Апейрогон. Мертвое море

© 2020, Colum McCann

© Рухаленко М.Ю., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящается Салли

Примечание автора

Читатель, знакомый с политической ситуацией в Израиле и Палестине, поймет, что два человека, стоящих за написанием этой книги, – Бассам Арамин и Рами Элханан – реально существуют. Под этим я понимаю то, что их истории (а также истории их дочерей – Абир Арамин и Смадар Элханан) были подробно изложены в кинематографе и печатных изданиях.

В центре этой книги вы найдете свидетельства обоих мужчин, записанные в ходе нескольких интервью в Иерусалиме, Нью-Йорке, Иерихоне и Бейт-Джале, – во всей остальной книге Бассам и Рами позволили мне преобразовать их слова и миры для художественных целей.

Несмотря на творческую независимость, смею надеяться, что ничего не отнял и не прибавил к тем событиям, которые они вместе пережили. Круги нашей жизни, как предполагал Рильке, расходятся все шире и шире, доходя до края Земли.

2016

2

ЭТА ДОРОГА ВЕДЕТ К ЗОНЕ «А», НАХОДЯЩЕЙСЯ ПОД КОНТРОЛЕМ ПАЛЕСТИНСКОЙ АВТОНОМИИ.

ПРОЕЗД ГРАЖДАНСКИМ ЛИЦАМ ИЗРАИЛЯ ЗАПРЕЩЕН, ОПАСЕН ДЛЯ ЖИЗНИ И НАРУШАЕТ ЗАКОН ГОСУДАРСТВА ИЗРАИЛЬ.

3

В небе Бейт-Джалы каждый год пролетает более пяти миллионов птиц. Они подчиняются своему древнему укладу: удоды, дрозды, мухоловки, пеночки, кукушки, скворцы, сорокопуты, турухтаны, каменки, зуйки, нектарницы, стрижи, воробьи, козодои, совы, чайки, ястребы, орлы, коршуны, журавли, канюки, бекасы, пеликаны, фламинго, аисты, чеканы, белоголовые сипы, сизоворонки, дроздовые тимелии, золотистые щурки, горлицы обыкновенные, серые славки, желтые трясогузки, черноголовые славки, краснозобые коньки, малые выпи.

Здесь находится второе по плотности миграционное шоссе перелетных птиц: по меньшей мере четыреста разных видов бороздят здешние небесные просторы, одни на одном уровне, другие на другом, одни – размашистым клином объявляют в небесах о своих планах, другие – одиноко скользят по траве.

Внизу пейзаж меняется каждый год: израильские поселения, палестинские многоквартирные дома, сады на крышах, бараки, перекрытия, объездные дороги.

Некоторые птицы мигрируют по ночам, чтобы не попасться в лапы хищникам, – их полет повторяет траекторию созвездий, они движутся по эллиптической кривой, подчиняясь дыханию ветра, поглощая собственные мышцы и внутренности. Другие передвигаются в дневное время за счет теплых потоков воздуха, которые раздувают их крылья и позволяют парить над землей.

Временами целые стаи птиц закрывают солнце, отбрасывая тени на город: поля, крутые террасы, оливковые рощи в окрестностях Бейт-Джалы.

Лягте на спину в винограднике Кремизанского монастыря и в любое время дня вы увидите над собой птиц, которые куда-то летят и о чем-то переговариваются.

Они приземляются на деревьях, телеграфных столбах, электропроводах, водонапорных башнях и даже на край Стены, где иногда становятся мишенью для юных метателей камней.

4

Для изготовления древней пращи использовался лоскут выделанной коровьей шкуры, размером не больше повязки на глаз. В нем по бокам протыкали небольшие дырочки и продевали кожаные жгуты. Пращу изобрели пастухи, чтобы отгонять хищных животных от разбредающихся стад.

Мешочек с камнем пастух держал в левой руке, концы – в правой. Чтобы добиться хорошей меткости, требовались годы тренировок. Вложив камень в центр, пращник оттягивал концы жгутов, вращал снаряд широкими кругами над головой несколько раз и в нужный момент отпускал. Мешок раскрывался – камень вылетал. Некоторые пастухи могли попасть шакалу в глаз на расстоянии двухсот шагов.

Праща быстро заняла почетное место в военном искусстве: способность закидывать снаряды на крутые склоны и крепостные стены сделала ее незаменимой при осаде городов. Легионы пращников, способных стрелять на дальние расстояния, приходили в наемники. Они носили доспехи и возили снаряды вместе с собой на колесницах. Когда становилось невозможно ездить по земле – из-за канав, котлованов, рытвин, крутых откосов, разбросанных по дорогам валунов – они останавливались и спешивались с декорированной сумкой через плечо. В самых больших помещалось до двухсот небольших камней.

Обычно при подготовке к битве хотя бы один камень окрашивали в яркий цвет. Когда пращник шел на войну, то клал этот камень на дно сумки как талисман в надежде, что никогда его не возьмет.

5

По краям боевых действий детишки восьми, девяти, десяти лет записывались добровольцами на охоту на птиц. Они выжидали возле вади[2], прятались в кустах, стреляли с оборонительных стен. Сбивали камнями горлиц, куропаток, певчих птиц.

Некоторым захваченным в плен птицам удавалось выжить. Их сажали в деревянные клетки и выкалывали глаза, чтобы им всегда казалось, будто сейчас ночь: тогда в течение нескольких дней кряду птицы только и делали, что жадно поглощали зерно.

После того как они увеличивались в размерах раза в два, их запекали в глиняных печах и подавали на стол с хлебом, оливками и специями.

6

За шесть дней до смерти, которая пришла во время баснословной гастрономической оргии, французский президент Франсуа Миттеран заказал в качестве последнего в жизни блюда садовых овсянок – певчих птичек не крупнее большого пальца с желтыми перышками на шейке. Этот деликатес символизировал для него душу Франции.

Служащие Миттерана руководили отловом диких птиц в одной из южных деревень. Местной полиции заплатили, охоту организовали. Птиц поймали на окраине леса на рассвете особыми сетями из тончайших нитей. Садовых овсянок посадили в клетки и отвезли в грузовике с затемненными окнами в загородный дом Миттерана в Латше, куда его привозили на время летних каникул. Из кухни появился помощник шеф-повара и занес клетки в дом. Две недели птичек откармливали, пока они не поправились настолько, что могли лопнуть, после чего их за лапки подняли над чаном с арманьяком, окунули вниз головой и утопили заживо.

После этого шеф-повар их ощипал, посолил, поперчил, поджарил в течение семи минут в собственном соку и положил в предварительно подогретую белую кокотницу.

Когда блюдо подали на стол, в облицованной деревом комнате, где сидела вся семья Миттерана – жена, дети, любовница, друзья, – воцарилась полная тишина. Хозяин выпрямился, скинул плед и сделал глоток из бутылки винтажного Шато О-Марбюзе.

– Вкус жизни – в самой жизни, – сказал Миттеран.

Он накрыл голову белой салфеткой, чтобы вдохнуть аромат приготовленной птицы и, как гласил обычай, спрятаться от глаз Божьих. Он взял певчих птичек и целиком засунул в рот: сочная мякоть, горькие внутренности, крылышки, сухожилия, печень, почка, теплое сердце, лапки, крошечный череп захрустели у него на зубах.

Трапеза заняла несколько минут, и все это время его лицо было спрятано под белой салфеткой. Семья слушала треск костей.

Миттеран промокнул губы салфеткой, отодвинул керамическую кастрюльку, поднял голову, улыбнулся, попрощался и пошел в кровать.

Следующие восемь с половиной дней он постился и на девятый – умер.

7

В Израиле перелетные птицы отслеживаются по всей стране – Эйлате, Иерусалиме, Латруне, – при помощи специального радара, который имеет каналы связи с военными базами и отделом управления воздушным движением в аэропорту Бен-Гурион.

