Колье потерянной любви

1 глава. Новая жизнь.

За окном серые тучи грозно собираются вместе, предупреждая о своем намерении намочить весь Лондон крупными каплями, которые уже поодиночке падают вниз, ударяясь о крышу дома, из-за чего по крохотной квартире разносится глухой звук, заставляющий съежиться. Все английские дома затягивает густой смог, который кажется плотным мягким одеялом, а не банальным явлением природы. Серые пятна на небе становятся темней, словно какой-то художник разбавляет их черной краской с помощью своей старой кисти, желая добавить в этот мрачный вечер еще больше уныния, —это все-таки хмурый Лондон, а не солнечный Сан-Марино. Прохладный ветер усиливается, о чем свидетельствуют деревья, оранжевые листья которых колыхаются, еле удерживаясь, чтобы не улететь вместе с остальными спутниками осени. Атмосфера в воздухе также нагнетает, буквально сдавливает горло, из-за чего хочется вдохнуть как можно больше кислорода. Постепенно дождь усиливается, разгоняя бродячих кошек, ищущих себе пропитание птиц и прохожих людей, которые, прикрывая слегка намокшую макушку руками или газетой, убегают домой, чтобы укрыться от непрошеной погоды, и беспокоя густой туман, который невольно начинает рассеиваться.

Я выше натягиваю зеленый плед, который подарила мне мама, сдерживая слезы и улыбаясь как самый светлый человек на свете, перед тем как я отправилась в Лондон, чтобы начать новую жизнь – свою жизнь, и чувствую разливающееся тепло по телу, похожее на толику счастья. Я удивляюсь, как приятные воспоминания о матери и плотный плед могут согреть буквально за мгновение. Заправив выбившийся темный локон за ухо, слушаю тишину, которую разрезает ливень, так смело напавший на мирный город Англии. Капли падают с такой силой и грохотом, что я невольно дергаюсь и бессмысленно переживаю, будто крыша может упасть прямо на мое счастливое лицо и испортить все грандиозные планы, которые так упорно составлялись. Я хочу просто сидеть и улыбаться, осознавая, что наконец-то исполнила мечту всей своей жизни. Что отбросила все непонятно откуда взявшиеся страхи, доказала всем, что я могу, и утерла нос Джону, который так бесстыдно прервал наши отношения когда-то.

Я вспоминаю, как решилась на этот шаг, осознав, что больше не могу так: жить чужой жизнью, пытаясь угодить всем и не обращая внимания на свои истинные желания. Как же меня угнетало чувство того, что я делаю что-то не так. Будто мной управляла неведомая сила, которая была мне неподвластна. Но как можно не знать, чего на самом деле хочешь? Этим вопросом я задавалась каждый раз, когда папа пытался уговорить меня продолжить его бизнес, совсем не спрашивая о моем мнении. Хоть я и упорно твердила, что ни в коем разе не собираюсь потакать кому-то, тем самым губя свое будущее, но отец все равно не воспринимал мои слова всерьез. Он просто разворачивался, сжав губы в тонкую линию, и оставлял меня наедине со своими мыслями, – такова была его повседневная реакция на мои вполне обоснованные, как мне казалось, слова. И когда мне надоело давление со стороны отца, я без задней мысли заявила, что буду жить в Англии и работать в Британском музее, где буду изучать экспонаты и местные легенды. Это вылетело совершенно случайно, как мыло из мокрых рук, отчего я прикрыла рот дрожащей ладошкой, сама испугавшись столь громких слов, которые ввели в ступор всю семью. Но это не было настолько странным, потому что всю сознательную жизнь я любила Англию, – на самом деле там жили родители, когда были еще незнакомы, до моего рождения. Лишь потом им пришлось переехать в Нью-Йорк, где, по их мнению, намного больше перспектив. «Меня всю жизнь тянуло в Англию, я хотела жить там, – твердо говорила я, внезапно для себя повысив тон. – Поэтому, папа, прости, но я перееду в Лондон. Буду работать в Британском музее. Твой бизнес – это не то, о чем я мечтала». Эти слова были как молитва для меня, так как впервые в жизни я смогла отстоять свою точку зрения, и это придало мне столько сил, отчего я была более чем уверена, что и вправду добьюсь желаемого. Я даже не обратила внимание на слова отца, которые он бросил после: «Твои мечты такие же непостоянные, как и ты. Посмотрим, что будет через год». В чем-то он был прав: я не из тех людей, кто всегда и все доводит до конца. Но единственное, чего мне хотелось в тот момент – следовать себе. Остальное было неважно. Хотя отец и махнул на меня рукой, что-то недовольно буркнув и прескверно закатив глаза, я лишь улыбнулась, потому что теперь у меня была цель. И к счастью, только отец пренебрежительно относился к моей позиции, ведь мама поддержала, сказав, чтобы я не обращала внимание на недовольство отца, планы которого замарала жирными чернилами. Она так радовалась за меня, словно я выиграла в лотерее миллион долларов.

Сидя в лондонской квартире и рассматривая сквозь оконное стекло таблички с названиями уже знакомых улиц, я лишь улыбаюсь и умиротворенно вздыхаю.

Вдруг из воспоминаний меня вырывает звонок, который кажется таким громким, словно звучит прямо над ухом.

– Привет, красотка! – слышу я звонкий голос Луизы.

– Привет из Лондона, – отзываюсь я, невольно подняв корпус и поджав колени.

– Как у тебя дела? – интересуется Луиза.

Я не видела ее всего несколько дней, а уже так скучаю по ее голубым, словно ясное небо, глазам, которые краснели и извергали потоки слез при просмотре любой мелодрамы, из-за чего мне каждый раз становилось неловко, потому что я могла пустить лишь жалкую слезинку, – и то, если мой любимый герой умирает трагичной смертью. Мне не хватает ее необдуманных фраз, из-за которых нам обеим не раз приходилось краснеть. Наверное, сейчас разлука невыносимее, потому что я осознаю, что увижу Луизу через мучительно долгое время.

– Я слишком волнуюсь перед завтрашним собеседованием, – с чувством необъяснимого стыда говорю я. – Просто… Вроде я так мечтала об этом, готовилась, но все равно боюсь, что что-то пойдет не так. Ведь это Британский музей! – восклицаю я, разведя руками в стороны. – Есть множество более профессиональных людей, желающих попасть туда…

– Джулия! – перебивает меня Луиза раздражительным тоном. – Ты, как всегда, накручиваешь себя! Сколько раз ты боялась не поступить, не сделать, не угодить? Но все у тебя получалось даже лучше, чем должно было. Я каждый раз тебе говорю, чтобы ты не накручивала себя, потому что делаешь еще хуже. Знаешь, – после недолгой паузы продолжает подруга, – я уверена, что тебя возьмут, ведь ты Джулия Франческо! Согласись, Джексон? – спрашивает она у мужа, и я слышу одобрительное «конечно», за которым следует детский крик.

Я улыбаюсь, вспоминая милого Джексона, который когда-то очаровал мою подругу, по ее словам, своей харизмой и добротой. Все говорят, что они слишком милая парочка, чтобы быть настоящими. Но вот Луизе, в отличие от меня, повезло еще как – родить прекрасную дочь от любимого мужчины, который так трогательно обрадовался, узнав, что станет отцом. Помню, как он расплакался у Луизы на плече, не веря, что это наконец-то случилось. Я искренне рада за подругу, так как для ранимой Луизы нужен только самый лучший мужчина, а Джексон более чем подходит.

– Ну, и как там семейная жизнь? Все путем?

– У Рони лезут зубки, поэтому так часто капризничает, что Джексону приходится возиться с ней, когда я работаю. Это тяжело, но что поделаешь, – с тяжелым вздохом говорит подруга, постоянно шепча что-то вроде «подгузник там» или «соска закатилась за диван».

