не ко мне, – с таким же тоном перебила пожилую пассажирку проводница, выглянув в коридор. – Я же не начальник депо, где проверяют технику и даже не начальник поезда. Если хотите, могу только чаем угостить вот. Не желаете?
Я не спеша позавтракал и улегся на свое место лицом к окну, задумчиво уткнувшись взглядом на освещенную утренним солнцем стволы высоких мачтовых сосен. Как ни странно, а, может, и закономерно, – мне было даже в некоторой степени забавно то, что мы застряли в часе езды от конечной станции: почти все так же, как и в моей жизни… В данный момент я так сильно вымотался и устал, что даже вынужденная пауза абсолютного покоя посреди леса – это просто награда…
Невольно я мысленно переместился во времени на четырнадцать лет назад. Мне тогда – Боже мой! – было тридцать пять лет всего, но я уже был начальником конструкторского бюро одного из НИИ Министерства обороны, который занимался разработкой различных электронных узлов для Ракетных войск стратегического назначения и для войск ПВО. В начале нулевых работа в нашем институте шла, мягко говоря, ни шатко, ни валко. Вроде бы что-то придумывали, но дальше разработок в целом ничего не продвигалось. Да и специалистов хороших оставалось все меньше и меньше, – я и сам уже для себя в какой-то момент решил было уйти на «вольные хлеба», но не успел…
Помню как сейчас тот дождливый хмурый апрельский день 2002 года, когда с утра внезапно пришла вводная, что к нам едет Президент страны. Начальство института забегало-зашуршало, все вокруг забурлило, словно в чайнике, в которую воду налили совсем немного, поставили на огонь и забыли. Нам в отделе велели сидеть и делать вид, что все напряженно трудятся, чем мы и занялись.
Прошло около двух часов. Все знали, что кортеж Президента сорок минут назад въехал на территорию нашего института и сейчас Глава государства в хмуром настроении (прошел слух) инспектирует по своему усмотрению основной корпус. Наш отдел находился в соседнем корпусе, который с главным соединялся длинным стеклянным переходом на уровне третьего этажа, и мы надеялись, что суровое «государево око» благополучно минет нас. Но неожиданно в какой-то момент, без всякого объяснения причин, вдруг вызвали меня к проходной института, что мне показалось очень странным: ну, хорошо – вызывает начальство, но к проходной-то зачем, тем более за окном холодный дождь со снегом? Какое же было мое изумление, когда я, пройдя через главный корпус, вышел на улицу: меня прямо в дверях встретил наш тогдашний Министр обороны и, загадочно улыбнувшись, кивнул в сторону большого правительственного лимузина с флажками России на капоте.
– Валерий Ильич, вам туда, – сказал он.
Я просто обомлел: я и Министра обороны вижу впервые воочию, а тут, по всей видимости, меня приглашают на разговор с самим Президентом. Подойдя на ватных ногах к лимузину, абсолютно не обращая при этом никакого внимания на непогоду, я словно коала, очень неловко взгромоздился через заднюю приоткрытую дверь на мягкое кресло и очутился лицом к лицу с Главой государства. В довольно большом салоне автомобиля было четыре места. Я разместился на одном из основных – по ходу движения; Президент, который рассматривал какие-то документы, сидел в противоположном углу по диагонали за раскладным столиком на дополнительном сиденье – против хода.
– Добрый день! – дежурно улыбнувшись, устало поздоровался он. – Я прошу прощения, что распорядился вызвать вас сюда, но мне хотелось побеседовать именно так с вами, чтобы никто не мешал нам.
Лимузин мягко тронулся места, выехал за ворота и направился в сторону Ярославского шоссе в сопровождении машин охраны. Президент молчал и, углубившись в чтение документов, словно бы позабыл обо мне. Так прошло минут пять, пока он, убрав все свои бумаги в кожаную папку и спрятав ее в миниатюрный сейф, расположенный между передними дополнительными креслами, не обратился ко мне с довольно странными словами:
– Валерий Ильич, вы знаете, кто такой Иван Терентьевич Пересыпкин?
Голова моя соображала очень плохо, и я, особо не задумываясь, ответил отрицательно.
– А знаете такие фамилии, как Смирнов, Любович, Антипов, Рыков, Ягода, Халепский, Берман?
Я никак не мог понять, что к чему: вроде некоторые фамилии известные – из истории тридцатых готов, но какое отношение они имеют ко мне?
– В нашем КБ таких сотрудников нет, – недоуменно ответил я, так как что-то надо было сказать. – В отделе кадров вот есть Смирнов…
– Я не про ваш институт, – вполне добродушно рассмеявшись, перебил меня мой собеседник. – Ну, если вы не знаете таких персонажей, то в целях, так сказать, общего образования, напомню вам, что все они перед Отечественной войной отвечали за развитие связи в нашей стране…
– И вроде бы все они расстреляны, – начиная немного приходить в себя и выуживая из памяти какие-то обрывки, предположил я: то ли из какой-то книги, то ли когда-то смотрел передачу про них по телевизору, – но что-то такое отложилось в голове.
Президент строго взглянул мне в глаза.
– Да, так и есть, – выдержав недолгую паузу, продолжил он, – но кроме Пересыпкина. Он стал наркомом связи в 1939 году в возрасте 35 лет и был им до середины 1944 года. В том же 1944 году он, в свои 39 лет, стал самым молодым обладателем звания маршала войск связи. И это он обеспечивал все наши войска во время Отечественной войны управлением и связью… Впрочем, не будем углубляться в историю. – Президент глубоко вздохнул. – Я не буду ходить вокруг да около… Вы и так все знаете, как обстоят дела в вашем институте, да и в других таких же НИИ: нехватка профессиональных кадров и особенно талантливой молодежи, моральное и физическое устаревание материальной базы и так далее, и так далее. А нам надо строить новые космические корабли, создавать принципиально новые и модернизировать старые стратегические ракеты, формировать концепцию беспилотных летательных и не только летательных аппаратов – и везде нужна наша собственная электроника, а ее нет. Нам нужен такой человек, как Пересыпкин в этой области, и я думаю, что вы справитесь с поставленной перед вами задачей. Мы оба знаем, какая у нас ситуация в стране: слишком много свободы, слишком много говорунов, слишком много экспертов, которые ни за что не отвечают. Поэтому сделаем так: вы будете моим советником, и по вашим рекомендациям я буду делать те или иные распоряжения, но отвечать будете вы – так будет очень даже справедливо, думаю. Если вас пустить в плавание без поддержки, то вас съедят очень быстро…
Я просто тогда не вникал в громадный и обширный масштаб трудностей, которые намечал преодолеть Президент мне, но такие предложения делают раз в жизни, – и я согласился.
– Но почему я? – спросил я тогда, когда принял я этот вызов времени, находясь в состоянии некоего максимализма в тот момент.