Офисные помещения аэропорта Бен-Гурион оборудованы высокими технологиями и затемненными окнами. Укомплектованы компьютерами, радиоточками, телефонами. Команда экспертов, специализирующихся на авиации и математике, отслеживает параметры движения птиц: размер стаи, выбор траектории, форму полета, скорость, высоту, возможные модели поведения в различных погодных условиях, как изменится полет, если подует боковой ветер, сирокко, ураган. Операторы просчитывают алгоритмы и отправляют сигналы бедствия контролерам и коммерческим авиалиниям.

Другая линия связи поддерживает постоянное сообщение с Воздушными силами Израиля.Скворцы на высоте 300 метров к северу от бухты Сектора Газы, 31,52583 с. ш. и 34,43056 в. д. Сорок две тысячи канадских журавлей на высоте около 200 метров со стороны южного побережья Красного моря, 20,2802 с. ш. и 38,5126 в. д. Неопознанная стая к востоку от Акко, вниманию береговой охраны, надвигается буря. Предполагаемая стая, канадские казарки, к востоку от Бен-Гуриона на два часа, точные координаты БОП. Пара пустынных филинов замечена на деревьях возле вертолетной площадки «В», к югу от Хеврона, 31,3200 с. ш. и 35,0542 в. д.

Самое активное время для орнитологов – осень и весна. Именно тогда мигрирует наибольшее количество птиц: иногда экраны слежения похожи на рисунки из тестов Роршаха. Орнитологи работают в паре с натуралистами, которые изучают птиц на земле, хотя самым опытным бывает достаточно только увидеть форму клина и высоту на радаре, чтобы угадать, что это за вид.

В военном училище летчиков-истребителей обучают схемам миграции птиц, чтобы не оказаться в так называемой «зоне бедствий» и не уходить в штопор. Здесь важно все: лужа возле взлетно-посадочной полосы может привлечь стаю скворцов; разлитая нефть – склеить перья хищной птицы и дезориентировать ее; пожар в лесу – сбить с курса стаю гусей.

Во время миграционного периода пилоты стараются долго не летать на высоте ниже одного километра.

8

Лебедь так же смертелен для пилота, как и реактивная граната.

9

Осенью, во время первой палестинской интифады, в паутинной сети на западном склоне Бейт-Джалы была найдена пара птиц, мигрирующих из Европы в Северную Африку. Их лапки сплелись одной нитью, крылья лихорадочно бились о сеть. Издалека могло показаться, что этот копошащийся комок перьев – одна птица необычной формы.

В таком состоянии их нашел четырнадцатилетний паренек по имени Тарек Халил, который сперва даже не подумал, что эти птицы перелетные, до того они были маленькие – наверняка славки-черноголовки. Он наклонился ближе. Его поразило, как они верещат. Он распутал пташек, положил в два тканевых мешочка и понес на возвышенность, где располагалась орнитологическая станция, – чтобы опознать и окольцевать: размах крыльев, длина хвоста, вес, пол, процентное содержание жира.

Тарек впервые увидел таких созданий: с зеленой головкой, красивых, загадочных. Он полистал энциклопедии, поискал в базе. Отряд певчих птиц, вероятнее всего из Испании, Гибралтара или юга Франции. Он не знал, с какой стороны к ним подступиться. Прежде чем отпустить обратно на волю, он должен был плоскогубцами нацепить на лапки крохотное металлическое кольцо с номером, чтобы траектория их полета попала на миграционную карту.

Тарек приготовил кольца. Птицы так отощали, что весили не больше специй в одной столовой ложке. Металлические кольца, подумал он, могут нарушить баланс в полете.

Тарек на секунду задумался, положил их обратно в тканевые мешочки и отнес домой к своей семье в Бейт-Сахур. Он шагал в гору по крутым брусчатым улицам, укачивая птиц в мешочках. На кухне повесили клетки. На протяжении двух дней садовых овсянок откармливали и отпаивали две сестры Тарека. На третий мальчик отнес певчих птиц обратно на станцию, чтобы выпустить на волю в абрикосовом саду. Кольца надевать не стал.

Перед тем как улететь, одна из птиц задержалась на его ладони. Он пошевелил пальцами. Когти вонзились в мозоль. Тарек почувствовал, как маленькая шейка провернулась внутри его ладони. Птаха неуверенно встала на лапки и упорхнула.

Мальчик понимал, что обе птицы записаны не будут. Алюминиевые кольца с порядковыми номерами подросток забрал себе на память и повесил на шею на тонкой серебряной цепочке.

Два месяца спустя, когда Тарек спускался по улице Девы Марии вместе со старшими братьями, чтобы покидать камни, он чувствовал, как кольца подпрыгивают на груди.

10

На Западном берегу Иордана всего две орнитологических станции. Одна из них находится при школе Талифа Куми[3] и является частью природоохранного центра, где помимо нее расположены: музей естественной истории, центры по переработке отходов и очистке воды, учебный корпус и ботанический сад, цветущий жасмином, алтеем, чертополохом, крапивой и желтыми цветами гармалы.

Из центра видно Стену, извивающуюся на горизонте. Вдалеке на холмах выстроились поселения с терракотовыми крышами, окруженные по периметру токопроводящим забором.

В долине появилось так много новых дорог, мостов, туннелей, домов, что птицы стали все чаще улетать на небольшой участок земли на склоне холма, где можно отдохнуть и восстановить силы в длинной траве среди фруктовых деревьев.

Прогуливаться по четырем гектарам природоохранного центра среди тамариска, оливковых деревьев, кактуса опунция и цветущих кустарников на террасах все равно что идти по краю сокращающегося легкого.

11

Над Иерусалимом можно часто увидеть, как белый дирижабль то поднимается, то исчезает, то снова поднимается и опять исчезает. Если наблюдать за ним с холмов Бейт-Джалы – на расстоянии нескольких километров, – дирижабль, не имеющий опознавательных знаков, похож на небольшое облачко, на белый мягкий волдырь, на личинку овода.

Иногда птицы приземляются на него отдохнуть и летят километр или два автостопом, в полудреме покачивая головами, а затем продолжают путешествие: соловей, ликующий на спине у орла.

Это воздушное судно, прозванное израильским экипажем и радистами «Толстяк Два», чаще всего парит на высоте примерно трехсот метров. Дирижабль сделан из арамидного волокна и алюминия. Снизу крепится стеклянная гондола. Комната, где одновременно может находиться не больше тринадцати человек, оборудована самыми разными компьютерными устройствами и инфракрасными камерами, мощности которых достаточно, чтобы увидеть и распознать цифры и цвета на каждом номерном знаке на дорогах Израиля, даже тех, которые проносятся очень быстро.

12

Номерной знак Рами желтого цвета.

13

Он посмотрел на часы на мотоцикле, потом на руке. Секундное замешательство. Разница в один час. Переход на летнее время. Перевести часы несложно, но он знает, что время по-любому заберет свое. Каждый год одно и то же: хотя бы пару дней время в Израиле и Палестине расходится на час.

Уже ничего не поделаешь. Возвращаться домой нет смысла. Можно убить этот час, погоняв по скоростной магистрали. Или по проселочным дорогам в долине. Надо найти небольшой участок дороги, где можно хорошенько разогнать мотоцикл, придать жизни вращение.

Он переключился обратно на четвертую передачу, посмотрел на красную стрелку спидометра. Промчавшись мимо фуры, переключился снова на пятую.

14

Резиновая пуля, выпущенная из ствола винтовки М-16, вылетит со скоростью, превышающей сто шестьдесят километров в час.

Пули достаточно большие, чтобы их заметить, но слишком быстрые, чтобы увернуться.

Впервые протестированы в Северной Ирландии британскими солдатами, которые окрестили ихknee-knockers[4]: предполагалось, что ими будут стрелять в землю, после чего они бы отскакивали и попадали в ноги протестующих.