Как ни странно, – хотя Луиза твердит, что это довольно странно, – но мне нравится слушать их бытовую жизнь, потому что она наполнена таким родным теплом, словно я наблюдаю за родительскими беседами из детства. Благодаря доброте Джексона и мягкости Луизы эта пара никогда не кричит друг на друга, даже когда те ссорятся. Но несмотря на все это, они всегда остаются верны своим чувствам и никогда не бросают друг друга даже в самой сложной ситуации, из которой, кажется, нет выхода. И как этим можно не любоваться?

– Жаль, что мы так далеко друг от друга, – слишком грустно протягиваю я, наблюдая сквозь окно за женщиной, которая догоняет свою собаку, сбежавшую с поводка, попутно прикрывая лицо ладонью.

Я слышу тяжелое дыхание и понимаю, что не одной мне жаль.

– Джулия, только не смей ни о чем жалеть, – ободряюще произносит Луиза. – Это твоя мечта и я очень рада, что она сбылась. Осталось только дождаться момента, когда ты будешь научным сотрудником в Британском музее. И я искренне желаю тебе этого! И самое главное – перестань накручивать себя. Наслаждайся пока безработной жизнью.

Я тепло улыбаюсь, понимая, как мне повезло с подругой.

– Это те самые слова, которые я хотела услышать. Спасибо… Передай привет Джексону и Рони от тети Джулс, – с ухмылкой произношу я.

– Обязательно, тетя Джулс. – На фоне слышатся мольбы Джексона успокоить плачущую Рони. – Мне пора. Люблю.

– И я тебя, – напоследок произношу я, после чего звонок завершается.

И я понимаю, как сильно мне будет не хватать Луизы – ее поддержки. В свое время она так сильно мотивировала меня, что, может быть, многое из того, что я имею, не случилось бы без наставлений любимой подруги. Но еще больнее от того, что теперь мне придется жить одной и искать поддержку лишь в себе и желанном городе. Наверное, эта поездка, если даже мне придется вернуться в Америку, хотя верить в это я наотрез отказываюсь, научит меня обходиться без всех и полагаться лишь на себя.

C горьким чувством ответственности я иду в миниатюрную, как и впрочем, вся квартира, кухню, чтобы вскипятить чайник. Хоть на улице и довольно мрачно, я не хочу включать свет из-за странного желания прочувствовать такую погоду Лондона во всех красках, думая, что смогу привыкнуть и в будущем частые дожди не будут навивать на меня тоску. Я и вправду хочу свыкнуться с этой тесной квартирой с минимум мебели, она кажется мне конурой, хоть и очень гостеприимной. Но смогу ли я в будущем считать это место домом? Я так привыкла к апартаментам в Нью-Йорке, где выросла: эти панорамные окна, вид которых будоражил и заставлял восхищенно охать; мягкие кожаные диванчики, которые можно спутать с живыми бегемотами; и как я обожала свою огромную кровать, в которой, в детстве представляла я, спала настоящая королева английских кровей. Это кажется мне таким родным, что я боюсь признать все остальное, будто предам свое прошлое. Но мечты не исполняются так легко, поэтому я знаю, что еще тысячу раз придется преодолевать себя и свои страхи.

Раздается гулкий звонок от чайника. Я и не замечаю, как стою две минуты, просто всматриваясь в прозрачные капли, резко скатывающиеся по стеклу. Развернувшись, наливаю в свою любимую кружку с фотографией меня и Луизы, которая смешно кривляется и делает мне «рожки», зеленый чай, приобретенный мной в соседнем безлюдном магазинчике. Капитальная вылазка по городу мне еще предстоит.

Приятный аромат чая ударяет в ноздри, и я чувствую дикое желание сделать первый глоток, чтобы согреться. На удивление, напиток даже лучше, чем тот, который я постоянно приобретала в родном городе. Нотки вкуса открываются медленно и не придают никакой горечи, отчего кажется, будто чай даже сладкий, хотя я не добавляла ни крупинки сахара. Довольно улыбаюсь, обняв замершими ладонями горячую кружку, и неосознанно плюхаюсь на диван, отчего часть чая выплескивается прямо на мягкую обивку.

– Замечательно! – сквозь сжатые зубы говорю я, быстро хватая салфетку и пытаясь оттереть пятно с дивана цвета зефира. Слава богу, что я пила не черный кофе.

Утром я встаю в пять часов, что совсем несвойственно для меня. Целую ночь ворочалась и думала о предстоящем собеседовании, которое должно изменить мою жизнь. Мысли прерывал ливень. Но к четырем часам он все-таки прекратился и уступил место яркому солнцу. И поняв, что больше я глаз не сомкну, иду умываться, пытаясь убрать с лица разочарование, тревогу и довольно заметное негодование. К сожалению, в зеркале вижу ту же недовольную Джулс с мешками под серыми, совсем не светящимися счастьем глазами, опущенными уголками губ и жирной кожей. С разочарованием принимаю душ, довольно хорошо ободривший и сумевший придать уверенности моему дню, который уже не задался, когда я ударилась тазом о столешницу, из-за чего на месте удара теперь красуется большое багровое пятно. Ноет даже при легком прикосновении. Прекрасно!

Я не могу скрыть факт того, что изрядно волнуюсь, ведь это не обычный поход в магазин, а собеседование, на котором мне нельзя ошибиться. А прекрасно зная себя, я вполне могу. Поэтому прокручиваю в голове все возможные вопросы и отвечаю на них максимально профессионально и четко, даже если не совсем получается. Но я должна доказать всем, а самое главное себе, что могу достичь своей цели.

Эти мысли заставляют меня выровнять спину и поднять подбородок выше, словно я читаю грандиозную речь. С каждой добротной мыслью уверенность повышается, поэтому не мудрено, что к десяти утра я буду держаться достойней, чем сейчас.

Чтобы скоротать время, я листаю телевизионные каналы, которые смотрит добрая часть Лондона. Все-таки мне необходимо как-то окультуриваться, если я хочу здесь поселиться на всю жизнь – начну хотя бы с английских телеканалов. Посмотрев какое-то шоу, показавшееся мне немного абсурдным своими вопросами, которые задавились звездным гостям, я принимаюсь завтракать и грустно осознаю, что аппетит вовсе пропал, хотя по утрам у меня должен быть самый плотный прием пищи. Видимо, небольшой стресс стеснил чувство голода. Но несмотря на слабые позывы, я, можно сказать, через силу пихаю в себя пищу, совершенно понимая, что иначе на собеседовании мой живот будет урчать, словно озлобленный волк. А даже такая погрешность приводит меня в ужас – точно сумасшедшую.

Когда до собеседования остается час, я начинаю судорожно собираться, так как мгновение назад мой рот, да и ключицы тоже, были измазаны шоколадным батончиком, который я так беспристрастно поглощала и который все-таки смог соблазнить мой желудок. Я начинаю надевать поглаженные вещи, которые приготовила еще с вечера: черную юбку карандаш до колен и бежевый жакет, который приятно сочетается с белой рубашкой, приобретенной мной на распродаже в США. В плане макияжа я всегда непостоянна: то хочу роковую красногубую львицу, то скромную девочку с бантом на затылке. Но сегодня я решаю не мудрить и просто подчеркиваю глаза подводкой и водостойкой тушью, расчесываю густые брови и придаю припухлость губам розовым блеском. На голове делаю строгий пучок, который просто кричит о моих серьезных намерениях на эту должность. Посмотрите, я сама серьезность! После этих мыслей показываю самой себе в отражении зеркала язык.

Спустя долго время, когда, наконец, я точно решила, что ничего не забыла и не потеряла, вызываю такси и иду обуваться.