Тогда Глава государства довольно пространно объяснил, успокаивая и настраивая меня на самоотверженное служение, как он в течение почти двух месяцев выбирал кандидата и как он выбрал именно меня. В тот момент мне все это казалось сказкой: вот судьба выбрала меня – разве это не есть самая главная удача, и что может быть выше и лучше этого! Это я сейчас осознаю свою глупость в том, что, не подумав даже, сразу согласился, а на самом деле надо было сказать «нет» и бежать на свое место в конструкторском бюро: как ученый я бы успел в своей жизни гораздо больше… Но что делать? – так, видимо, на роду написано. Да и не особо я горюю из-за этого… Уже в 2012 году, после переизбрания Президента, когда из-за проблем со здоровьем я попросил его снять с меня обязанности, которые я взвалил десять лет тому назад, я в числе прочего объяснил ему, что вся моя работа шла и идет до сих пор вхолостую. Как ни странно, Глава государства в ответ рассмеялся и уверил меня в том, что я вполне справился и, что самое главное, я смог стабилизировать ситуацию в своей области деятельности. Я не стал спорить с ним, хотя сам я так не считаю: девяносто процентов моих трудов за то десятилетие уходили в пустоту, и многое, с высот прожитых лет и приобретенного опыта, я бы сделал иначе, – но так невозможно…
Все те десять лет, что я пытался справиться с поставленными Президентом задачами, я числился ведущим инженером и заместителем Гендиректора своего номерного НИИ. В конце 2012 года, оставаясь теперь номинальным советником Главы государства, я вернулся уже «де факто» на свое рабочее место и где почувствовал себя, наконец, человеком, занявшись тем делом, результат которого зависит только от меня. И я считаю, что за последние четыре года я сделал гораздо больше, чем за предыдущие десять лет… И с Президентом за эти четыре года я встречался всего два раза…
Родом я сам из деревни Малые Гари, что раньше находилась в составе Сернурского района Марийской АССР. Этого населенного пункта уже давно нет в списках «живых»: пожалуй, наш дом был последним в этой деревне, да и тот мой покойный брат, умерший четыре года назад, продал после смерти матери на дрова лет пятнадцать тому назад. Отца я своего плохо помню: он умер от воспаления легких, когда мне было всего шесть лет. Мать умерла 1996 году, как раз в тот год, когда меня, молодого научного сотрудника, правда, с красным дипломом МГТУ им. Баумана и кандидата наук, назначили на должность заведующего отделом. И вот, после похорон родительницы я не появлялся на своей малой родине ни разу. Боже мой, как так? Двадцать лет пролетели как один миг, и я не мог выделить хотя бы два-три дня, чтобы съездить на могилы родителей! Да, бывают и такие дети, как я, на этом свете! Мой брат, который был старше меня на семнадцать лет (у матери был порок сердца, и ей врачи после первых родов строго запретили больше рожать, но когда она забеременела в сорок два года, наотрез отказалась делать аборт), упрекал невзначай меня, что я не езжу хотя бы к нему в гости… И он был прав, хотя и гордился всегда мной, и всегда после укоризны, твердил мне, чтобы я все силы отдавал своей работе, мол, из нашего рода Кулагиных только я выбрался в «настоящие люди». Как сейчас помню его, когда он со своим десятилетним внуком приехал на три дня (он всегда гостил не больше трех дней) к нам под Новый год за полгода до смерти… А теперь и его нет на этом свете. Сам он еще во время службы в армии нашел свою половину в Уфе и так там и остался жить…
Даже не знаю, что меня сподвигло сейчас поехать в свои родные края? Накануне, неделю назад, мы нашим институтом закончили огромный проект, который мучительно долго в течение почти десяти лет разрабатывали с переменным успехом. В какой-то момент, как раз тогда, когда я вернулся в свой НИИ, было почти решено закрыть программу из-за якобы тупикового хода исследований. А дело касалось огромного прорыва в области ракетостроения, если бы мы смогли завершить успешно нашу работу. И тогда, когда я попросил Президента в 2012 году, снять с меня возложенные им обязанности и вернуть меня на прежнее место, он согласился именно поэтому. И вот, когда все испытания прошли успешно, и наше оборудование заработало, Президент лично встретился со мной после награждения сотрудников нашей конторы государственными наградами. Он тогда в шутку сказал, что, мол, он, конечно, не старик Хоттабыч, но хотел бы услышать от меня мое главное желание, а он бы, если б это было в его власти, обязательно исполнил бы его. Я и спокойно озвучил это мое желание: хотелось бы, чтобы мне дали отпуск на все лето, ну хотя бы на месяц, но чтобы меня при этом никто не тревожил никоим образом по работе. «Персонал нашего института вполне справится без меня до осени», – заключил я свою просьбу. «Вы так думаете? – Президент пристально и серьезно посмотрел на меня, потом после недолгой паузы с хитрой улыбкой добавил: – Ну, хорошо: у вас будет отпуск до первого сентября, но насчет того, чтобы вас не беспокоили – это вы решайте сами. Можете найти такую берлогу, где нет никакой связи, и там впасть в спячку до осени. Только вы своим домашним оставьте координаты и все».
Через неделю, тридцатого апреля, в страстную субботу, я передал все свои дела моему заместителю и вызвал своего личного шофера и по совместительству помощника.
– Я специально откладывал сообщить тебе очень приятную новость, Алеша, – обратился я нему.
– Да какая приятная, Валерий Ильич, если вы уходите в отпуск, – перебил он меня недовольно.
– А я как раз про отпуск: твой следующий рабочий день – 1 сентября. Отпускные и внушительную премию за то, что ты выдерживал стойко мой скверный характер все эти годы без должного отдыха, получишь уже после майских праздников. Все распоряжения сделаны по прямому рескрипту от Главы государства.
Алексей Микша стал моим личным водителем еще в 2005 году после того, как я за рулем как обычно задумался и задумался слишком глубоко, отчего попал в серьёзную аварию. После этого ДТП Президент запретил мне самому водить машину и дал хорошего водителя, в обязанности которого входило мне помогать днем и ночью, что он и делал все эти годы стойко и неутомимо.
– Ну, если так, то это действительно сногсшибательная новость, – согласился Алексей, впрочем, довольно сдержанно. – А сегодня как? Вас отвезти домой или я уже с этой минуты могу быть свободен?
– Я хочу прогуляться: болит голова и какая-то слабость? А дома, ты же знаешь, все равно никто меня не ждет. Так что, Алеша, ты свободен абсолютно уже с этого момента.
Микша ушел.
А меня действительно дома никто не ждал. Моя жена, учительница русского языка и литературы и одновременно заведующая учебной частью в школе, десять дней тому назад, взяв отпуск за свой счет, улетела в Италию, в Бергамо, к дочери. Наша единственная дочь Саша четыре года назад познакомилась с итальянцем, сыном школьной подруги жены, которая, в свою очередь еще в 1991 году вышла замуж за итальянца и переехала жить к мужу. Так вот, наша Саша также влюбилась в этого русского итальянца и вышла замуж. Теперь, в середине мая она, по заверению врачей, должна была нам подарить внука. Отец мужа дочери сам был врачом частной клиники с родильным отделением и, естественно, настоял на том, что его внук должен родиться непременно под его опекой, с чем мы с супругой полностью согласились…
Был уже темно, когда я вышел из проходной и зашагал в сторону парка, чтобы немного проветриться. Я не помню даже, отчего и почему, но мне вдруг захотелось пойти на Пасхальную службу. «Если идти сейчас к церкви за парком, то по пути будут четыре светофора, – подумал я отрешенно. – И если при моем подходе к каждому будет гореть зеленый свет, то я пойду на службу, если же хоть на любом из них будет красный – поверну назад в парк». Как ни странно, случилось первое: будто кто-то зажигал передо мной зеленый свет, и я через полчаса был во дворе небольшого, но очень уютного церковного дворика. Честно говоря, я никогда не чувствовал себя особо религиозным человеком, да и как себя держать в храме, что делать, куда и как заходить, подходить и тому подобное, представлял довольно смутно. Еще в студенческие годы, впервые зачитавшись Евангелием, я крестился в Загорске и после этого раза три посещал разные храмы вполне случайно, а не по зову души. С тех пор я не переступал порог церкви ни разу.