15

Пуля, убившая Абир, пронеслась в воздухе пятнадцать метров и вошла в затылочную часть головы, раскрошив кости черепа, как скелет маленькой овсянки.

Абир вышла в продуктовый магазин за конфетами.

16

За два шекеля[5] Абир могла бы купить браслет с напечатанными по краю словами He Loves Me, He Loves Me Not. Вместо этого она купила две iswarit mlabase: твердые карамельки розового, желтого и голубого цветов на ниточке.

Протянув монету над прилавком, она положила ее в руку владелицы магазина, которая затем выловила пару браслетов из глубокой стеклянной банки.

Выйдя из магазина, они направились к школьным воротам, где Абир отдала второй браслет сестре Арин.

17

После убийства Абир Бассам стал каждый день приходить в мечеть за час до рассвета на необязательные предрассветные молитвы.

Сорокавосьмилетний мужчина, прихрамывая, передвигался по утренним сумеркам с сигаретой в руке. Худощавый, стройный, подтянутый. Хромота выделяла его в мире: иначе он мог просочиться сквозь него незамеченным. Но живость, напряженная бдительность все еще скрывались внутри, как будто он мог в любую секунду сорвать с себя свой дефект и оставить далеко позади.

Он бросил сигарету на крыльце мечети, затушил носком кроссовки. Окруженный пустотой, он разгладил на животе белую рубашку, поднялся по ступенькам, снял обувь, шагнул внутрь с правой ноги, стал на колени в конце просторного коридора и поклонился бесконечному Богу.

Он молился за жену, за пятерых детей, за память об Абир.Аллах, храни нас от бесчинств, как потайных, так и явных. Одна за другой бусины медленно переходили из одной руки в другую.

Лучи рассвета медленно пробирались через окна, тень укладывалась вдоль ступенек, становясь все длиннее и длиннее. Бассам подмел пол метлой из веток и раскатал на нем свернутые в цилиндры ковры, которые стояли вдоль восточной стены.

С улицы запахло углем и пенькой. Шум просыпающегося города, умиротворяющий азан[6] муэдзина [7], лай бездомных собак.

Бассам методично ходил вперед-назад по холлу, расстилая ковры, куда присаживались семенившие за ним мужчины в исламских шапках и с четками в руках, пришедшие на первую молитву нового дня.

18

Не принадлежащий полностью никому, город Аната похож на странный урбанистический архипелаг – палестинский город, на Западному берегу, под израильской оккупацией, в рамках административного управления Иерусалима. Почти полностью окружен разделительной стеной.

Несколько красивых домов примостились на верхней кромке холмов – белый камень, мраморные колонны, высокие арки, французские окна, – но под ними постепенно разворачивался настоящий хаос.

Спуск крутой и неудобный. Спутниковые тарелки росли на крышах как грибы. В клетках ворковали голуби. Развевалась одежда на бельевых веревках, протянутых между квартирами. Обнаженные до пояса мальчишки объезжали на велосипедах дорожные ямы. Они катились вниз, мимо переполненных мусорных баков и свалок с отходами.

На улицах нигде не было сигнальных светофоров. Везде горели неоновые огни. Лавки с покрышками, пекарни, киоски для починки мобильных телефонов. Мужчины стояли в тени, изображая беспечность. Над ними кружили клубы дыма от сигарет. Женщины в хиджабах спешили по своим делам. Туши барашков сиротливо свисали с металлических крюков сбоку от мясной лавки. Из громкоговорителей доносилась поп-музыка. Повсюду были разбросаны камни и развалины домов.

Город соседствует с лагерем беженцев Шуафат. Шуафат растет все выше и выше: многоэтажка за многоэтажкой. Дальше только небо.

Попасть в лагерь просто – надо лишь протиснуться сквозь вращающиеся металлические перегородки на пропускном пункте и пройти вниз по дороге, – а вот выбраться оттуда не так просто. Чтобы попасть в Иерусалим необходимо удостоверение личности или пропуск. Если нужно проехать на остальную территорию Западного берега, что, как и Бассаму, вам придется сделать, если номер вашей машины зеленого цвета, то для этого отведена одна-единственная испещренная выбоинами дорога.

19

Край сокращающегося легкого.

20

Представьте себе: вы в Анате, сидите на заднем сиденье такси, укачиваете на руках маленькую девочку. Ей в затылок попала резиновая пуля. Вы торопитесь в больницу.

Такси стоит в пробке. Дорога на Иерусалим через КПП закрыта. В лучшем случае вас просто задержат, если попытаетесь пробраться незаконно. В худшем – и вас, и водителя застрелят с раненым ребенком на руках.

Вы смотрите вниз. Ребенок еще дышит. Водитель сигналит машинам впереди. Машина сзади тоже сигналит. Машина спереди присоединяется. Шум усиливается в геометрической прогрессии. Вы смотрите в окно. Машина поравнялась с кучей хлама. Полиэтиленовые пакеты развеваются на ветру. Вы стоите на месте. Жара невыносима. Капля пота течет по лицу и падает на полиэтилен на сиденье. Водитель вновь сигналит. Небо голубое, с белой рябью облаков. Когда машина двигается, передние колеса проваливаются в очередную яму на дороге. Быстрее всего здесь передвигаются облака. Снова движение: два вертолета рассекают синеву.

Часть тебя хочет выбраться из машины и понести покалеченного ребенка самому, но ты должен держать ее голову аккуратно и попытаться замереть, но снаружи ничто никуда не движется тоже.

21

Говорят, что ветхозаветный пророк Иеремия – также известный как Плачущий пророк, избранный Богом, чтобы предупредить народ о надвигающейся катастрофе, – родился в древнем городе Аната. Микеланджело нарисовал его на потолке Сикстинской капеллы в Риме в начале шестнадцатого века.

Роспись расположена сбоку от главного алтаря на переднем своде Капеллы; Иеремия изображен в сидящей позе, с длинной бородой и в печальных размышлениях, одетый в лососевого цвета робу; он держит указательный палец над верхней губой, глаза смотрят куда-то вниз.

22

Конфетный браслет дочери мучает Бассама в кошмарах по сей день. В госпитале его встретили таксист и владелица магазина, которая ехала на заднем сидении вместе с Абир. Потерянную туфлю надели обратно на ногу Абир, а конфетный браслет исчез: его не было у нее ни в руке, ни на запястье, ни в карманах.

В операционной Бассам поцеловал дочь в лоб. Абир еще дышала. Аппараты подавали слабые сигналы. Этот госпиталь сам нуждался в госпитализации. Врачи делали все, что могли, но у них не было достаточно оборудования в рабочем состоянии.

Решили ехать в больницу Хадасса в Иерусалиме. Туда добираться на машине двадцать минут – через Стену.

Два часа спустя – все еще находясь на КПП в машине скорой помощи – Бассам сунул в ее рюкзак руку и нащупал браслет под учебником по математике.

23

Выстрел был сделан из движущегося джипа. Из металлической бойницы на задней двери, десять на десять сантиметров.

24

Согласно отчету командира пограничной службы, кто-то закидывал их камнями с ближайшего кладбища. Как он сказал, его люди находились в смертельной опасности.

25

Абир было десять лет.

26

Она выходила из продуктового магазина с железной крышей вместе с Арин и двумя подружками. Было начало девятого утра. Они собирались возвращаться в класс, чтобы писать тест по математике по таблицам умножения.

Двенадцать на восемь – девяносто шесть. Двенадцать на девять – сто восемь.

Улицу рассек пополам солнечный свет. Девочки прошли мимо бетонных блоков, заграждающих движение автомобилей, перешли дорогу и направились в сторону автобусной остановки. Их тени растянулись и упали на блоки на дороге.

Двенадцать на двенадцать – сто сорок четыре.

27[8]

28

Когда из-за угла показался джип, девочки побежали.