На самом деле сначала я хотела дойти до музея пешком, так как очень люблю ходить, к тому же я не желаю терять возможность лишний раз прогуляться по Лондонским улицам, но, признаться честно, мне необходимо экономить, потому что такси здесь недешевое, а автобусная остановка довольно далеко. Но потом, прикинув, сколько придется до туда идти и во сколько придется вставать, чтобы вовремя выйти, я ужаснулась. Поэтому, скрепя сердце, я решаю доехать на такси. А вот обратно можно и пешком! Все-таки те деньги, которые я отложила и которые мне благополучно дали родители, заканчиваются.

Запираю дверь, перед этим еще раз проверив наличие всех нужных документов, и выхожу на улицу, преодолев вниз один этаж. Такси уже ждет меня у ворот, поэтому я, уверенно подняв голову и заправив выбившийся темный локон обратно в пучок, иду к машине уверенной походкой, словно на подиуме. Хотя, наверное, это мне так кажется.

Когда я сажусь в машину и повторяю адрес назначенного пункта, расслабляюсь, увидев довольно опрятного водителя, который не задает лишних вопросов. Из-за Луизы я теперь более настороженно отношусь к водителям. Та рассказала мне однажды про таксиста, который буквально домогался до нее, хотя та довольно четко дала понять, что не имеет к тому никакого интереса. Весьма неприятно оказаться в подобной ситуации. Хотя, может, британцы более воспитаны и не позволят себе такого?

Пока мы едем, я рассматриваю улицы Лондона, которые быстро сменяют друг друга, позволяя нечетко рассмотреть их. Золотые деревья украшают каждый дом предвещаниями о долгожданной осени, которая встретила меня дождями. Мне уже нравится этот город: его добродушная атмосфера, крайне эстетичный вид и довольно дружелюбные люди, которые рады помочь приезжим. Улыбаюсь при мысли, что мои ожидания оправдываются и что я вижу город своими глазами, без толики чужих лестных прилагательных, в которых Лондон совсем не нуждается. Думаю, как долго буду восхищаться этим городом, гуляя по одной из улиц. Особенно я ожидаю того момента, когда наконец отправлюсь в центр Лондона, чтобы узреть величественный Биг-Бен, который так любопытно рассматривала в книгах: его благородный цвет, большой циферблат, благодаря которому хочется проверять время чуть ли не каждую секунду. По телу проходят мурашки, когда я понимаю, что совсем скоро смогу сделать селфи для всех близких мне людей на фоне этой достопримечательности, изящно облокачиваясь о красную телефонную будку. Казалось бы, моя мечта была нереальной, но сейчас я стою напротив главного входа Британского музея, поражаясь красотой его внешнего вида. Именно с сегодняшнего дня моя жизнь не будет прежней, осознаю я с мурашками по коже. И всеми мыслями пытаюсь погрузиться в положительный для меня исход событий – буду верить, что у меня получится.

В жизни Британский музей совсем другой, нежели на самых качественных фотографиях в интернете. Его величественные колонны, на фоне которых я кажусь ничтожной букашкой, возвышаются вдоль всего музея, словно без них здание бы рухнуло. Хотя, скорее всего, так и было бы, потому что вся тяжесть музея приходится именно на огромные колонны, рядом с которыми встают туристы и фотографируются, корча рожи и делая «пис».

Я немного останавливаюсь, чтобы привести себя в чувство, потому что все это слишком напоминает хороший сон. Но поняв, насколько это является реальностью, я сжимаю ручку офисного чемодана и на дрожащих ногах двигаюсь к главному входу.

Сначала я вхожу в небольшую палатку, где милый мужчина проверяет мой чемодан на наличие запрещенных предметов и веществ. После благополучно выхожу и с трепетно бьющимся сердцем двигаюсь к главному входу.

Вокруг так много людей, ожидающих открытия музея. Они кричат, смеются, визжат, отчего уши сворачиваются в трубочку. И я на миг чувствую себя самозванкой, которая пытается пройти в музей без очереди, совсем не обращая внимания на время открытия и эту толпу.

Когда я слишком близко подхожу к главному входу, то останавливаюсь, чтобы перевести дух. Кажется, словно я иду навстречу смерти, которая вынесет окончательный приговор. Хотя негативный исход для меня сравним с крахом, так что перевести дух не помешает. Когда я оглядываю массивные двери музея, в которые мне с минуты на минуту предстоит зайти, смотрю налево, где вижу статую Ханса Слоуна – в прошлом врач и путешественник. Его стальной взгляд и слишком реалистичные черты лица пробирают до мурашек. Даже кажется, будто сейчас эти медные длинные волосы затрепещут из-за легкого ветра, а тонкие губы вымолвят слово. От этих мыслей я неосознанно мотаю головой.

Вдруг из дверей появляется светлая копна волос:

– Ты Джулия Франческо? – спрашивает меня девушка с наивными глазами ребенка.

Я киваю, не в силах что-то сказать.

Блондинка с голубыми глазами неожиданно хватает меня за руку и тянет внутрь, быстро закрыв за собой дверь. Я чувствую, как ее длинные ногти больно впиваются в кожу, но та испуганно убирает руку, когда видит мое сморщенное от боли лицо.

– Прости.

Я чуть ли не с открытым ртом оглядываюсь вокруг: огромные люстры, возвышающиеся над залами, множество экспонатов, хвастающиеся своими сотнями лет древности, блестящие от чистоты полы, на которых, кажется, с легкостью можно поскользнуться.

В центре музея находится огромная библиотека, которая раскололась в 1972 году. Это читальный зал, где можно взять любую книгу и насладиться чтением. Белый купол обвивают лестницы, которые ведут куда-то за библиотеку. Подняв взгляд, я обращаю внимание на решеточный потолок, который гипнотизирует своими узорами, зато позволяет дневному свету проникнуть в музей. Из-за отсутствия посетителей и до того необъятное место кажется целым городом, в котором можно запросто потеряться. Мне становится немного душно – похоже, я забыла дышать, пока любовалась этим местом, пытаясь запечатлеть свои первые эмоции. И я на самом деле теряюсь в этом месте, потому что объятия музея слишком большие. В таких местах я еще не бывала.

– Ты здесь никогда не была? – спрашивает девушка, немного обогнав меня.

Я киваю, будто немая.

Но, наконец, прихожу в себя, прекрасно понимая, что совсем не знаю эту девушку и куда та ведет меня. Я вопросительно смотрю на блондинку и только сейчас замечаю, каким странным кажется ее наряд – даже немного смешным. Меня вовсе не интересует обычная черная футболка на ее костлявых плечах, нет, я обращаю внимание на ее серую юбку, чуть ли не касающуюся пола. Она кажется такой старомодной и унылой, будто девушка отобрала ее у своей прабабушки. А необычные узоры в форме… Кажется, бананов?.. В общем, они явно делают юбку еще страннее.

Подавив в себе улыбку, я обращаюсь к незнакомке, которая продолжает куда-то меня вести:

– Извините, мисс… А вы кто? – Надеюсь, этот вопрос не звучит неуместно, ведь я не хочу показаться грубой, но пока, к сожалению, причуды лондонской речи выучить не успела.

Девушка сконфуженно улыбается и подходит ко мне, вытянув руку для рукопожатия:

– Извини, я совсем забыла представиться. Меня зовут Камелла Эймбрамсон. Я младший сотрудник, который отведет тебя к Сюзанне.

Я вопросительно хмурю брови.

– Сюзанна Роберто наш рекрутер. И она же проводит собеседование, – поясняет Камелла, уводя меня все глубже в музей. И с каждой минутой перед моим взором появляются новые экспонаты, заставляющие восхищенно ахать.

Но, к моему сожалению, Камелла ведет меня в сторону, где статуй и различных экземпляров становится заметно меньше. Видимо, мы уже подходим к нужному кабинету. Ноги начали предательски дрожать, а в горле першит.