Попав в храм как раз в то время, когда началась исповедь, я, глядя на то, как и что делают другие, повторял то же самое и так я отстоял всенощную Пасхальную службу. Народу было слишком много в небольшом храме, и я не то что почувствовал прямо-таки некую благодать, но, по крайней мере, избавился от головной боли, мучавшую меня до этого целый день, а также вернулся домой на такси вполне бодрым и полным сил.
Проснулся я в половине десятого. Выйдя на лоджию, откуда была видна панорама Лосиного Острова как на ладони (я ради этого вида десять лет назад уговорил жену на покупку этой квартиры рядом со станцией Маленковская), я невольно засмотрелся чудесной картиной первомайского, к тому же Пасхального, утра. Солнце сияло, небо было лазурно голубым, а рваные облака лениво плыли над зеленым морем огромного лесного массива за железной дорогой. При этом мне никуда не надо было мчаться… Я даже не помнил, когда я так безмятежно просыпался и вместо того, чтобы бежать на работу или начать звонить по телефону, словно ребенок, любовался утренним пейзажем. Вспомнив про свою работу, вдруг мне стало отчего-то невыносимо, а самое главное – беспричинно, тревожно. Будто бы внутри, как это всегда бывало в течение двадцати лет, заработал с бешеной скоростью моторчик; и если раньше его энергия никуда не терялась, то сейчас он работал вхолостую, – и, видимо, из-за этого моя душа по привычке рвалась снова в бой, не жаждая нисколечко покоя.
Я глубоко вздохнул и пошел завтракать: была же Пасха, и хотя не постился, но надо было как бы «разговляться». Поев-попив, меня снова потянуло в сон, и я залез вновь под одеяло и заснул, правда, предварительно успев заказать у знакомого шеф-повара из ресторана на соседней улице себе праздничный обед с доставкой на дом.
Задремав, мне причудился сон, который помню до сих пор в мельчайших подробностях. И хотя он был вроде бы и короткий, но своим мистически-загадочным воздействием тревожит мое сердце доныне…
Мне привиделось, что я сижу в нашей родной избе напротив печи, спиной к окну, а слева от меня – наш обеденный стол, куда еду ставили прямо из печи. В горниле печи сложены аккуратно дрова в виде башенки, а с низа этой поленницы кто-то только что поджег трубочку бересты и заложил ее сверху еловыми лучинами. Вдруг я слышу, как захлопнулась дверь, и тут я начинаю понимать, что это моя мама растопила печь, а сама вышла во двор. Я окликнул ее и побежал догонять ее, но когда я вышел в сени, дверь из сеней на крыльцо захлопнулась. Я пытаюсь бежать, плачу и кричу: «Мама! Мама! Подожди меня!» – но ноги двигаются еле-еле. Наконец, я вот уже на крыльце… Идет снег; наш двор занесен снегом, и от ступеньки крыльца на улицу идут мамины следы. Но тут тяжелая калитка во дворе, сделанная еще моим прадедом, со скрипом закрывается, и звук кованой защелки как бы ставит точку: мама ушла, и я не догоню ее!
Я проснулся. Моя подушка была мокрой от слез. Я встал с кровати и подошел к окну – на улице шел снег стеной. Что интересно, снежная тучка как будто бы высыпала свое содержимое только на наш дом: солнечные лучи сбоку освещали белую круговерть, отчего эта белая пелена опалесцировала просто волшебно. А для меня вдруг стало все решительно ясно: я еду в свои Малые Гари! Пусть там ничего не осталось, но мне надо побыть у матери и у отца на могилах. Надо… Надо… Надо…
Вспомнив свой тот сон, я как-то самопроизвольно стал грезить почти наяву давно прошедшими временами: память выхватывала хаотично множество полузабытых эпизодов и, странным образом почти воскресив, рисовала их с такой мельчащей подробностью, что я почти чувствовал себя возвратившимся в свое юношеские годы. Удивительно то, что я, боясь в том признаться самому себе, изо всех сил старался выуживать из глубин своего сознания все что можно, подсознательно будто бы надеясь, таким образом, приехав в свою малую родину, увидеть в целости и сохранности наш дом, где меня ждет моя мама…
Поезд резко дернулся и медленно стал набирать ход, тем самым выхватив меня из состояния утопленника: углубившись, чуть ли не впервые в своей жизни, в воспоминания своего детства, я почти задыхался от того сладко-горького чувства, который, дожив до определенного возраста, испытывает каждый, проваливаясь в состояние бессилия вернуть свой потерянный рай. О, наша жизнь – вечное, ежесекундное изгнание из рая!
По радио нам объявили, что РЖД, в случае несвоевременного прибытия поезда на конечную станцию, платит за каждый час опоздания по 100 рублей, – но состав остановился возле железнодорожного вокзала Йошкар-Олы с отставанием на 58 минут от графика.
Йошкар-Олу я знал довольно-таки плохо. Хотя я и был родом из этих краев, но в городе у меня не было ни близких родственников, ни знакомых, ни друзей: после школы я прямиком уехал в Москву и там поступил в вуз, после первого курса – служба в армии, затем долгая учеба и работа, работа, работа… Вглядываясь назад, я вполне оправданно могу считать, что два года солдатской жизни, – мы тогда как раз попали на отмену отсрочек для всех вузов СССР, – были самыми праздными в моей жизни.
Сотрудники нашего НИИ иногда ездили в командировку в Йошкар-Олу, и я слышал краем уха, как они нахваливали город за очень интересный и своеобразный эклектизм его архитектурного стиля. И действительно, так как мне торопиться было некуда, то добираясь пешком до места стоянки автобусов, – мне хотелось доехать именно на автобусе до райцентра, – я совершенно не узнавал Йошкар-Олу: она преобразилась в буквальном смысле слова. Не знаю, возможно, моему восприятию города способствовало чудесное майское утро с голубым небом и температурой в 20 градусов тепла.
Пока я ходил, сворачивая то туда, то сюда, по прямым, в отличие от Москвы, улицам и переулкам, я почему-то вспомнил слова Александра Вертинского, вычитанного из его книги, о том, что у всех городов есть свой запах. На мой взгляд, он был совершенно прав, хотя насчет описания композиции «звучания нот ароматов», боюсь, всегда можно спорить долго и бессмысленно. Что же до меня, то мне всегда казалось, что Йошкар-Ола точно имеет ее, и для себя я определил эту композицию как аромат опавших листьев в сухую солнечную погоду поздней осенью. По крайней мере, в то майское утро, когда я никак не мог отойти от своих воспоминаний детских лет, мне чувствовался явно этот ностальгический запах.