29

В сердечнике пули находится металл, на кончике – особый тип вулканизированной резины. Когда пуля вошла в контакт с черепом Абир, резина немного деформировалась, но потом вновь вернула изначальную форму без каких-либо видимых повреждений.

30

Военные окрестили такие пули «пилюлями Лазаря»: при случае их можно подобрать и использовать снова.

31

Спустя год после начала отсчета нового тысячелетия, один свободный художник разместил на деревьях Бейт-Джалы резиновые пули в качестве крошечных импровизированных кормушек для птиц: вытащив сердечник и сделав в резине маленькие отверстия, он наполнил их семенами и развесил на проволоке между ветвями.

Раскачиваясь на ветру, пули привлекали внимание небольших птиц: желтых трясогузок, воробьев и краснозобых коньков.

32

Офицеру пограничной службы, сделавшему выстрел, было восемнадцать лет.

33

В восьмидесятых годах двадцатого века во время военных операций в Ливане журналисты иногда просили израильских солдат сфотографироваться для официальных отчетов вместе с другими солдатами своего взвода перед отправкой на миссию.

Когда они выстраивались для снимка, их просили встать на небольшом расстоянии друг от друга, чтобы между ними было достаточно места.

Никаких других просьб от фотографов не поступало. Солдаты могли улыбаться, хмуриться, могли смотреть прямо в камеру или отвести глаза в сторону. Неважно – главное, не тесниться, разойтись на длину ладони, не касаться друг друга плечами.

Некоторые считали это ритуалом, другие – распоряжением командования, иные – хорошим тоном и знаком смирения.

Взводы фотографировались на фоне танков, внутри палаток, рядами вдоль двухэтажных кроватей, в оружейных, на плацу, в столовой, возле алюминиевой обшивки самолетов, на фоне зеленых холмов Ливана. Они меняли порядок беретов: оливково-серый, смоляно-черный, сине-серый.

На фотографиях угадывались все театральные маски: страх, бравада, тревожность, смущение, бахвальство. И замешательство – когда слышали просьбу встать подальше друг от друга. После фотосессии солдат отправляли на миссию.

В некоторых случаях спустя несколько дней, недель или месяцев причина становилась понятна: пространство между солдатами было необходимо, если фотографию придется печатать в газете или показать по телевизору в сводке убитых, – так их будет легче идентифицировать, очертив вокруг лица свежий красный круг.

34

Кольцевание происходит путем простого стягивания кольца вокруг лапки птицы при помощи плоскогубцев.

35

Редакторы газет и продюсеры с телевидения хотели избежать визуального пересечения красных линий. Иногда на одной фотографии обводилось в кольцо по пять-шесть лиц.

36

Чтобы высвободить птицу из паутинной сетки, орнитолог должен сначала развязать тонкую нейлоновую нить между птичьими пальцами, а затем – в зависимости от степени сопротивляемости птицы и времени пребывания в подвешенном состоянии – по возможности мягко распутать лапы, колени, живот, крылья и в конце – голову, все время прижимая крылья к колотящемуся сердцу и следя за тем, чтобы птица не пыталась разодрать пальцы клювом или когтями.

Это все равно что распутывать тугой узел на серебряной цепочке: лишь немного его потянешь, и цепочка словно оживает и извивается у тебя в руках.

Часто орнитологи пытаются обезопасить себя, подсунув птице ручку или карандаш, чтобы та схватила его лапами. Для более крупных птиц они используют ветки или рукоятки от облысевших метел.

Некоторые после кольцевания улетают на волю, все еще сжимая остатки метлы когтями.

37

Прототипы резиновых пуль были разработаны в восьмидесятых годах девятнадцатого века, когда полиция Сингапура выстрелила по протестующим на улицах раздробленной на щепки рукоятью от метлы.

38

Некоторые израильские солдаты были убиты в Ливане противотанковыми ракетами «Милан» французского производства, тысячи единиц которых были проданы правительством Франсуа Миттерана сначала Сирии, а затем, на черном рынке, боевикам Хезболлы.

Других убили выстрелами из советских танков Т-55. Поначалу их посчитали чересчур громоздкими и неповоротливыми, но потом один генерал предложил зарыть эти танки и использовать как огневую точку. Из-под земли торчал лишь ствол танковой башни. Боевики называли их «гробами». Если замаскировать такие танки, то с воздуха они мало заметны, но в случае обнаружения такие окопанные цели легко разносились на мелкие кусочки.

Шестеро солдат были убиты боевиками в операции, известной под названием «Ночь дельтапланов», когда они перелетели через Ливанскую границу на самодельных дельтапланах, оснащенных двигателями от домашних газонокосилок, и атаковали израильский лагерь. Их вооружение составляли русские автоматы АК-47 и ручные гранаты, произведенные в Чешской Республике, недалеко от Терезиенштадта – немецкого концентрационного лагеря.

39

В народе говорят, что перелетные птицы по сей день облетают поля Терезиенштадта стороной.

40

Во время операции «Ночь дельтапланов» в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году один из израильских дозорных, Ирина Кантор, посмотрела на небо и увидела слабый блик в темноте. Кантор, эмигрировавшая из Австралии два года назад, только поступила на военную службу.

Она была уверена, что оказавшийся дельтапланом блик был слишком далеко, что это просто игра воображения, обман зрения на фоне неопрятного облака.

Впоследствии, на военном трибунале, Кантор рассказывала, что, когда начали стрелять, вид дельтаплана настолько сбил ее с толку, что она подумала, будто это гигантская птица – нечто огромное и доисторическое – вынырнула из темноты.

41

Представьте, как лебедя внезапно засасывает в двигатель истребителя.Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй.Молниеносный хруст костей и длинных крыльев. Машинный рев. Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй.Лязг металла, треск перьев, разрыв связок, скрежет костей. Из двигателя вылетают кусочки клюва. Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй.

42

После этого представьте, как пилот эвакуируется из самолета, все еще привязанный к сиденью, как он взлетает в воздух, словно дрейдл[9], со скоростью, весьма сравнимой со скоростью резиновой пули.

43

Слово «мэйдэй», вошедшее в употребление в Англии в тысяча девятьсот двадцать третьем году, но изначально позаимствованное от французов, происходит от фразы «venez m’aider», что значит «придите мне на помощь», и всегда повторяется три раза: мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй. Это не просто так: если произнести слово один раз, пилота могут не понять, но, если повторить трижды подряд, ошибка исключается.

44

Винтовка М-16, из которой стреляли в Абир, была изготовлена недалеко от города Самарии, в штате Северная Каролина. Самария – часто встречающееся название для многих деревень и городов по всему миру: их восемь в Колумбии, две в Мексике, одна на Панаме, Папуа – Новая Гвинея, Соломоновых островах, в Венесуэле, Австралии, Никарагуа и Анголе.

Самария – это также древняя столица Королевства Израиль.

45

Чтобы стрелять резиновыми пулями, на дульный тормоз штурмовой винтовки М-16 фиксируется металлическая труба. В трубе помещается до восьми пуль. Они приводятся в движение холостыми патронами, выпущенными из магазина винтовки. На внутренней стенке гильзы имеются надрезы, которые помогают пуле сохранить нужную траекторию. Надрезы сделаны в виде полос, как на карамельной трости, чтобы пуля вылетала из дула со спиральным вращением.

46

Сигнал «силанс мэйдэй», или тишина на радиоканале, остается до тех пор, пока не прекратится сигнал бедствия. Чтобы окончить тишину в эфире, радист повторяет по меньшей мере один раз «силанс фини», от французского «seelonce fini».

47

Франсуа Миттеран похоронен в Жарнаке на берегу реки, где он играл, будучи ребенком, – среди волн стелющейся болотно-зеленой травы, на которую ложатся тени от свисающих ветвей винограда.

Перед смертью его веки затрепетали, и он сказал врачу: «Я выеден изнутри».