– Ты не волнуйся так, – видимо, заметив мое состояние, произносит девушка. – Сюзанна хоть и строгая, но она очень понимающая.

– Надеюсь, ты права… – подаю голос я.

Камелла ухмыляется.

– Это правда. Она ладит со всеми, особенно с Патриком, – с ноткой зависти заявляет Камелла.

– С Патриком?

Девушка сжимает тонкие губы, будто сказала что-то лишнее.

– Это один из средних сотрудников здесь. Всего лишь на голову выше моей должности, – поясняет девушка и замолкает.

Я осторожно киваю и замедляю ход, так как из-за слишком большого возбуждения ноги несут меня без разрешения. Хоть Камелла и выше меня, я умудряюсь обогнать ее. Либо девушка и вправду не может ходить быстрее, либо она просто не торопится.

К моему разочарованию, не успеваю осмотреть даже малую часть хотя бы какого-нибудь уголка музея, так как Камелла уводит меня прежде, чем я успеваю взглянуть хотя бы на Розеттский камень. Хотя я и без этого могу поразиться красотой внешних колонн и простором внутри.

Вдруг Камелла останавливается, прервав мои мысли.

– Заходи, – приглашает она меня, махнув рукой.

Я благодарно улыбаюсь, и девушка растворяется в длинном проходе, после чего по музею эхом разносятся множество возбужденных голосов посетителей.

Глубоко вдыхаю, пытаясь расслабиться, но дрожь в руках и ногах снять не получается. Перед глазами пролетают все исходы событий: как меня не принимают, и я с позором возвращаюсь в США; или как меня берут на оплачиваемую работу, благодаря чему я позволяю себе снять квартиру ближе к музею. Я очень надеюсь, что именно второй исход меня ожидает. Хотя, может, есть и другие? Но об этом нет времени думать, потому что, собрав всю силу в кулак, я настойчиво стучу в дверь и открываю ее, пытаясь держать на лице уверенную улыбку.

В конце не очень большой комнаты сидит женщина, упорно печатающая что-то на клавиатуре, состроив каменную мину. Но как только замечает меня, всю дрожащую от волнения, расплывается в улыбке и собирает темные волосы в маленький небрежный пучок.

– Доброе утро, вы Джулия Франческо? – спрашивает та стальным голосом, который странно контрастирует с теплой улыбкой на лице.

– Доброе утро, да. Пришла на обязательное собеседование для научных сотрудников, – тараторю я, медленно подходя к креслу, которое одиноко ждет меня у деревянного письменного стола.

– Да-да, я Сюзанна Роберто. Мы разговаривали с вами по телефону. – Я машинально киваю. – Присаживайтесь, – приглашает меня женщина, показав на кожаное кресло рукой.

Я ускоряю шаг, одновременно разглядывая книжные шкафы, полагаю, из красного дерева, которые заполнены книгами и папками с документами. Обои салатового цвета спокойные, умиротворяющие дух, а ламинат вовсе не скрипучий, будто недавно уложенный. И этот интерьер не вгоняет в тоску или страх, словно я нахожусь в собственной уютной комнате.

Стуча каблуками по полу, продвигаюсь к креслу, по пути споткнувшись, отчего смущаюсь, хотя Сюзанна и не подает виду, что забавляется моей неуклюжестью. Пристроившись на мягкой поверхности цвета марсала, я вытаскиваю все документы из чемодана, который неохотно одолжил отец.

– Это все копии документов, которые вы просили сделать, – улыбаясь, произношу я, небрежно пытаясь расправить смятый лист, который, как на зло, вылез из файла.

Сюзанна молча наблюдает за моими неловкими руками, словно я показываю фокусы. Она не кажется мне строгой, и я вижу доброту в ее карих глазах, которые неловко стреляют в мою сторону. Видимо, рекрутер смущается этой неловкой тишиной, повисшей из-за моей медлительности.

– Теперь я задам вопросы, а вы смотрите в камеру, сюда, – произносит женщина, показав пальцем на маленькую камеру, установленную подле меня, на которую я даже не обратила внимания.

Неосознанно дергаюсь, словно вижу призрака. Сюзанна робко смеется, а я улыбаюсь, сама сконфуженная своей пугливостью.

– Не переживайте, – начала Сюзанна, проверяя наличие всех копий, которые я ей выложила на стол, – вся информация строго конфиденциальна.

Я, сжав губы, киваю и жду поток вопросов. Волнение я уже привыкаю не замечать, так как знаю, что из-за нее мой голос будет дрожать.

– Джулия, как давно вы работаете в музее? Каков ваш стаж научного сотрудника? – задает первый вопрос рекрутер, хотя отлично знает ответ на него, так как упорно смотрит в копию документа, который несет информацию моего стажа работы на прошлом месте.

Я машинально поднимаю подбородок и выпрямляю спину. Вспоминаю те времена, когда работала в музее в США, нарабатывая определенный стаж и изучая целый год обломок какой-то вазы, которая оказалась всего лишь на пятьдесят лет старше меня, хоть и выглядела на все двести.

– Я работала в Национальном музее Нью-Йорка три года, где нарабатывала опыт и знакомилась с работой в музее, – уверенно произношу я, четко смотря в камеру, а потом перевожу взгляд на непоколебимую Сюзанну, которая слегка улыбается.

– Почему вы решили пойти именно в сферу истории? Музеи нуждаются и в других сотрудниках.

Именно этот вопрос я ожидала услышать, потому что тот довольно банален. И к своему счастью, я прокручивала ответ на него всю последнюю неделю.

– Я с детства интересуюсь историей. Изучала все на свете и увлекалась самыми старыми памятниками и рукописями даже больше, чем современными. Я считаю, что прошлое нельзя забывать ни в коем случае – его нужно изучать, чтобы в будущем уверенно говорить, что мы знаем историю наших предков. И это самое главное, ведь мир так интересен, что, гуляя по современному парку, можно наткнуться на кости настоящего динозавра! К тому же каждая вещь имеет историю, и каждая такая история может быть полезна для современных людей. Плюсом нельзя упустить факт того, что все циклично. И если мы будем знать нашу историю, будем готовы к нашему будущему.

Сюзанна на миг замирает, словно проникается моей речью, что, несомненно, льстит мне. Но когда она отмирает, то переводит взгляд на камеру, будто проверяя, работает ли та. И помедлив секунду, задает следующие вопросы, которые не отличаются особой сложность. Кажется, все не так страшно.

– Почему мы должны взять именно вас, Джулия Франческо? – с заметной паузой спрашивает Сюзанна.

Я неожиданно для себя теряюсь, потому что такого вопроса услышать точно не ожидала. Он такой странный и, на мой взгляд, неуместный, что я даже не прокручивала его в голове, напрасно думая, что уже никто не пользуется этим приемом. Что мне сказать?.. Почему именно я, ведь вокруг есть множество сотрудников, которые намного профессиональней меня? Но под натиском обнадеживающего взгляда Сюзанны Роберто я вспоминаю, насколько важна для меня эта должность. Насколько важен для меня этот музей. Насколько изменится моя жизнь, если я сейчас скажу то, что на самом деле думаю. Ведь я обещала себя, что пойду на все, чтобы добиться цели, навстречу к которой уже сделала чертов шаг. И мне нельзя сворачивать назад. Уже точно нет.

– Вы должны меня взять, просто обязаны, – четко произношу я, пытаясь не смутиться, – потому что я хочу здесь работать не из-за денег или определенного места в этом мире, а потому, что я люблю то, чем занимаюсь. Я буду работать, даже если на это не будет сил, потому что хочу расти. Я буду работать, даже если у меня будет день рождения в рабочий день, потому что ценю то, чем занимаюсь. Я буду работать, даже если моя карьера будет обречена на провал, потому что верю в то, чем занимаюсь… Я думаю, именно этого требует каждый начальник от своих подопечных.