Через три часа я уже стоял на пригорке рядом с автобусной остановкой возле поворота на Мошкино. Погода в этот майский полдень была до такой степени чудесной, что я не удержался и попросил таксиста, что вез меня с райцентра, высадить именно здесь, чтобы полюбовавшись панорамой родных мест, собраться мыслями. Это из Москвы моя идея поехать наобум сюда казалась возвышенной и романтичной, но по мере приближения к конечной цели, меня стали одолевать сомнения: а с чего это я взял, что меня тут ждут? Да и жива ли тетя Рая – троюродная сестра матери? А если жива – на что я безмерно надеялся, – то сегодня же 2 мая, а значит, у нее скорей всего полон дом гостей. А я еще с собой почему-то прихватил спиннинг…
Одолеваемый противоречивыми чувствами, я, перед тем как высадиться из такси, даже на всякий случай взял у шофера номер телефона, чтобы в случае чего вызвать его и поехать сразу обратно до города.
Лениво размышляя и одновременно ностальгируя от вида знакомых мест, я взгромоздился на бетонный столбик возле самой развилки: кто-то специально на него прикрутил небольшой кусок толстой фанеры, – видимо, специально для таких как я сомневающихся путешественников. Боже мой, а ведь двадцать лет назад – это я точно помню – крыши домов в Мошкино были видны отсюда, а сейчас вместо них – верхушки сосен! Да этого леса тут и не было вроде вовсе. Когда я учился в школе, и когда еще не проложена была асфальтовая дорога, вот тут, по этому склону шла наша школьная тропинка из Малых Гарей в Мошкино. В те времена на этом берегу небольшой речки Жульки, что текла там внизу, не было ни одного деревца – здесь был луг, который косили вплоть до самой воды, не оставляя ни единой травинки. Здесь же, на этой дорожке, брат меня учил кататься на велосипеде… В памяти, сменяя друг друга, начали снова всплывать разные эпизоды из моего детства и юности: вот прямо здесь, на этой остановке, меня мама провожала в Москву после окончания школы; здесь же зимой всегда катались на лыжах; а вот с той стороны раньше был мосточек, с которого (тогда мне было пять лет) мы с отцом упали в воду… «Что это со мной? – подумал я. – Второй раз за день я ностальгирую до боли в сердце? Или я старею? Или это мама меня позвала через сон вчера меня сюда и сейчас она же навевает мне эти воспоминания? Или еще кто?..» Но я не мог и не хотел возвращаться из мира грез воспоминаний прошедших здесь моих юных лет.
От этих оживших в моей душе картин у меня потекли слезы – я вынул платок и только начал вытирать щеки, как сзади послышались мягкие, слегка шаркающие, неторопливые шаги. Оборачиваться в таком состоянии было неудобно, и я решил, что буду сидеть, как и сидел, а путник пусть пройдет мимо.
– Ой, так это же Валера! – вдруг послышался сзади знакомый вроде бы женский голос, и я от неожиданности уронил свой платок, а когда наклонился за ним, то вдобавок столкнул под откос еще и чехол со спиннингом.
– Приехал-таки? – чья-то рука легонько толкнула меня в спину. – Дорогу не позабыл в свои родные места?
Я уже понял, что это тетя Рая. Я вскочил и тут же оказался в ее объятиях.
– Я ходила в лес за можжевеловыми ветками, да так и не нашла ничего, – расцеловав меня, стала она рассказывать про свое неожиданное для меня появление. – К тому же, видишь, вот какая досада приключилась? – Она повернулась ко мне спиной – ее одежда от пояса и до колена была вся мокрая. – Отступилась и шлепнулась в небольшую лужу: в лесу еще не весь снег растаял. Уже заторопилась было домой, да тут на повороте перед носом машина остановилась, а оттуда прилично одетый мужчина вышел и стоит – никуда не уходит. Я, конечно, спряталась в еловнике и стала ждать: что мне старой фланировать в таком виде перед людьми. Потом вроде бы ты ушел, а оказывается ты вон как: решил тут поплакать… Да ты не обижайся на меня – это дело очень даже нужное: чай и ты уже не молодой. Я вот иной раз так ударюсь от одиночества в свои воспоминания, что аж дыхание перехватывает… Вот так…Да что это я, старая, даже про свою мокрую задницу забыла и стою болтаю: ты же ко мне в гости приехал же, так? А куда еще: больше у тебя тут родственников и нет…
Я виновато пожал плечами.
– Ты не думай ничего, – продолжила тетя Рая. – Ты просто спас меня: вчера была Пасха и одновременно Первое мая, а ко мне ни Миша, ни Тамара, ни их внуки – никто не приехал. Ладно Миша – он сейчас после очередной операции… Ой, да ты про него же ничего не знаешь, пожалуй… Ладно, дома поговорим… Вот и говорю: еды наготовила, как на свадьбу, а гостей нет… Вчера целый день пробыла дома, а сегодня решила хоть в лес сходить… А то видишь как: сидела бы у окна и вот точно как ты сейчас тут вытирала бы свои слезы…
Я грустно кивнул в ответ, опешив от такой проницательности старой женщины.
Мы с тетей Раей шли вплоть до ее старых массивных, почерневших от времени, ворот не проронив ни слова, но при этом это молчание не было неловким: мне было хорошо от того, что она понимает мое состояние, а я понимаю ее.
А село Мошкино – селом иногда его называли из-за того, что раньше тут была церковь, – за эти двадцать лет почти не изменилось. Разве что деревья стали больше да еще прямо рядом с домом тети Раи появился небольшой магазин (который был закрыт) из белого силикатного кирпича. Пока мы шли, несмотря на то, что сегодня был выходной день, мы не встретили ни одного человека. Лишь только какая-то смешная кривоногая собачонка облаяла нехотя нас возле этого самого магазина, смешно дрыгая своими корявыми задними лапами, но тетя Рая пригрозила пальцем, и она, зевнув, умолкла.
Когда мы зашли в дом, тетя Рая тут же принялась угощать меня пасхальными блюдами. Будучи голодным после дороги, я с удовольствием съел, запивая чаем, три пирожка с гусиным мясом и перловкой, потом выпил чашку топленого молока и, пробуя по кусочку то рыбник, то соленые грузди, то орехи в меду и еще много чего, отвечал на вопросы, которые обычно задают гостю, которого не видели очень давно.
– Ты не думай, что я тебя в чем-то упрекаю, – оправдывалась тетя Рая, пожурив меня ради приличия за то, что я двадцать лет не приезжал к могиле родителей. – Мне твой брат уже разок обругал меня, Царствие ему небесное, когда я вот так ему сказала про тебя за полгода до его смерти. Он мне все объяснил, что на твоих плечах огромная ответственность, и что ты непременно приедешь, как только тебе дадут такую возможность…
– Вот и дали впервые за двадцать лет мне отпуск сразу на четыре месяца, – продолжил я начатую тему и, в свою очередь, стал сам расспрашивать о житие-бытие тети Раи.