48

На Абир была школьная форма – белая блузка, темно-синий джемпер на пуговицах, голубая юбка с шортами до колен, белые носки, синие лакированные туфли, немного потертые. Помимо браслета с конфетками, в ее коричневом кожаном рюкзаке лежали две рабочие тетради, три детские книжки, все на арабском, хотя Бассам и пытался научить ее паре-тройке еврейских слов, которые он сам узнал в юности, много лет назад, в тюрьме Хеврона, где он провел семь лет.

49

Сокамерникам нравился его спокойный нрав. Семнадцатилетний подросток, прихрамывающий на одну ногу, со смуглой кожей, подтянутый, сильный, молчаливый – загадочный тип. В столовой он всегда первым выходил вперед, когда приходили тюремные охранники. Хромота давала ему преимущество. Первые два удара дубинкой падали почти нехотя. Часто он оставался последним стоящим заключенным: самые жестокие побои еще предстояло испытать.

Бассам неделями лежал в лазарете. Врачи и медсестры вели себя еще хуже, чем тюремщики. От них воняло разочарованностью. Они толкали его, щипали, брили бороду, отказывали в медицинских препаратах, отодвигали воду, чтобы было невозможно дотянуться.

Самыми жестокими были друзы-санитары: они знали, насколько чувствительно арабы относятся к наготе, как внимательно за этим следят, насколько оскорбительно могут это воспринять. Они забрали у Бассама одежду, простыни, связали руки за спиной, чтобы он не смог ими прикрыться.

Так он лежал. Смотрел на потолок, на перфорированные плиты. Соединял дырочки невидимыми линиями. Играл в карты: бубны, пики. Что-то вроде солитера. Медсестер настораживало его молчание. Они ждали криков, жалоб, проклятий, обвинений. Чем дольше длилось молчание, тем больше было увечий. Он видел, что медсестры послабее стали нервничать. Ну, хотя бы, думал он, я не вылезаю у них из головы.

Когда Бассам заговорил, медикам стало не по себе: в его голосе сквозила непонятная невозмутимость. Он обучился искусству загадочной улыбки, но мог моментально от нее избавиться, сменив на пристальный взгляд.

Он слушал, как врачи беседовали в коридоре: у него все лучше и лучше получалось разбирать их иврит. Уже тогда он принял решение, что когда-нибудь обязательно на нем заговорит.

Прошел слух, что его назначили начальником тюремного подразделения ФАТХ. Он отпустил бороду. Побои стали регулярнее.

Ему исполнилось девятнадцать, когда у него недоставало двух зубов, была сломана пара костей, а в каждой руке установлено по катетеру для капельницы. Над койкой в тюремном лазарете висела камера: он ложился спать, отвернувшись к стене, чтобы никто не видел, как по ночам он плачет до потери сознания.

Дни, как хлеб, становились черствее: и ел он их без аппетита.

50

Спустя год после заключения, Бассам сделал расписание уроков. Английский. Иврит. История арабского мира. Законодательство Израиля. Падение Османской империи. История сионистского движения. Доисламская поэзия. География Ближнего Востока. Жизнь в Палестине во времена Британского мандата.

Знай своего врага, знай самого себя.

51

В тюрьме Баэр-Шевы женатые заключенные использовали картонные духовые трубки, чтобы отправлять письма женам и детям, ждавшим их за тюремной оградой.

Чтобы сделать одно такое духовое ружье нужно скрепить клеем и скотчем двадцать втулок от туалетной бумаги: длина трубки достигала полутора метров. Заключенные писали послания на маленьких обрывках бумаги, складывали их, а затем протягивали картонные ружья как можно дальше из окон тюрьмы.

Мужчины наполняли легкие воздухом и выдували записки из окна.

Заключенные научились закруглять картон и смягчать изгибы, чтобы дотянуться до угла здания и поймать попутный ветер. Иногда для наведения духового ружья нужны были два или три человека, чтобы бумажная труба ни за что не зацепилась и не прогнулась.

Чаще всего послания оказывались раскиданными по тюремному двору или застрявшими в колючей проволоке, но бывало и так, что какая-нибудь записка ловила-таки попутный ветер и долетала до самой парковки, на которой их ждали жены.Скажи Райе не опускать руки. День нашей встречи был лучшим в моей жизни. Подари Ахмеду пазл с Меккой. Когда же я отсюда выйду, это место мне всю душу вымотало.

Бассам наблюдал за женщинами из окон своей камеры. Когда записки вырывались за стены тюрьмы, женщины торопились к бумажке, разворачивали ее и делились содержимым. Иногда он видел, как они танцуют.

52

В онлайн-библиотеке, зарегистрированной в системе Open University, Бассам нашел том «Муаллаки» на иврите. Это серия поэм шестого века нашей эры на арабском языке, переведенных в кибуце литературной группой израильтян сразу после войны Судного дня. Его удивила такая находка. Он знал поэму наизусть на арабском и мог выучить иврит, сравнивая два языка. Он лежал на своей голой койке и читал стихотворения вслух, потом сделал копии. Он принес поэму одному человеку по имени Герцль Саул – тюремщику на полставки и студенту математического факультета.

Они все еще с недоверием относились друг к другу, тюремщик и заключенный, но за последние месяцы сблизились: один раз Герцль спас Бассама во время обеденных побоев.

Бассам записал слова стихотворений на этикетках бутылок из-под воды. Герцль спрятал этикетки во внутренний карман своей куртки, забрал стихотворения домой. Заходя в дом, он прикоснулся к мезузе[10] на двери: потайные молитвы.

Позднее этим же вечером, когда жена Сара ушла спать, Герцль достал этикетки и приступил к чтению.

53

В госпитале, где умирала Абир, Герцль – который быстро стянул кипу в коридоре – вспомнил одну строчку из бывших тюремных дней: «Есть ли надежда, что за этим отчаянием придет утешение?» Он стоял возле кровати Абир, склонив голову, прислушиваясь к усердной работе ее легких. Кислородная маска запотела от дыхания. Голова замотана бинтами.

Бассам подошел и встал рядом, их плечи почти соприкасались. Оба молчали. С того момента, как Бассам покинул тюрьму, прошло много лет.

Два года назад Бассам стал сооснователем организации «Борцы за мир». Герцль пришел на одно из собраний. Он был изумлен, когда Бассам заговорил о мире, которому научился в тюрьме: о его значимости, «саламе», «шаломе», о его противоречивой природе, о его присутствии в кажущемся отсутствии.

Сейчас дочь Бассама умирала на их глазах. По бокам от кровати горели красные огоньки, больничные аппараты издавали сигналы.

Герцль протянул руку и взял друга за плечо, кивком поприветствовал остальных людей, подошедших к краю кровати, включая Рами, его жену Нурит и их старшего сына Элика.

Покидая больницу, Герцль снова надел кипу на голову и направился в Еврейский университет вести математику у первокурсников.

54

Позже Герцль записал:Разделив смерть на жизнь, мы получим круг.

55

Когда кольцо надето на птицу, его регистрационный номер заносится в глобальную базу данных. После этой процедуры птица «закрепляется» за определенной страной: Норвегией, Польшей, Исландией, Египтом, Германией, Иорданией, Чадом, Йеменом, Словакией. Как будто теперь у них появилась своя родина.

Иногда орнитологи из Израиля и Палестины состязаются друг с другом за новую редкую птицу, замеченную в небе на границе между двумя странами: бронзовую кукушку, например, или авдотку.

Иногда, чтобы заманить птицу в свою паутинную сетку для кольцевания, они используют манок.

Особое разочарование для орнитолога – это поймать птицу, на которой уже есть кольцо.

56

Когда Тарек работал в лесу, занося птиц в каталог, он чувствовал, как на груди скользят по цепочке прохладные кольца овсянок.

57

У певчих птиц необычный крик: смесь предупредительных и призывных сигналов.