Возможно, речь оказалась слишком пафосной, будто передо мной сидит Джимми Фэллон и от моих слов зависит судьба всего человечества. Но я лучше попытаюсь, чем предамся своей чертовой неловкости и страху. В конце концов, на войне все средства хороши. И я хороший солдат, папа всегда так говорил, пока не понял, что его доченька не хочет быть в его отряде.

Повисает молчание, и мне становится душно, хотя замечаю, что окно открыто. Когда я снова смотрю на Сюзанну, на лице той улыбка немного гаснет, но потом снова радует меня. Значит, все было не так плохо?

После Сюзанна Роберто мучает меня следующими вопросами, на которые я отвечаю вполне четко и уверенно, даже не замечая, сколько времени прошло. А я так боялась оплошать, хотя все идет не так уж и плохо.

– Благодарю за выделенное время, Джулия, – наконец говорит рекрутер. – Через два дня вам на почту придет письмо с вердиктом. Если вас примут, то в течение дня, после получения письма, вы должны занести оригиналы документов, – говорит Сюзанна, не сводя с меня пристального взгляда.

И все? Теперь она оставляет меня в мучительном ожидании?

Я, не скрывая тревожности, тянусь за чемоданом, стоящим у кресла, и неуверенно смотрю на Сюзанну, которая выключает камеру. Значит, я могу идти.

На ватных ногах покидаю музей словно в трансе. Когда выхожу на улицу, легким становится больно от слишком резкого поступления свежего воздуха, который кажется теперь таким соблазнительным и расслабляющим, отчего хочется сесть на ближайшую скамейку, чтобы снять с себя все накопившееся напряжение. Но я неподвижно стою у огромной колонны, позволяя лучам солнца обнимать мое тело, и наслаждаюсь таким редким в это время года голубым полотном наверху. Осознаю, что даже забыла об идее прогуляться по музею, сославшись на то, что не хочу смешивать противоречивые чувства, которые я получила от собеседования и красоты музея. Это было бы слишком несправедливо. Поэтому я не оглядываюсь и отправляюсь, предварительно настроив GPS, в двухчасовое путешествие до дома, потому что тратиться на такси не хочется.

Путь и вправду оказывается продолжительным, хоть я и не замечаю, потому что восхищаюсь улицами любимого города. В такую хорошую погоду Лондон кажется очень даже приветливым, ведь солнце ни разу не ушло за тучи, которых со временем все-таки пригнал ветер. Проходя слишком открытую местность, которая встречается мне по пути, я даже думаю, что вижу кусочек башни «Биг-Бена», но когда принимаюсь рассматривать его, как на зло, едет строй грузовиков, которые загораживают весь вид, поэтому я, огорченная, решаю не задерживаться и продолжаю путь. Все равно скоро увижу его всуе, подбадриваю себя я. На самом деле даже не ожидала, что такая долгая и одинокая прогулка может быть интересной! Еще раз убеждаюсь, что мне нравится ходить по улицам, мимо зданий, которыми я любовалась в интернете, – внутри сразу зарождается такое тепло чувство, будто я здесь была. Особенно меня приводят в странное чувство старые памятники, посвященные каким-то людям, жившим двести и более лет назад. У одного такого я даже останавливаюсь, прочитав фамилию «Бекер», которая славится, как оказалось, парком, на входе которого и помещен памятник. Не придав моему странному порыву значения, я продолжаю изучать город, лишь всматриваясь в детали домов и парков.

Наконец дойдя до дома, буквально падаю на пол, снимая эти дурацкие черные туфли, которые проклинала всю дорогу, пытаясь не обращать на них внимания. Закрываю глаза, чувствуя, как тело расслабляется. Почему-то сейчас это чувство обострено, словно что-то во мне поменялось. На ватных ногах, – я отказываюсь их чувствовать, – волочусь в спальню и плюхаюсь на кровать, пытаясь не закрыть глаза, чтобы не уснуть, ведь еще только полдень и мне нужно идти в магазин, а то холодильник просто кричит о том, что он пуст. В голове сразу зарождается мысль сделать уже полюбившийся мной английский зеленый чай, с каждым глотком которого я чувствую себя все более жительницей Лондона, – и я верю этой мысли, несмотря на ее абсурдность. На моем лице сияет улыбка, пока я нахожу на лондонском небе яркое солнце, хотя прекрасно понимаю, что чаще всего оно будет затягиваться плотными грозными тучами, а туман будет обнимать каждого, кто посмеет выйти на улицу, опасаясь еще и промокнуть. Но мне нужно привыкать к такой погоде, если я хочу всем сердцем стать ближе к Лондону.

Вспоминаю про Луизу, которая просила позвонить ей, когда пройдет собеседование, но я искренне не хочу делиться отчасти и хорошими впечатлениями. Уж слишком переживаю. По жизни я человек пассивный, но в таких ситуациях почему-то дикий меланхолик, накручивающий себя каждую секунду. Но я же решила начать жизнь с чистого листа, так почему бы не начать хотя бы с этого?

Вдруг на черном экране телефона, который я зачем-то держу в руке, будто предчувствуя неминуемое, появляется имя подруги. Я недовольно закатываю глаза, но отвечаю:

– Привет, – устало произношу я, намекая, что долгий разговор поддержать не смогу.

– Привет! Как все прошло? Рассказывай! – возбужденно спрашивает Луиза, не понимая моего далекого намека.

– Ну… Все прошло вроде нормально. Я ответила на вопросы и ушла, – скудно отвечаю я, будто хожу на важные для меня собеседования каждый божий день.

Слышу, как Луиза возмутительно фыркает – она недовольна таким ответом.

– И все? Так уныло?

– Я не хочу что-то говорить раньше времени, Луиза. Ты же меня знаешь, накручу себе всякого.

– Ну, а музей? Ты так восхищенно мне о нем говорила, – предлагает начать тему Луиза, но я слишком выбита из сил, чтобы красочно что-то описывать; к тому же я увидела совсем не много.

– Ну, дело в том, что я не посетила музей, как хотела… В смысле, я там не гуляла, почти ничего не видела. Я слишком устала, чтобы восхищаться экспонатами… У меня еще будет время. Надеюсь.

– Конечно, будет, – без промедлений отвечает Луиза немного расстроенным голосом. – Представляешь, – начинает подруга после небольшой паузы уже более веселым тоном, – Рони пролепетала сегодня что-то вроде «мама». Так необычно.

– Ого! Это так здорово! – искренне радуюсь я.

Но вперемешку с этим чувством меня настигает легкая грусть. Я понимаю, что не могу находиться рядом с Луизой в столь важные для нее времена. Нам обоим жаль, что теперь живем так далеко друг от друга, но я выбрала этот путь. И мне приходится ему следовать, невзирая на тоску по родным мне людям.

– Обещай, что снимешь на видео это зрелище, – потребовала я.

– Заметано!

Я перевожу взгляд на окно, вид в котором начинает меня разочаровывать, когда замечаю, как тесные тучи в небе все быстрее затягиваются, предвещая о скором дожде.

– Слушай, мне пора идти в магазин, а то скоро пойдет дождь, – добавляю я, наблюдая за белой бабочкой, порхающей на улице.

– Ладно, обязательно позвони мне или напиши, когда получишь ответ.

– Конечно, позвоню. Пока.

Я кладу телефон на край стола и, допив чай, иду надевать самую удобную и просторную одежду, – потому что после обтягивающей юбки и неудобной обуви на каблуках я наотрез отказываюсь надевать что-то менее удобное, чем кроссовки и мешковатые штаны, – для похода в продуктовый магазин. Более того, я уже составляю список, посчитывая расходы буквально до пенса. Теперь для меня самое дешевое – самое вкусное!