Первым делом, после долгой паузы, тетя Рая рассказала о своем сыне Мише, который был младше меня на год и с которым мы провели вместе наше детство. Я еще от брата знал, что он шесть лет назад, ремонтируя крышу у тещи в пригороде Йошкар-Олы, упал с лестницы и притом очень неудачно: и упал вроде в траву с высоты метра два, но на земле лежал небольшой кусок кирпича и он позвоночником угодил прямо на него. Мишу парализовало, и он сперва полгода вообще пролежал в больнице, затем, после третьей операции, ему разрешили сидеть, и так он уже двигался хотя бы на коляске. И вот полтора года назад в Казани Мише сделали снова операцию, и после реабилитации он стал вставать на ноги и передвигаться с помощью ходунка по квартире. Месяц назад у него была плановая операция и именно из-за нее к тете Рае в гости на Пасху не приехали ни жена Миши, ни трое – два сына и дочь – взрослых его детей с внуками.
Затем тетя Рая немного рассказала о своей дочери и зяте, после чего переключилась на повествование в рваном хронологическом порядке о жизни в Мошкино и о судьбах его жителей, про которых я имел очень смутное уже представление. Слушая ее, после сытного обеда, я стал засыпать: сказывалась все же проведенная ночь в поезде.
– Заболтала я тебя, однако, – подытожила нашу беседу тетя Рая, увидев мое состояние. – Ты вот что, Валера: горницу я прибрала к Пасхе, да и к тому же там и солнце пригревает здорово, да и из избы, если люк открыть, поднимается тепло, – думаю, тебе там будет вполне комфортно? Тем более, тебе там не впервой ночевать – будешь лежать и вспоминать дальше свои прошлые годы.
Картина насчет моего местопребывания в итоге получилась очень даже ничего: меня тетя Рая «подобрала» прямо на остановке, накормила-напоила и выделила просторную горницу, знакомую мне с детства. Вечером, выйдя прогуляться по селу, памятуя привычку своего покойного брата гостить даже у самого близкого человека не больше трех суток, я озвучил тете Рае свои планы: завтра сходить на кладбище, послезавтра – на рыбалку, а затем, на следующий день, поехать в Москву.
– Да ты куда, Валера, торопишься? – недовольно стала журить меня тетя Рая, выслушав меня. – Ты же сам сказал, что отпуск у тебя до первого сентября, что дома в Москве тебя никого не ждет, и что пока твой внук, дай Бог, должен родиться после десятого мая.… Ну и зачем тебе торопиться? Или я разучилась гостей принимать? Тебе решать, но видишь ли, если по правилам, то от Пасхи до Радуницы, как нас учили старшие, на кладбище нельзя ходить: в это время нет мертвых – все, кто ушел от нас, в это время незримо вместе с нами… – Тетя Рая остановилась и посмотрела мне в глаза. – Оставайся хотя бы Радуницы, Валера, а? Что Малые Гари, что наше Мошкино – это ведь почти одно и то же: вот там, за низиной, ваш дом стоял; вот тут был пруд раньше, где вы Мишей пескарей ловили; да и школа твоя первая была тут… Побудь хот десять дней у себя на родине…
Как я мог ответить отказом старой одинокой женщине, особенно, когда она во всем права.
Странная-престранная штука – жизнь: все мы замечали и замечаем постоянно, как вроде бы ничего не значащие мелкие события довольно часто становятся причиной глобальных перемен. Возьмём, к примеру, то, как я поехал после школы учиться в Москву. В восьмом классе во время осенних каникул мы с мамой ездили в гости к двоюродному брату отца, который жил в деревне рядом с Горьким, то есть под Нижним Новгородом. И там мне в руки случайно попалась книжка под названием «Вузы Москвы», которую листая от скуки, почему-то для себя решил, что, пожалуй, мне, деревенскому мальчишке, конечно, в университет или институты сложно поступить, а вот в техническое училище имени Баумана можно и попробовать. Эта идея так сильно увлекла меня, что я после девятого класса написал туда письмо, и мне через месяц в ответ пришла бандероль, где я обнаружил проспект этого вуза и подробную программу для самостоятельной подготовки к вступительным экзаменам по физике и математике. Мама моя, когда узнала, что я задумал, вначале всплакнула, а потом всецело поддержала меня: брат мой после школы наотрез отказался куда-либо поступать, а потому у нее была мечта, – чтобы хоть я обязательно получил высшее образование… И так постоянно. Взять хотя бы мою поездку в деревню. Если бы я не пошел в церковь на Пасхальную службу, то, может быть, я проснулся бы как обычно в шесть утра и занялся бы по привычке своими делами, несмотря на выходной и отпуск. И тогда никакой сон бы про маму мне не приснился бы, а я, таким образом, остался бы в Москве. Конечно, я бы, в конце концов, приехал бы в Мошкино, но никак не второго мая, а следовательно, все, что приключилось со мной потом здесь, – не произошло бы никоим образом: погостил бы три дня у тети Раи, сходили бы на кладбище и домой. Да и вот еще: непонятно зачем я в Москве прихватил с собой спиннинг – ума не приложу. Это я спросонья, и собираясь второпях на поезд, умудрился вот так заамуничиться. А ведь если бы не взял спиннинг, то ни на какую Лайму (так называлась река в двух километрах от Мошкино, куда впадала речка Жулька) я не пошел бы… Ну, да ладно, не буду забегать вперед и буду повествовать по порядку.
Итак, тетя Рая меня уговорила остаться гостить у нее до Радуницы. Конечно, – хоть я и согласился остаться по своей воле, – поначалу мне стало довольно тоскливо от перспективы десять дней слоняться в бездействии по деревне. Так что пришлось успокаивать себя предчувствием интересного времяпровождения на рыбалке. По словам тети Раи в здешних местах половодье закончилось неделю тому назад, и до вчерашнего дня погода стояла холодная, но сухая, так что комаров и мошкары в ближайшие дни не предвиделось; ну, а для ловли щуки погода особого значения не имела.
ТРЕТЬЕ МАЯ
Ночь прошла спокойно, если не считать надоедливого сверчка, который засел где-то в полу и, время от времени, стал стрекотать под утро. Услышав, что встала и хозяйка, я решил, что хватит спать и пора на рыбалку. Выложив из своего рюкзака лишние вещи, я оделся и спустился вниз. Тетя Рая опять душевно накормила меня разными вкусностями так, что я еле выполз из-за стола. Надо сказать, что тетя Рая чуть ли не с первых минут стала меня опекать как маленького ребенка. Вот и сейчас она с самого утра взялась за меня так, как будто бы собирала меня в детский сад. Мне это было забавно и в то же время немного неудобно и даже неприятно: все же я сам привык управлять огромным количеством людей, и даже меня за глаза называли «диктатором», когда я по просьбе Президента выполнял в течение десяти лет поставленные им передо мной задачи… Вроде бы я молча и стойко переносил свою роль «неразумного дитяти», но в какой-то момент тетя Рая, когда стала мне собирать в пакет провизию, и которую я должен был взять с собой на рыбалку, приговаривая при этом, что с пасхального стола-де нельзя еду выбрасывать, вдруг осеклась на мое замечание, что не надо так меня опекать, – как-то вдруг вся сжалась, села на лавку и стала смирно глядеть в окно.