58

Первые собрания «Борцов за мир» проходили в сосновом бору отеля «Эверест» в Бейт-Джале, в зоне «Б», на противоположной стороне холма от станции кольцевания.

Обе стороны встретились в ресторане на вершине. Они взволнованно пожали друг другу руки и поздоровались на английском.

В комнате стояло два больших дивана, длинный стол и восемь красных стульев. Никто не осмеливался первым присесть на диван. Они заняли места за столом с противоположных сторон. Любые слова, которыми они могли обратиться друг к другу – мусульманин, араб, христианин, еврей, солдат, террорист, борец, жертва, оккупант, оккупированный – могли обречь все на провал.

Всего собралось одиннадцать человек: четыре палестинца, семь израильтян. Израильтяне вытащили батареи из своих телефонов, положили их на стол. Так безопаснее. Никогда не знаешь, кто может подслушивать, сказали они. Палестинцы переглянулись и сделали то же самое.

Сперва зашел разговор о погоде. Потом о том, кто как переехал через посты. По каким дорогам, поворотам, круговым разворотам, красным указателям добирались. Для одних и тех же районов, через которые они ехали, использовались разные названия, одни и те же улицы произносились по-разному. Израильтяне рассказали, что удивлены, с какой легкостью у них получилось сюда приехать: всего семь километров. Палестинцы поспешили уверить, что выехать получится с той же легкостью. Прокатился напряженный смешок.

Разговор снова вернулся к погоде: влажно, жарко, необычно ясное небо.

Палестинцы пили кофе, израильтяне – газированную воду. Все палестинцы курили сигареты. У израильтян – только двое. Вынесли блюдца с оливками. Сыр. Долму. Фирменным блюдом ресторана был голубь: его никто не заказал.

Прошел час. Израильтяне положили локти на стол. Один из них стал рассказывать, что был пилотом. Другой – парашютистом. Третий большую часть службы был капитаном КПП Каландия. Они находились на военной службе, да, но начали возражать: против оккупации, унижений, убийств, пыток. Бассам сидел в ступоре. Он никогда не слышал, чтобы израильтяне использовали такие слова. Он был уверен, что они выполняют какую-то операцию. Шпионские игры, скрытые наблюдения, тайные маневры. Его смутило, что один из них, Йехуда, был похож на поселенца. Крупный такой, в очках, с длинной бородой. На его волосах даже отпечаталась кипа. Йехуда был офицером в Хевроне. Он, как он выразился, пересмотрел свои взгляды на призыв, военные операции, на все эти разговоры о моральной армии. Бассам отклонился назад и оскалился. Почему они используют такой очевидный прием? Что это за издевательство? Может, задумался он, это двойной, тройной блеф: гипнотизирующие многоходовки – конек израильтян, это их театр, беспощадный и продуманный до мелочей.

Солнце зашло за горизонт над холмами. Один израильтянин предложил заплатить за обед, но Бассам мягко положил ладонь на его локоть и взял счет.

– Палестинское гостеприимство, – сказал он.

– Что вы, прошу вас. Позвольте мне.

– Этомойдом.

Израильтянин кивнул, склонил голову, побледнел. Обе группы пожали друг другу руки на прощание. Бассам был уверен, что больше они никогда не увидятся.

В тот же вечер он забил в поисковике их имена. Вишницер. Алон. Саул. Они использовали те же слова в блогах, которые он нашел в интернете:бесчеловечно, пытка, сожаление, оккупация.Он закрыл вкладки, перезапустил поисковик на всякий случай: возможно, ему в компьютер кто-то залез. Они все могут. Он посмотрел снова. Слова снова были там. Он написал Вишницеру сообщение, что готов встретиться с ними еще раз.

Несколько дней спустя они обедали в «Эвересте». Два израильтянина заказали голубей. Кто-то предложил тост. Бассам поднял свой стакан с водой.

Постепенно до Бассама дошло, что единственной объединяющей их вещью было то, что когда-то и та, и другая стороны хотели убить людей, которых никогда не знали.

Когда он произнес это вслух, по столу прошла волна согласия: один за другим кивали, атмосфера разрядилась еще больше. Пробежала дрожь. Моя жена Сальва, моя дочь Абир, мой сын Мухаммед. Потом на противоположной стороне стола: моя дочь Рахель, мой дедушка Хаим, мой дядя Йозеф.

Настолько простая мысль, что Бассам недоумевал, почему так долго ее не замечал: у них же есть свои семьи, судьбы, тени.

Спустя два часа они протянули друг другу руки, пожали, пообещали приехать на третью встречу. Некоторые израильтяне выразили обеспокоенность по поводу обратной дороги: если они по ошибке заедут в зону «А», что будет тогда?

– Не волнуйтесь, – сказал Бассам, – езжайте сзади, я покажу вам дорогу, просто следуйте за мной.

Израильтяне нервно засмеялись.

– Я серьезно. Если будут какие-то вопросы, я со всем разберусь. Я нажму на тормоза три раза, поеду направо, вы – налево.

Они попили кофе еще полчаса, обсудили, как можно назвать организацию, если она действительно будет организована. Подобрать хорошее название очень сложно. Что-то запоминающееся, броское, но нейтральное. Что-нибудь важное для обеих сторон, но не оскорбительное для окружающих. Борцы за мир. Вроде неплохо. С долей противоречия.

Быть в борьбе. Бороться и узнать.

59

На стене ресторана висят фотографии птиц-фрегатов, рассекающих воздух над морской бездной.

60

Зона «А»: под гражданским палестинским контролем, открыта только для палестинцев, закрыта в соответствии с израильским законодательством для посещения израильскими гражданами. Зона «Б»: под гражданским палестинским контролем, совместным военным контролем с Израилем, открыта для израильтян и палестинцев. Зона «С»: зона, состоящая из израильских поселенцев, палестинцев, проживающих в основном в деревнях, под гражданским контролем Израиля, включает в себя все поселения на Западном берегу Иордана.

61

В составе израильской группы в отеле «Эверест» находился двадцатисемилетний сын Рами, Элик Элханан, офицер элитной разведывательной части армии Израиля.

На втором собрании Элик рассказывал о погибшей сестре Смадар, убитой взрывом террориста-смертника в Иерусалиме, но что тогда реально произошло, Бассам осознал только много месяцев спустя.

Бассам сам вышел из тюрьмы всего пару лет назад. Абир была еще жива. Бассам еще не встретился с Рами. Рами был членом организации «Семьи, потерявшие близких, за мир», а Бассам еще нет.

Все это было только впереди.

62

(Зона «А», состоящая из главных палестинских городов и деревень, как лоскутное одеяло, окружена и обезопашена десятками израильских контрольно-пропускных пунктов, патрулируемая Палестинской службой безопасности, но открытая в любое время для израильской армии.)

(Зона «Б», под гражданским контролем Палестинской национальной администрации, под военным контролем Израиля при сотрудничестве с полицией Палестинской национальной администрации, однако Палестинской службе безопасности разрешается действовать только с разрешения Израиля.)

(Зона «С», самая большая по территории, включающая большинство природных ресурсов Западного берега, под контролем Израиля, ПНА несет ответственность за оказание образовательных и медицинских услуг только палестинцам, Израиль отвечает исключительно за безопасность и контроль еврейских поселенцев в более чем сотне нелегальных поселений, девяносто девять процентов зоны в значительной степени ограничено или недоступно для строительства и застройки палестинскими гражданами, достать разрешение для строительства какого-либо объекта или проекта водоснабжения практически невозможно.)

(Также зоны «H1» и «H2» в Хевроне на Западном берегу, восемьдесят процентов города контролируется ПНА и двадцать процентов – Израилем, включая зоны, открытые только для израильтян и держателей заграничных паспортов, также известные как «стерильные улицы».)

(Также зона «E1», двенадцать квадратных километров спорной/оккупированной свободной от застройки земли за пределами аннексированного Восточного Иерусалима, где живут бедуинские племена, ограничена израильскими поселениями зоны «С».)