***

Присмотрев для себя продуктовый магазинчик неподалеку от дома, я с радостью осознаю, что мне не придется каждый день преодолевать часовой путь до него. К тому же, отмечаю я, в этом супермаркете не бешеные цены, как, например, в магазине напротив, из которого я вышла сразу, увидев, сколько стоит обычный хлеб.

Я изучаю полки магазина, всматриваясь в каждый продукт, – его цену, качество и марку, – пытаясь найти что-то знакомое. Но к моему огорчению, продукты в США и Лондоне сильно-таки отличаются, – я могу найти всем известные марки на подобие «Colgate» и чипсов «Lay’s» (лишь такие популярные марки есть на прилавках). Поэтому понимаю, что придется привыкать к новому и, искренне надеюсь, вкусному, иначе я просто не выживу. Но у меня нет средств, чтобы тратиться на дорогие печенья к чаю или качественные макароны, поэтому я хватаю самые дешевые продукты, успокаивая себя тем, что в скором времени мой рацион изменится, – я пообещала купить себе тот дорогущий десерт, покрытый «золотой» глазурью и настоящим английским шоколадом.

Запоминая марки продуктов, которых я набросала в корзину, чтобы в дальнейшем знать, покупать их или нет, медленным шагом иду к кассе, выбирая наиболее свободную, хотя почему-то наблюдаются плотные очереди, словно перед Рождеством. Но в самый последний момент я замечаю зубную щетку по акции и вспоминаю, в каком состоянии моя нынешняя, поэтому, слишком резко развернувшись вместе с корзинкой, почти бегом подхожу к стеллажу и тянусь рукой. Но из-за моего резкого порыва и довольно неудобного расположения стеллажей, между которыми слишком узкий проход, в меня кто-то врезается, неудачно попытавшись обойти преграду в виде переменчивой девушки, которая вспомнила про свою уже растрепанную зубную щетку.

Я виновато поднимаю взгляд, – мужчина с голубыми глазами оказывается почти на две головы выше меня – и молюсь, чтобы этот человек оказался добрым и незлопамятным.

– Боже, простите! – отпрянув и выставив руки вперед, извиняюсь я. – Я вас совсем не заметила.

– Прощу прощения, – в ответ извиняется тот. Мы так и не поняли, кто врезался: то ли он загляделся, то ли я своим резким движением создала помеху. – Вы в порядке? – обеспокоенно спрашивает незнакомец, одетый в джинсовку и брюки цвета хаки.

Я чувствую ноющую боль в области бедра, где недавно посадила синяк, но сразу подавляю желание скорчить гримасу.

– Все хорошо. Простите еще раз.

Мужчина расплывается в лучезарной улыбке, словно секунду назад не произошла «авария», в которой он потерял свою невозмутимость. Только сейчас замечаю, какой светлый голубой оттенок имеют его глаза.

– Мне следовало быть осмотрительней, – вежливо проговаривает мужчина, не переставая разглядывать меня, словно экспоната в музее.

Наверное, укладывал волосы все утро, неосознанно думаю я, замечая его темную шевелюру, идеально лежащую в плавной волне. Неожиданно для себя смущаюсь от такой мысли.

Я еще раз улыбаюсь и, прижав к себе корзинку, двигаюсь к стеллажу, где и лежит виновница аварии. Боковым зрением замечаю, как силуэт мужчины колеблется, словно тот не знает, куда идти, но потом продолжает движение, и я, облегченно выдохнув, бегу к кассе, которая только что открылась.

Вот так вот, сразу же в первый день, как я вышла в людное место, чуть ли не сбиваю с ног человека! Надеюсь, мое дальнейшее будущее не будет таким неуклюжим, иначе из-за меня половина Лондона останутся калеками.

2 глава. Необычный сон.

Два дня длятся вечность. Я совсем не знаю, куда себя деть и чем заняться, потому что мои мысли витают в музее, который так и не смогла должным образом исследовать. И я знаю, что пожалею об этом, если все-таки моих навыков и опыта недостаточно для должности младшего сотрудника, ведь в таком случае, когда я посещу музей, буду осознавать, что недостойна находиться здесь. Что музей меня не принял… Но я всеми силами пытаюсь отбросить эти пока не обоснованные предположения, но, к моему сожалению, слишком люблю накручивать себя, отчего настроение постоянно падает ниже плинтуса. А пока сижу и просто смотрю в потолок, думая о том, какая прекрасная жизнь ожидает меня, если я буду работать в Британском музее. И будто соглашаясь со мной, или же наоборот, тишину разрезает гром молнии, отчего я слегка дергаюсь. Лондонское небо вновь покрывается тучами, которые постепенно сгущаются и приобретают грозный оттенок морского дна. Воздух становится влажнее, намекая на скорый дождь, который снова намочит прохожих, безуспешно верящих, что ветер унесет грозовые тучи подальше от города. Позже, как я и предполагала, крупные капли стали биться о крышу, с каждой минутой ускоряя темп. Я тяжело вздыхаю, осознавая, как сложно привыкать к настоящему Лондону.

Лениво перевернувшись на бок, я решаю занять голову другими мыслями: не о музее, погоде или страхах. Смотрю на часы, секундная стрелка резко двигается, создавая громкий звук, который я раньше не замечала. Закрываю глаза, чтобы расслабиться, но тут в мою голову приходит воспоминание. Этим утром мне снился необычный сон! Мало того что мне чрезвычайно редко снятся красочные сны, так этот еще был таким реалистичным, словно я посмотрела кино. Резко открываю глаза и зажмуриваю их с двойной силой, будто это помогает мне вспомнить. Но на удивление, в голове стали появляться картинки.

Перед глазами возникает красивый пейзаж, который кажется таким светлым, что инстинктивно хочется зажмурить глаза. Сотни деревьев с аккуратными светло-зелеными кронами высажены в два ряда, представляя из себя незамысловатую аллею. Но помимо этого рядом по всей местности хаотично разбросаны обладатели зеленых крон и их плоды алого цвета яблоки, которые будто натерты воском, – так сильно они не похожи на настоящие. Все это окружено красивым металлическим заборчиком, который является, кажется, собственностью самого императора, ведь так величественны их форма и благородный серый цвет. Еще от глаза невозможно утаить статуи с изображением разных богинь: например, вот стоит Афродита, мягко смотрящая вперед и раскинувшая руки в добром жесте. Кажется, словно она сейчас подойдет и обнимет, но та продолжает сосредоточенно смотреть в сторону, не двигаясь с места. Даже солнце обнимает это место, словно оно особенное. Нельзя не обратить внимание на то, с какой любовью природа обращается к этому месту, будто к чему-то интимному и личному, не позволяя даже таракану осквернить статую своей уродливостью.

Вдруг слышится чей-то тоненький голосок:

– Мисс Шелтон, нас точно никто не видит? – обеспокоенно спрашивает девушка, скрывая свое милое личико красным капюшоном от плаща.

Рядом с ней идет женщина, так же скрывающая свое уже слегка морщинистое лицо, постоянно оглядываясь назад.

– Ариэль, я уверяю тебя, никто не последовал за нами, – успокоила та девушку.

Но по-видимому, Ариэль не верит женщине и натягивает капюшон еще выше, словно скрывается от толпы людей. Но можно разглядеть ее милые и совсем юные черты лица: аккуратный носик, плавные впадины, пухлые алые губки. А ее волосы! Мягкие и шелковистые цвета какао, слегка закрученные в волны, они обрамляют ее лицо, словно защищая от посторонних глаз. Наличие элегантной красоты в этой милой особе невозможно не отметить, как и утонченность ее фигуры; девушка, кажется, вот-вот улетит от легкого дуновения ветра.