– Ой, опять курицы дорвались до грядки с чесноком! – воскликнула она и, вскочив с лавки, выбежала из дома, но тут же вернулась и добавила с порога: – Валера, ты еду-то возьми с собой, а? Ну, хотя бы пирожки эти на пресном ржаном тесте – ты же их очень любишь. Они по рецепту твоей матери. – И после паузы: – Ты не обижайся на меня, старую, хорошо.
– Тетя Рая, о чем ты? – ласково улыбнулся я. – С чего ты взяла, что я обиделся? Это я должен просить у тебя не обижаться на меня… Я на рыбалку пойду так – на разведку, и потому возьму пирожок один для перекуса, и мне этого вполне хватит…
Дойдя до реки, до которой от села было километра четыре в противоположную сторону от Малых Гарей (вернее от того места, где она была), я понял, что упустил очень важную деталь: после половодья берега Лаймы (так называлась наша река) еще не высохли, а я был в своих единственных кроссовках. Вот что значит двадцать лет жить в городе и не появляться в деревне. Эх, а вот тетя Рая надоумила бы меня насчет обуви и дала бы мне взамен моих кроссовок: пусть по асфальтовой дороге идти было хорошо в них, но рыбачить было проблемно. Пришлось искать места, где можно было хоть как-то, наступая на кочки и прошлогоднюю сухую траву, пробираться поближе к реке, чтобы делать забросы. А так как еще при этом надо было, чтобы ничто не мешало делать замах спиннингом, то понятно, что таких мест было мало. Я шел по бровке крутого обрывистого берега по сухой траве и, найдя такие окна среди ивняка, осторожно спускался и делал забросы. Хотя не было никаких атак со стороны хищных рыб, а в первую очередь щуки – я ждал именно ее, – все же сам процесс рыбалки и ожидание этой самой атаки меня увлекли так, что я прошел, наверное, километров 6-7, пока не почувствовал усталость и присел покурить. Так-то я не курю, но иногда люблю подымить хорошими сигаретами, а именно сигаретами без фильтра «Lucky strike», как Джонни Депп в «Девятых вратах». Я их специально заказывал мужу дочери и курил их исключительно только на рыбалке. Ноги с непривычки гудели. Чуть отдохнув, я снова взялся за спиннинг, но тут меня постигла неудача: с первого же раза я сильно замахнулся и закинул приманку на противоположный берег. Воблер зацепился за ветку краснотала. Я начал аккуратно тянуть – эффекта никакого. Намотав шнур на палку, начал тянуть сильнее. Произошло то, что и должно было произойти: шнур оборвался, а воблер, насмехаясь надо мной, завис, качаясь, на тоненькой ветке над кромкой берега. Делать было нечего: я привязал новый поводок и прицепил другой воблер. Спустился метров на 50 ниже по течению – сделал заброс и снова зацеп. Все повторилось, как и с первой приманкой: тяну шнур с усилием, и он в какой-то момент рвется на узле. Что делать? Настроение упало: все же каждый японский воблер стоит немалых денег. Даже если отбросить цену приманок – где я здесь могу купить даже дешевую блесну? И что я буду делать без них десять дней? Надо было взять все же большую коробку со всеми приманками, включая джиги. Я простоял в задумчивости минут пять, решая, что делать: рыбачить дальше, раздеться и залезть воду за воблером (река в этом месте была шириной метров восемь) или же закончить сегодня охоту на щуку. Лезть в холодную воду было заманчиво, но я месяц назад переболел бронхитом и от этого варианта отказался сразу. В итоге я собрал спиннинг в чехол и зашагал обратно.
Идти было довольно тяжело из-за того, что пойменные луга уже давно не косили: и прошлогодняя, и предыдущих годов трава местами стояла, местами лежала плотным ковром. Чтобы сделать шаг, каждый раз приходилось высоко поднимать ногу, и я шел, словно цапля. Когда я выбрался на асфальт рядом с бетонным мостом, сил уже не было никаких. Я присел отдохнуть на отбойник моста. И тут жаба стала душить меня из-за потерянных дорогих приманок. Я с обреченной тоской смотрел на сплошной дикий лес противоположного берега. Тот берег, начиная как раз с кромки леса, который виднелся в двух километрах, относился уже к Кировской области. Если у нас здесь еще теплилась жизнь в виде того, что тут была асфальтовая дорога, по которой ездили рейсовые автобусы, был газ в деревнях (не во всех, но почти во всех), то там всего этого не было из-за обширности области и удаленности соседнего района от своей столицы. Соответственно, лес и тот берег наверняка были почти непроходимыми. Но жаба продолжала душить, да и перспектива сидеть в Мошкино целых десять дней под опекой тети Раи не радовала меня. Я очень хорошо запомнил место, где был первый зацеп: там лежала старая ива, сваленная бобрами. Тяжело вздохнув, я зашагал через мост за своими приманками: вместо щуки я сам попался на эти воблеры!
Все оказалось даже хуже, чем я предполагал: вдоль берега, на крутом склоне и выше этого склона, лес был словно джунгли, и идти, пробираясь через валежник, было практически невозможно. Между лесом и самой рекой узкой полосой рос мелкий ивняк вперемешку с ольхой. Там еще можно было продвигаться, хотя тоже приходилось продираться через высохшие лианы дикого хмеля вперемешку с репейником и крапивой. Я полез туда, – а что делать? – но оказалось, что под сухой прошлогодней травой везде стоит вода, оставшаяся от весеннего паводка. Очутившись по щиколотку в воде, решил, что ноги и кроссовки все равно промокли, а вода прогрелась на солнце и не была слишком холодной, – и поэтому надо идти вперед. Все эти места мне были знакомы в детстве, но сейчас я ориентировался с большим трудом: все заросло почти до неузнаваемости. Хотя, потеряться было невозможно в любом случае, если идти вдоль берега. Наконец, я добрался до обгрызенного и сваленного бобрами дерева. Первый воблер я обнаружил почти сразу и, хотя и с большим трудом и чуть не свалившись в воду, снял его с тонкой ветки. Вот со второй приманкой начались чудеса: я помнил, что кидал вот с того места, но здесь, с этой стороны, очень густо рос молодой ивняк вперемежку с черемухой и я не мог никак подойти к берегу. Когда, потратив на это минут пятнадцать, я все же пробрался к берегу, то оказалось, что воблера нигде там нет. Я пошел обратно, время от времени с трудом подходя к кромке берега и осматривая все нависшие над водой ветки – предмета моего поиска нигде не было. Дойдя до того места, где я нашел первый воблер, повернул обратно и прошел, также все осматривая, метров, наверное, двести – снова пусто. Обидно было, потратив столько сил и времени, пройдя по щиколотку в воде километра три, получить полпобеды, как сказали бы дзюдоисты.