(Также шовная зона, территория между зеленой линией и разделительным барьером, на Западном берегу, также известная как закрытая зона, нейтральная территория, находящаяся полностью в зоне «С», населенная в основном израильтянами, живущими в поселениях, доступная для палестинцев только по разрешению.)

63

За исключением экстренных сигналов бедствия, нельзя точно сказать, каким образом разные виды птиц общаются друг с другом и общаются ли вообще.

64

Рами любит это ощущение, когда въезжаешь в туннель еще затемно. Даже немного уютно. Когда въезжаешь в него днем, тебя будто поглощает тьма. А ранним утром все наоборот: обволакивает ослепительный свет.

Мотоцикл ревет на скоростной полосе. Рами переключается на пятую передачу, наседает на машину, колени упираются в бензобак. В шлеме играет радио. The Hollies. The Beach Boys. The Yardbirds. The Kinks.

На улице холодное утро с изморозью позднего октября. Он дотянулся до штанов и застегнул вентиляционные карманы, стиснул пальцы в перчатках. На боковых зеркалах никого не видно, он перешел на левый ряд, не сбавляя и не увеличивая скорость.

Туннель длиной в целый километр был прорыт в горе под контролем французских инженеров. Из Нью-Йорка привезли несколько кессонных рабочих, чтобы те следили за процессом.

Туннель проходит под городом Бейт-Джала, соединяясь ласточкиным хвостом вместе с Путем патриархов – древней библейской тропой.

Рами вынырнул между бетонными взрывозащитными стенами в по-прежнему густую темноту и немного позднее проехал под большим красным указателем – на иврите, арабском, английском, – не обратив на него никакого внимания.

ВЗЪЕЗД ДЛЯ ГРАЖДАН ГОСУДАРСТВА ИЗРАИЛЬ ЗАПРЕЩЕН

Двигатель «прокашлялся», когда Рами повернул рукоятку двигателя. Он собирался сделать круг, а утром поехать обратно той же дорогой, мимо желтых ворот и далее. Без нервов, без страха. Он уже привык ездить в Бейт-Джалу минимум два раза в неделю.

Все утро Рами ездил очень быстро, но ему нравится, когда все вокруг замедляется, почти замирает, и он кожей чувствует, как зависает в пространстве, будто на фотографии, где он – один-единственный движущийся объект.

Его всегда поражала способность границ менять восприятие: произвольная линия, проведенная тут, там, стертая, нарисованная заново.

Солдатов – не видно, пограничников – нет, никого – нет.

Дорога ушла резко в гору. Он хорошо знал эту территорию: ограда из колючей проволоки, ржавые машины с грязными стеклами раскиданы на обочине, низенькие домики, фуксии свисают из горшков на балконе, садики, на крыльце звенят колокольчики на ветру, смастеренные из канистр, где раньше был слезоточивый газ, черные емкости с водой стоят на крышах многоквартирных домов.

Когда-то давным-давно по этим дорогам было намного проще путешествовать. Даже в плохие времена. Никаких объездных, никаких разрешений, никаких стен, никаких несанкционированных дорог, никаких внезапных баррикад. Пришел и ушел. Или не ушел. Сейчас это бедлам из асфальта, цемента и фонарей. Стены. Заграждения. Баррикады. Ворота. Строб-лампы. Датчики движения. Электронные замки.

Он не удивился, когда перед ним откуда ни возьмись вынырнули трое темноволосых палестинских мальчишек. Первый перепрыгнул через участок на дороге, заваленный кусками бетона, и поставил одну ногу на автомобильную шину у обочины, как будто приготовился с нее спрыгнуть. Мальчик худ и беспечен. Другие – постарше, помедленнее, повнимательнее, держатся в стороне. Пятьдесят метров, сорок, двадцать, десять, пока Рами не поравнялся с первым мальчиком. Он отпустил рычаг и прижался к краю дороги, просигналил в такт шлепанью его сандалий.

Смуглые ступни, белая подошва. Длинный шрам на задней стороне ноги. Рубашка в бело-синюю полоску. Такого же возраста, как Смадар. Даже чуть младше.

Ноги мальчика согнулись, приготовившись к прыжку. Футболка растянулась на спине. Мышцы на шее напряглись. Мальчик ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы. Дорога шла все выше. Как только Рами доехал до серого фонаря – таким ранним утром желтая лампочка еще горела, – мальчик громко вскрикнул, резко остановился, вскинул руки в воздух, развернулся и кинулся за цементную баррикаду.

В зеркале заднего вида два других мальчика исчезли за обломками придорожных развалин.

Рами не знал, что заставило мальчика так неожиданно остановиться: усталость от бега, желтый номерной знак или наклейка слева спереди на мотоцикле –

65

Ничего не закончится, пока мы не поговорим.

66

Он переключился на третью передачу, чтобы заехать на гору.

Наверху находились станция кольцевания возле «Талифы Куми», крутые улочки, каменные стены, центр города, христианские церкви, тщательно подобранная иконография, железные крыши, высокие известняковые дома c видом на долину, покрытую пышной растительностью, госпиталь, монастырь, небольшие скопления света и тени, неопрятно раскиданные по винограднику, – все атомы приближающегося дня раскрывались перед ним во всей красе.

Сегодня, как и в большинство других дней, такой же обычный день: встреча с международной группой – вроде бы семь или восемь человек – в Кремизанском монастыре.

Он завернул за угол в конце Мэнгер-стрит.

67

Недалеко над Иерусалимом поднялся дирижабль.

68

Однажды, год назад, в воскресенье, он на протяжении нескольких часов ехал за дирижаблем: дирижабль изучал его, он изучал дирижабль, пытаясь разгадать алгоритм его передвижений.

Он ездил от перекрестка к перекрестку, от одного уличного указателя к другому, выехал за город, затем припарковал мотоцикл на обзорной площадке горы Скопус, присел на низкую каменную кладку, прикрыл глаза рукой и уставился вдаль, наблюдая за дирижаблем, парящим в голубом небе. Однажды друг ему рассказал, что это машина для измерения погодных условий и уровня влажности и слежения за качеством воздуха. Всегда найдется, чем прикрыть правду. А если на самом деле, сколько там датчиков? Сколько камер? Сколько глаз смотрят на нас с неба?

Рами всегда казалось, что в нем живут и борются девять или десять израильтян. Запутавшийся. Пристыженный. Очарованный. Скорбящий. Поразившийся изобретению дирижабля. Уверенный, что дирижабль за ним следит. Следивший за ним в ответ. Желающий, чтобы за ним следили. Анархист. Протестующий. Позарез утомленный слежкой.

От всех этих размышлений расщепленной личности у него закружилась голова. Что сказать сыновьям, когда они пойдут в армию? Что сказать Нурит, когда она показала ему, что пишут в учебниках? Что сказать Бассаму, когда его остановили на пропускном пункте? Что чувствовать каждый раз, когда он открывает газету? О чем думать, когда в День памяти павших они слышат сирены? Что ожидать, когда он проходит мимо человека в куфии[11]? Что чувствовать, когда его сыновья садятся в автобус? О чем думать, если таксист говорит с акцентом? О чем беспокоиться, когда включаешь новости по телевизору? Что сулила эта новая бесчеловечная жестокость? Какой расплаты ему ожидать? Что сказать Смадар? Какого это, быть мертвой, принцесса? Расскажешь мне? Мне понравится смерть?