– Все равно надо быть начеку, мисс Шелтон. Вы же знаете, что мне за это будет! – выделяя слово «это», внося в него какой-то особый смысл, произносит Ариэль, все еще не осмеливаясь скинуть с головы капюшон, что уже сделала женщина. Благодаря этому теперь можно разглядеть ее тонкие и в некоторых местах седые волосы, морщинки в области носогубных складок, будто та всю жизнь улыбается. Женщина кажется мягкой и доброй, совсем не способной на сплетни и проявление жестокости.

– Успокойся, Ариэль, – мягко, но четко произносит мисс Шелтон. – Лучше поторопись, иначе скоро заметят твое слишком долгое отсутствие и спохватятся, – остерегает женщина, еще раз обернувшись.

Но она никого не замечает, поэтому продолжает следовать за обеспокоенной девушкой, которая не хочет снимать капюшон, держась за него, как за спасательный круг. Ариэль высматривает что-то, или кого-то, впереди, сужая глаза и вытягивая голову, будто бы это помогает. Яркий свет ослепляет двоих, отчего те прикрывают ладонями лицо. Как странно, при свете радужки глаз Ариэль кажутся темно-серыми, а в тени они четко карие.

Вдруг женщина замедляет шаг и вовсе останавливается, с надеждой посмотрев на спутницу. Но Ариэль не замечает этого взгляда, потому что сломя голову бежит в чьи-то объятия, совсем забыв о присутствии мисс Шелтон, которая даже отворачивается, чтобы не смущать тех двоих.

Девушка почему-то начинает чувствовать себя такой счастливой, греясь плотью мужчины, так же крепко обнимающего ее. Ариэль переполняет незнакомое чувство, заставляющее плакать оттого, что он рядом с ней. Она держит и не хочет отпускать, боясь, что тот может уйти. Ее желание остаться с ним навсегда настолько велико, что Ариэль готова вечность простоять так и ни разу не пожаловаться на затекшие ноги. И когда она смотрит в бесконечно красивые голубые глаза мужчины, то понимает, что ее чувство – любовь. Она больше не хочет смотреть на кого-то другого – лишь на него. Ариэль ничто на свете так не волнует, как возлюбленный. Ее тело начинает дрожать рядом с ним, словно тот поселился в ее сердце нечестным путем – магией. Горячие слезы ранимой девушки текут по розовым щекам, и мужчина аккуратно вытирает доказательство ее сильной любви к нему. Внутри девушки разгорается огонь, который она не может потушить. Его прикосновения такие мягкие, нежные, словно само перышко касается ее щеки.

– Клинтон, – произносит Ариэль, смотря в небесно-голубые глаза мужчины, не в силах даже моргнуть, чувствуя, как ее тело каменеет рядом с ним. Он кажется колдуном, который забрал ее сердце.

– Моя Ариэль, – произносит Клинтон. – Моя Ариэль Бекер…

Клинтон медленно приближается к губам Ариэль, сердце которой бешено бьется, будто сейчас выпрыгнет. Она в немом страхе смотрит на лицо возлюбленного, словно ища там подсказку. Но тот лишь закрывает глаза, предвкушая момент. Ариэль не знает, что делать. Она напугана, словно загнанный ягненок. Но почему? Она же любит этого мужчину.

Видимо, поняв и приняв свои чувства, Ариэль берет волю в кулак и закрывает глаза, с любопытством и толикой страха ожидая того самого момента. И спустя долю секунды их губы нежно соприкасаются. Клинтон не спешит и не накидывается на девушку, чтобы та не испугалась еще больше. Он очень медленно позволяет возлюбленной привыкнуть ко вкусу его губ, приятным ощущениям. И Ариэль испытывает бурю эмоций в этот момент. Она чувствует теплую плоть ближе, чем когда-либо. Его мягкие губы такие приятные, словно бархат. Она боится, но желание сильнее страха, поэтому не отстраняется, наслаждаясь этим чудесным опытом. Ариэль чувствует, как ее сердцу становится сладко, что оно замедляет свой ход. И лишь после того как она привыкла, Клинтон действует напористей, касаясь ладонями ее горячих щек. Но девушка не пугается, а только потакает возлюбленному, потому что ей тоже нравится его доминантность. Двое влюбленных забывают дышать, поэтому воздух в легких заканчивается и оба отстраняются, хватая воздух ртом, словно после долгого бега.

Они смотрят друг другу в глаза, ища в каждом любовь и поддержку, и улыбаются, видимо, найдя то, что искали. Их трепетная грудь поднимается, потому что те не в силах так быстро привести дыхание в норму. Глаза блестят, словно драгоценные бриллианты, переливаясь под лучами солнца. Чувствуя трепет внутри, Ариэль улыбается, не в силах отвести взгляд от Клинтона.

Так они гуляют под зелеными кронами деревьев, взявшись за руку, то и дело постоянно оглядывая друг друга, не веря в свое счастье. Их взгляды настолько похожи, – такие томные и влюбленные, – отчего кажется, будто они единое целое. Словно какая-то потусторонняя магия посмела разделить их, хотя они все равно нашли свою половинку, цепляясь за нее всеми силами. И чувства Ариэль такие искренние… Как и любовь Клинтона.

– Я устала прятаться, любовь моя, – произносит Ариэль, неожиданно остановившись, испепеляя Клинтона проницательным взглядом.

– Ариэль, – грустно произносит мужчина, еще крепче сжав руку девушки, – ты же понимаешь, что будет, если узнают, с кем ты пропадаешь все это время.

Ариэль несогласно мотает головой.

– Нет, Клинтон, нет! Мы даже не пытались! А если случится чудо – и моя семья одобрит этот союз? – с надеждой произносит Ариэль, прижавшись к груди Клинтона.

Но мужчина лишь гладит ее по голове, успокаивая.

– Ариэль, – шепчет он, поцеловав возлюбленную в макушку, – прости, но ты прекрасно понимаешь, что в этом случае надеяться на чудо нет смысла… Твои родители верны принципам, хоть это и опрометчиво, и слишком категоричны. А моя семья…

– Но какой это имеет смысл, если я люблю тебя, Клинтон? – со слезами на глазах спрашивает Ариэль. – Моя любовь чиста и невинна! Разве этому может помешать хоть кто-то?

Клинтон в сожалении вздыхает, и Ариэль начинает рыдать, покоясь на груди мужчины, который с сожалением ее утешает, не в силах остановить слезы любимой. Он болезненно кривит губы, словно слезы девушки причиняют ему физическую боль.

– Давай убежим, – вдруг шепчет Ариэль, резко перестав плакать.

– Что? – с удивлением в голосе спрашивает Клинтон, недоуменно смотря на свою возлюбленную.

– Мы можем убежать на край света, где нас никто не найдет. Где сможем жить так, как хотим, – слишком уверенно произносит Ариэль, все еще не сводя карих глаз с ошеломленного лица Клинтона.

Мужчина сильно теряется, не зная, что сказать, ведь столь громкие слова сложно принять всерьез. А внутри девушки зарождается такая сильная надежда, что ее лицо принимает внушающие черты, будто та уверена в своих словах, хотя и Ариэль пугает такой неожиданный для нее порыв, – но она готова на все ради своего счастья.

– Представляешь, – начинает девушка мечтать вслух, – только ты и я… Мы могли бы убежать от всех, кто нас знает. Поселиться где-нибудь в глуши, завести свое хозяйство, детей… Разве ты не готов убежать со мной на край света? – с толикой обиды спрашивает девушка.

– Любовь моя, – нежно произносит Клинтон, – разве ты готова на такой шаг? Ты готова бросить свою семью ради такого, как я?

Ариэль улыбается, подтверждая свои слова, и нежно целует Клинтона, притянув его за покоцанную рубаху.