Смирившись с тем, что второй воблер потерян, я выбрался на сухое место. В старые времена здесь, на пологом склоне косили траву. Помню, тут было много дикой клубники. Сейчас же это место заросло молодыми хвойными деревцами высотой с полтора-два метра. Я нашел относительно обширную поляну и присел рядом с одиноко стоящей сосной. Хотелось есть. Чувствуя зверский голод после всех моих бессмысленных приключений, я стал жалеть, что не взял у тети Раи весь пакет, а заодно и молоко. Я достал маленькую пластиковую бутылку, наполовину уже пустую, с водой и свой единственный пирожок. Чтобы не сидеть с мокрой ногой, я положил пирожок рядом с собой на рюкзак и, прислонившись спиной к стволу сосны, стал снимать кроссовки. К своему удовольствию, я отметил, что обувь хотя и мокрая, но грязи внутри не было. С носков я выжал воду и разложил на сухой траве. Ополоснув руки из бутылки, я протянул руку к пирожку и обнаружил, что он исчез. Я приподнял рюкзак, думая, что мой обед свалился в траву, но пирожка нигде не было. Чудеса! В полном недоумении я допил воду и закурил сигарету. Тут я почувствовал, как что-то сыпется мне на голову. Я провел рукой по волосам и обнаружил, что это начинка от потерявшегося пирожка. Что за ерунда! Поднял голову вверх – там, на высоте метра три, на ветке сидела белка и, нагло издеваясь, ела мою еду. Ну, хоть бы убежала на другое дерево! Нет же: прямо над моей головой и обсыпая меня крошкой, обхватив маленькими лапками пирожок, она с удовольствием уплетала мой обед. Я завороженно смотрел на смешного зверька и опомнился только тогда, когда почувствовал, что я нахожусь в странном блаженстве: белка забрала мой обед, но подарила взамен минуту счастья. Я прилег на траву и долго глядел на нее, улыбаясь, пока белка не доела все, половину при этом, как бы делясь со мной, раскрошила на меня, – и не скрылась. Было так тепло и приятно, что я даже немного задремал.
Пришел в себя я от странного то ли гула, то ли мычания, то ли стона. Такие звуки раньше я никогда не слышал и поэтому стал озираться вокруг, пытаясь найти его источник, но так и не понял ничего. Необычный гул прекратился.
Надо было идти обратно в село. Я надел полувысохшие носки, обулся в свои мокрые кроссовки и задумался: какой же дорогой идти? Ноги не просто гудели, а почти не слушались. Обратно по воде не хотел топать ни за что на свете. Хоть переправляйся на тот берег! И тут опять странное невидимое существо загудело. Я машинально снова попытался хотя бы понять, откуда идет этот звук, и тут заметил, что выше по склону и ниже по течению реки, на пригорке, стоит бежевый внедорожник. По виду мне показалось, что это «Тойота». Из-за своего цвета он был почти неразличим на фоне прошлогодней высохшей травы. Если сюда пробрался автомобиль, значит, есть, по крайней мере, вытоптанная колея и по ней можно будет легче выбраться на дорогу, – пусть и придется сделать крюк, но возвращаться по прямой я был не в силах.
Там, где стоял внедорожник, если мне не изменяет память, река делала три поворота, и получался своеобразный полуостров, откуда удобно было рыбачить. И самоё место – второй поворот – было рыбное из-за омута и обратного тихого течения вдоль берега. Жаль, что не дошел туда по тому берегу… Я зашагал по направлению автомобиля, озираясь вокруг и посматривая на небо в попытках все же понять, откуда, время от времени, все же идет непонятный гул. Когда до «Тойоты», – а это была она, – оставалось метров 30-40, передо мной мелькнула призрачная тень, и нечто огромное и серое перегородило мне путь. Я даже вскрикнул от ужаса и не узнал своего голоса: получился полушепот, как будто бы я выдохнул свой страх, – передо мной стоял огромного размера, почти белый, волк, давая понять, что дальше к машине дороги для меня нет. Он смотрел на меня так, как будто бы видел насквозь через меня. Я был загипнотизирован этим взглядом и не мог шевельнуть ни одной мышцей. Мозг закрутился по какому-то маленькому кругу с бешеной скоростью, от страха ничего при этом не соображая.
– Бенгур, я же здесь, и ты это знаешь, – вдруг послышался спокойный мужской голос из-за зарослей мелких сосен со стороны реки.
Волк, услышав голос, посмотрел куда-то вбок и исчез в противоположную от голоса сторону. Через секунду передо мной появился молодой человек, можно сказать, почти мальчишка лет 23-25. Ростом он был под метр восемьдесят, глаза серые, волосы русые… Почему-то мой ошалевший разум в тот момент выделил его правильной формы нос, что в наших местах довольно большая редкость: немного вздернутый; кончик почти острый; крылья почти не выделяются – все вместе если взять, то можно сказать, что нос был идеальной формы. Одет молодой человек был в простой, крашенный в «камуфляж», коленкоровый охотничий летний костюм, под которым чувствовались накачанные мышцы. Весь он был полон сил и уверенности в себе. По крайней мере, мне так показалось. Также мне показалось, что его серые глаза, несмотря на невыносимую молодость, смотрели как-то устало и даже грустно: такие глаза рисуют художники у стариков – полные неведомой нам мудрости и одновременно внутренней боли.
Молодой человек подошел ко мне и остановился в трех шагах.
– Заблудились?
– Нет. Я так-то местный. Вот рыбачил с того берега и зацепил подряд два воблера. Хотел было махнуть на них рукой, да не удержался: пробрался по щиколотку в воде вдоль берега по зарослям с этой стороны и устал так, что ноги не держат.
– Местный? – удивленно спросил как бы про себя незнакомец и стал всматриваться в меня. – Вас не Валерием зовут?
Я сильно удивился, если можно так сказать, так как не отошел от состояния жуткого страха после встречи с волком:
– Да, Валерием нарекли родители.
– Кулагин, да?
– Кулагин. Откуда вы меня знаете?
– Вы помните Ивана Левкова?
Я задумался, пытаясь вспомнить: Иванов в жизни встречал, но фамилия мне ничего не говорила.
– Помните, когда вы заканчивали седьмой класс, вы встретились с мальчиком примерно в такое же время, в начале мая? Помните, он вам дал на месяц попользоваться фотоаппаратом «ФЭД»?
Я вспомнил Ваню, так он назвался тогда. Да, это было девятого мая. Был День Победы – выходной. Я шел на рыбалку по балке, которая тянулась параллельно Мошкино в полутора километрах, и по ней проще было ходить из Малых Гарей до Лаймы. В те времена к концу лета вся трава выкашивалась везде, как и полагается, и весной можно было ходить пешком спокойно хоть по лесу, хоть по лугам, словно по газону. Вот и тогда, на светло-зеленом ковре только-только проросших травинок, сидел незнакомый, то есть не местный, парнишка моего возраста, подстелив под себя сложенную пополам старое покрывало. Помню, он читал геометрию. Оказалось потом, что он старше на год и ему предстояло сдавать экзамены по окончании восьмого класса. Тогда же он посмотрел на мою сторону и стал штудировать дальше какую-то теорему. Я тоже хотел пройти молча мимо, но мое внимание привлек фотоаппарат, который лежал рядом со стопкой книг и общих тетрадей на углу покрывала. В то время мне был куплен аппарат под названием «Смена-8». Он был простой и дешевый, а я хотел почему-то обязательно с рычажком для мотания пленки, и чтобы можно было снимать так, как делают фотокорреспонденты по телевизору: смотреть в видоискатель и, поворачивая объектив, щелкать затвор. Но такой фотоаппарат стоил дорого и я обходился тем, что имел. А у парня моего возраста был довольно дорогой фотоаппарат «ФЭД», и это сокровище лежало так, как будто бы ему и дела не было до него. Я подошел к нему и стал рассматривать фотоаппарат. Парень долго не обращал внимания на меня, пока не дочитал до конца то, что хотел дочитать и не посмотрел на меня с доброй улыбкой:
– Нравится фотоаппарат?