– Моя семья недостойна меня, ты же знаешь. И мы сделаем это, только если ты готов, – шепчет та, неловко глядя на мужчину. – Я очень этого хочу, – добавляет Ариэль, пока Клинтон замер в раздумьях, – но если ты не готов бросать семью, не нужно…

И Клинтон, с улыбкой на лице, поднимает на руки свою возлюбленную, нежно касаясь тонкой талии и кружа девушку вокруг себя. Они оба сладко смеются. Кажется, они более чем счастливы.

– Ради тебя я готов на все.

Возможно, это всего лишь эмоции, а не искренние намерения, ведь мужчина довольно взволнован и будто неуверен, хотя его глаза все равно блестят, смотря на счастливую Ариэль. Его Ариэль…

Они обнимаются, целуются и, кажется, все хорошо, но тут неожиданно появляется мисс Шелтон, обеспокоенно оглядываясь назад и держа капюшон на голове.

– Ариэль, дорогая, там кто-то есть! Нам лучше скрыться! – кричит та, хватая Ариэль за плечи, и тянет девушку за собой.

Та и глазом не успевает моргнуть, как находится уже в нескольких метрах от Клинтона, который лишь кричит:

– До скорой встречи, любовь моя! Мы скоро свидимся!

Он так и продолжал стоять, смотря на свою возлюбленную, словно видел в ее последний раз…

Я мотаю головой, чтобы растворились те картинки, неожиданно возникшие в памяти. Что это за странный сон? И так необычно, что я довольно хорошо ощущаю все чувства той девушки… Что это за люди? Я хмурюсь и пытаюсь вспомнить что-то похожее из моей жизни. Но к своему разочарованию, на ум не приходит ничего. Видимо, мозг собрал какую-то несуразицу из недавних впечатлений. Чудно!

После я вяло встаю с кровати, решив немного прибраться: протереть пыль с полок и подмести. На самом деле я люблю убираться и жить в чистоте, но почему-то последние, или же первые, дни в этой квартире сильно ленюсь, что совсем не свойственно мне, и желание что-либо сделать оборачивается лежанием и сопением на боку, словно я не спала целые сутки. Но взяв волю в кулак и решив покончить с ленью, встаю и берусь за влажную тряпку. Прохожусь по всему дому и спустя двадцать минут берусь за веник, которым уже изрядно-таки попользовались. Почувствовав сильную слабость, я решаю отложить идею помыть пол.

Прерывая звук моего тяжелого дыхания, раздается громкий звонок телефона из другой комнаты. Я, споткнувшись и ударившись об угол бедром, буквально добегаю до мобильника:

– Алло? – быстро говорю я, даже не посмотрев, кто звонит.

– Дорогая, привет! Как ты там? – Облегченно выдыхаю, услышав голос мамы. Странно, что мы не созванивались все эти два дня. – Ты что, бегаешь, что ли? – спрашивает мама, услышав мое громкое дыхание.

– Привет, мам! Нет, я просто слишком интенсивно убираюсь.

Мама заливается легким хохотом, попутно вставляя едкие шуточки, а я жду, пока та прекратит надо мной издеваться. Будто она звонит мне ради этого!

– Со мной все в порядке, – вспомнив первый вопрос мамы, сообщаю я, плюхаясь на диван в гостиной. – Сегодня-завтра мне должны сообщить, буду я работать в музее или нет, – с необъяснимой досадой произношу я, уныло посмотрев в окно.

Переживания продолжают меня истязать.

– Уверена, тебя примут!

Я улыбаюсь, благодарная маминой поддержке, которую она оказывала все время до приезда в Лондон, при этом споря с отцом и уверяя меня, что его слова сказаны на эмоциях. Наверное, без нее я бы сломалась под напором папы.

– Мне бы быть такой уверенной!.. Ну, как у вас дела? – решая перевести тему, спрашиваю я.

– Джулия, у нас ничего нового. Лишь папа с каждым днем ворчит все больше, – смеется мама. – Но ты не переживай, отец смирится с твоим решением. Он должен.

– Думаешь, долго он будет считать, что это мои очередные хотелки?

– Джулс, не обижайся на него. Просто для отца очень важна его карьера, поэтому, раз Бог не наградил его наследником, он пристает к тебе. Но я всегда на твоей стороне, дорогая, и буду убеждать его всеми силами. К тому же папа тоже переживает, просто не хочет показывать свои слабости. – Мама ухмыляется, видимо, пытаясь меня ободрить, но это не помогает.

Я неосознанно киваю, немного обиженная на отца, который не ставит мое мнение ни во что, будто я его объект нереализованных планов. Мне грустно от этих мыслей, потому что я всегда думала, что отцы благословляют своих маленьких принцесс, соглашаясь с любым их мнением и поддерживая. Если это так, то почему отец воспринимает мои взрослые решения в штыки? Видимо, мой папа исключение из правила.

– Ладно, у тебя, наверное, дела, так что звони в любое время, мы всегда будем ждать твоего звонка, – заботливо произносит мама. – И обязательно позвони мне, когда все будет известно, хорошо?

– Да.

– Ну ладно, милая, пока.

– Пока, мама.

После того как из трубки раздается длинный гудок, я с мучительным выражением лица откидываю телефон в сторону, отчего тот падает на пол, подтверждая мою неаккуратность неприятным звуком удара мобильника об ламинат. Я закатываю глаза и не решаюсь поднять телефон, не в силах смотреть на черный пустой экран.

Как ни странно, этот разговор расстроил меня, потому что я до сих пор не могу принять папины принципы, которыми он так легко разбрасывается, словно моя жизнь ничего не значит. Сколько раз я твердила отцу, что хочу слушать сердце, а не искать все решения проблем в мозге, на что отец всегда отвечает одной фразой: «Давало бы это сердце тебе денег!», после чего растворяется в дверях, оставляя меня со слезами на глазах в комнате, словно брошенную собаку. Слова отца так ранят меня – мне больно слышать, что мое любимое дело совсем безразлично ему. Что мои искренние чувства он ни во что не ставит, будто не я его родная дочь, а его бизнес. Несомненно, он любит меня, но его любовь совсем не вяжется с той примитивной нежностью отца к дочери в моей голове. Он по-другому выражает эту любовь; или не выражает вовсе. Я люблю его, но порою сомневаюсь в искренности этих чувств, потому что слишком много прозвучало из уст отца. Иногда мне кажется, что папа делает лишь вид того, что я его дочь… Я хотела спросить его, почему он так со мной, но не решилась – побоялась, что он снова воспримет мои слова не всерьез. И каждая такая мысль заставляет свернуться в клубок и заплакать: разве легко слышать такие вещи от родного отца? Как бы я хотела верить в слова мамы – что отец просто не показывает своих чувств. Но как в это можно верить, если он всегда надевает маску в надежде скрыть то, что под ней?.. Хотя я помню день, когда маска неожиданно пала передо мной. Когда я, наконец, увидела настоящего отца.

Был зимний вечер, когда впервые за эту морозную пору с неба летели крупные хлопья снега. Я лепила с папой снеговика. Мороз неприятно покалывал мои руки и нос, но я упорно катала снежный ком. Темнота уже окутала большой город, с радостью показав одинокую луну, которая тускло освещала путь. Снег был таким белым, отчего казалось, будто деревья и дома окутала пелена ваты, а не холодное явление природы, которое выпадало в таком количестве довольно редко. Нам с папой было так весело, будто тот был моим ровесником, а не взрослым мужчиной. Мы, преодолевая изнеможение, упорно катали уже довольно большой ком, который являлся основанием снеговика. Порой папу захватывало ребячество, и он кидался в меня снежками, которые я безуспешно пыталась поймать. Мама звала домой, чтобы мы согрелись и попили горячего чая, но нас было не уговорить – уж очень были увлечены зимним развлечением. Именно тогда папа был настоящим – веселым и понимающим. Помню, как он держал меня, чтобы я подарила «