– Еще бы! Хороший аппарат.
– Хочешь – бери. Могу дать попользоваться на месяц. Мне все равно надо готовиться к экзаменам. Ты здешний сам?
– Да. Я из Малых Гарей. Это вот там, видишь крыши домов?
– А я приехал с мамой в гости к тетке. Она живет вот в том крайнем доме. – Парень показал рукой на довольно обветшалую крайнюю избу в Мошкино. – Послезавтра мы поедем обратно, и потом я приеду уже после экзаменов в середине июня. Тогда и вернешь «ФЭД». Там остался последний кадр – давай я тебя щелкну для истории.
Он сфотографировал меня и перемотал свою пленку на закрытую катушку. В тот день я на никакую рыбалку не попал. Парень, который назвался Ваней, показал, как нужно пользоваться «ФЭДом», а потом мы сидели и болтали полдня обо всем и ни о чем. Мне было с ним легко и очень приятно. Через месяц я вернул ему фотоаппарат, а после еще две недели мы с ним ходили на рыбалку, собирали грибы-ягоды в лесу, мечтали о будущем. Потом он уехал, и больше мы никогда не виделись: он учился в Лебяжьем в Кировской области, а я учился в средней школе своего райцентра в своей республике. Дальше я уехал из своей деревни и появлялся уже изредка для того, чтобы навестить маму, пока она была жива…
Наверное, этот молодой человек видел мое фото с той пленки, с последнего кадра, но мне было там всего 13 лет, а сейчас почти даже страшно озвучить сколько! И этот незнакомец узнал меня сразу – чудеса, да и только. Вдобавок, огромный волк, который его друг или еще кем приходится ему, притом слушается его так, словно бы и не волк вовсе, а человек… Может, я перегрелся и уснул, и сейчас вижу сон? Вроде бы не сплю….
Молодой человек специально держал паузу, понимая, что мне надо время для того, чтобы вспомнить те события.
– А вы не сын случайно Ивана? – спросил я, наконец, сообразив, что все просто оказывается.
– Нет. Случайно нет. Я хороший знакомый и в какой-то степени, можно сказать, родственник Левкова. Зовут меня Максим, фамилия Колесов.
Я тогда даже не обратил внимания на фамилию: я всегда забывал фамилии почему-то и запоминал с первого раза, как правило, только имя. Ну, Максим, ну, Колесов, а через минуту разойдемся и уже никогда не увидимся – какой смысл забивать голову: на рыбалке так бывало не раз, что встретишь тоже такого же собрата, поболтаешь и расходишься навсегда…
Где-то сверху опять послышалось странное гудение. Я даже вздрогнул.
– Вы не знаете, кто это так то ли стонет, то ли мычит? – спросил я Максима, чтобы прервать неловкую паузу.
– Не читали рассказ Чехова «Студент»?
Я недоуменно посмотрел на нового своего знакомого.
– Там в самом начале есть такое предложение: «Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку». Очень правильно сказано, не правда ли?
– Я помню этот рассказ, но никогда не обращал на эти строки, – сказал я, удивленный очень точным описанием звука. – Да, точно, как будто кто-то дует в трубу или бутылку. Там еще описывалось что-то про охоту….
– На вальдшнепа, – подсказал Максим. – Это вальдшнеп так пикирует. Вот он со стороны солнца. Его почти не видно.
Парень показал рукой в небо. Я машинально повернул голову и, щурясь от яркого солнца, увидел в вышине маленькую птицу. Размером, я бы сказал, он был чуть крупнее дрозда.
– Надо же, а раньше я никогда их тут не видел и не слышал.
– Сейчас, видите, поля все заросли лесом. Никто ядохимикатами и удобрениями не посыпает все вокруг – вот животным и птицам вольготно. Хотя, неизвестно: хорошо это или плохо.
Я обратил внимание правильному и литературному, можно сказать, стилю разговора молодого человека, что встречается довольно редко даже среди представителей моего поколения, а те, кто моложе, – без мата не могут, порой, связать два слова. Может быть, я неправ – это мое личное мнение.
– А волк, которого вы назвали Бенгуром…, – я запнулся, подбирая слова, не зная как спросить.
– Он мой друг. Вернее, он был… он друг Ивана, ну, и мой тоже. Он всегда со мной или где-то рядом.
– А как сам Иван поживает?
Максим как будто бы ожидал и, одновременно, боялся этого вопроса. Он глубоко вздохнул и посмотрел на меня добрым взглядом: так смотрят старые родители на своих повзрослевших детей – я помню этот взгляд и буду помнить всегда.
– Иван умер полтора года назад…. Он был тяжело ранен в армии, во время службы в Афганистане. Врачи один осколок рядом с сердцем не смогли вытащить: вот он и дал о себе знать через многие годы. Ему было даже присвоено звание Героя Советского Союза…
Сказав про Героя, Максим почему-то слегка покраснел, как будто ему было неудобно про это говорить. Надо же, а я ничего про это не знал. Да и время тогда такое было: страна разваливалась, все менялось, – Герои были тогда не особо нужны.
– Валерка…. Ой, простите, – Максим немного сконфузился, назвав меня так фамильярно, – я забыл спросить ваше отчество.
– Мне было бы приятно, если бы вы так и называли бы меня Валеркой, ну, или Валерой. Давайте на «ты», если вы не возражаете.
– Хорошо. Валера, не хотите…, не хочешь погостить у нас? Если твои родители не обидятся на меня, конечно.
– Они уже давно умерли. А я остановился в соседней деревне у одной доброй старушки.
– Если ты не возражаешь, то можно сделать следующее: мне сейчас надо ехать в Йошкар-Олу встречать свою половину. Я тебя подброшу до того места, где ты оставил свои вещи, а на обратном пути заберу. Согласен. Мы тебе предоставим отдельный дом со всеми удобствами, и там ты можешь жить сколько захочешь. Хоть переезжай насовсем – мы будем только рады.
Я никак не ожидал такого – крайней степени неожиданного – приглашения от случайного встречного человека. Да и как это: заселиться в отдельный дом и жить там сколько я пожелаю. Что за это бесплатный сыр такой? Меня стали «терзать смутные сомнения»: может, это шпион и он хочет меня выкрасть из страны? Ну, никак невозможно по случайно показанной детской фотографии узнать пожилого человека так сразу, а он узнал. Вот только волк меня сбивал с толку: сколько я читал и слышал