Внизу, на склоне, какие-то мальчишки слонялись без дела верхом на арабских скакунах. На мальчиках были надеты идеально чистые белые джинсы. Под ними работали крепкие мускулы лошадей. Рами хотел приблизиться к ним, подойти, заговорить. Но они уже узнали, кто он такой по номерному знаку – иличтоон такое – по одной манере себя держать. Даже заговори он на арабском, они бы все равно догадались. Старик на мотоцикле. Бледная белая кожа. Открытое лицо. Скрываемый страх. Надо подойти и сказать им. Я должен подойти напрямую и посмотреть им прямо в глаза. Ее звали Смадар. Виноградная лоза. Она занималась плаванием. Танцами. Вот такого роста. Недавно остригла волосы. Зубы немного неровные. Учебный год только начался. Она покупала учебники. Я ехал в аэропорт, когда мне позвонили. Она пропала. Мы все поняли. Моя жена и я. Мы знали. Из больницы мы поехали в отделение полиции, потом снова в больницу. Вы не сможете себе представить, что это такое. Одна дверь, другая, еще одна. А потом морг. Запах антисептика. Это было чудовищно. Ее выкатили на металлическом столе. На холодном металлическом столе. На нем лежала она. Она была вашего возраста. Не старше. Не младше. Ребята, давайте по-честному. Вас бы эти новости обрадовали. Вы бы их отпраздновали. Улюлюкали. Когда-то я был таким, что и вашу смерть я бы также отпраздновал. И вашего отца. И отца вашего отца. Послушайте меня. Я все признаю. Я не отрицаю. Когда-то, давным-давно. Что вы на это скажете? Что это за мир, в котором мы живем? Посмотрите в небо. За нами наблюдают, за всеми нами. Смотрите. Смотрите. Там наверху.

Немного погодя дирижабль стал мягко давить на грудь как бы невидимой рукой, увеличивая давление все больше и больше, и Рами захотел скрыться от его глаз. Как часто его посещали такие мысли. Желание исчезнуть. Избавиться от всего одним махом, плавным и неторопливым. Стереть все начисто. Tabula rasa[12]. Это не моя война. Это не мой Израиль.

Объясните мне тогда. Убедите. Откатите камень назад. Верните Смадар. Всю Смадар. Верните мне ее обратно, зашитую и красивую, с карими глазами. Вот все, чего я прошу. Я прошу слишком много? Я больше не буду ныть, не буду плакать, не буду жаловаться. Зашить небесной нитью, вот все, чего я прошу. И верните Абир тоже, ради Бассама, ради меня, ради Сальвы, ради Арин, ради Хибы, ради Нурит, ради всех нас. И раз уж мы начали, верните Сиван, и Ахуву, и Далию, и Ямину, и Лилли, и Яэль, и Шуламит, и Халилу, и Сабах, и Дзахаву, и Ривку, и Ясмине, и Сару, и Инаам, и Аялу, и Шарон, и Талию, и Рашиду, и Рахель, и Нину, и Мариам, и Тамару, и Зухаль, и Риву, и всех остальных под этим палящим убийственным солнцем. Или я прошу слишком много? Много?

Он чувствовал, как мотоцикл ревет и скачет под ним по дороге домой. Сев в кабинете, он закрыл занавески и переставил фотографии на рабочем столе.

69

Смадар. Из «Песни песней». Виноградная лоза. Распускание цветка.

70

Абир. Из древнеарабского. Аромат. Благоухание цветка.

71

Когда он ездил на мотоцикле, его остановили лишь однажды. Ему рассказывали, что объездную дорогу закрыли со стороны Западного берега, но это был самый простой и быстрый способ добраться домой. Дождь молотил по железным покатым крышам. Он решил рискнуть. Да и что могло случиться: его остановят, допросят, развернут обратно?

Рами знал, что даже в его возрасте у него была озорная улыбка, пухлые щеки и мягкий тусклый взгляд. Он нагнулся и прибавил газу. Мотоцикл поднимал и разбрызгивал грязные капли воды.

Внезапно включился прожектор, страх прострелил его вдоль по спине. Рами сбавил скорость и выпрямился. Визор запотел от влаги и капель дождя. Свет прожектора охватил его целиком. Он затормозил в кольце света. Заднее колесо немного занесло из-за дождя.

Ночь разорвал крик. Охранник трясся, пока бежал к нему под ливнем. Свет от прожектора рассекали серебряные дротики хаотичных капель дождя. Офицер ткнул ружьем в сторону шлема Рами. Рами медленно поднял руки, открыл визор, поприветствовал его на иврите,шалом алейкум, шалом, с очень сильным акцентом, показал ему идентификационную карту израильского гражданина, сказал, что живет в Иерусалиме, возвращается домой.

– Дорога закрыта, сэр.

– Что вы от меня хотите, чтобы я вернулсятуда?

С дула винтовки упала капля дождя: да, сэр, возвращайтесь, возвращайтесь сейчас же, эта дорога закрыта.

Рами одолела усталость. Он хотел сейчас быть дома с Нурит, в своем уютном кресле, закутать пледом колени, простую жизнь, обычную рутину, личную боль, а не этот несчастный дождь, эту перекрытую дорогу, этот холод, эту трясущуюся винтовку.

Он поднял визор еще выше: я потерялся, искал дорогу, вы хотите, чтобы я вернулся, вы с ума сошли? Посмотрите на мой документ. Я еврей. Я сбился с дороги. Потерялся, вы слышите? Какого лешего вы хотите, чтобы я вернулся обратно?

Оружие пограничника заметалось из стороны в сторону.

– Возвращайтесь, сэр.

– Вы одурели, черт возьми?! Думаете, мне жить надоело? Я сбился, свернул не туда, вот и все.

– Сэр. Я вам повторяю. Дорога закрыта.

– Скажите мне вот что…

– Что?

– Какой нормальный еврей вообще бы поехал на Западный берег?

Парень был озадачен. Рами сжал рукоятку, газанул.

– Ты как знаешь, хабиби[13], можешь выстрелить, но я еду домой.

Он видел, как между бровями у солдата залегла морщина, маленькое землетрясение замешательства, когда Рами закрыл визор, включил сигнальные огни и поехал мимо, всем телом прижавшись к мотоциклу, не переставая думать о винтовке, направленной в его удаляющуюся спину, готовой выстрелить в любую секунду.

72

Когда на следующий день он рассказывал эту историю про КПП Бассаму в офисе «Семей, потерявших близких, за мир», он резко прервался и вспомнил синюю лакированную туфельку, летящую в воздухе, и пулю, поразившую Абир в затылок. Желание делиться историей дальше испарилось.

73

Владелицу магазина звали Ниеша, по прозвищу Ветхая, хотя ей было всего тридцать четыре года. Она услышала хлопки. Раз, два, три, четыре. Визжание автомобильных шин. На мгновение повисла полная тишина. Ее руки замерли на длинном деревянном прилавке. Потом она услышала крики: пронзительный визг детей, в основном, девочек, что необычно: девочки обычно молчат. Ниеша достала ключи из кассового аппарата.

На улице беготня. Ребенок лежит на дороге. Голубая юбка. Белая хлопковая блузка с воротником. Отброшенная туфля. Ниеша упала на колени. Она знала, как звали ребенка. Она наклонилась к ней, чтобы потрогать пульс.

– Абир, вставай. Вставай, Абир.

Крики стали громче. Вокруг ребенка столпились люди. Она была без сознания. Мужчины и женщины набирали номер скорой помощи в телефонах. Кто-то сказал, что дорогу с другого конца заблокировали солдаты. Никого не пропускали: ни кареты, ни полицию, ни медиков.

– Вставай, вставай.

Прошли минуты. Молодая учительница, всхлипывая, перебежала через круговой перекресток. Остановилось обветшалое такси. Молодой водитель помахал рукой. Из школьных ворот выбегали дети.

Ниеша помогла поднять Абир с земли и положить на заднее сиденье машины. Она втиснулась между передним и задним сидениями, чтобы придерживать Абир. Водитель оглянулся через плечо и нажал на педаль газа. Кто-то успел закинуть потерянную туфлю на заднее сидение. Ниеша одела ее на ногу Абир. Она почувствовала тепло ее пальцев. В эту секунду она поняла, что никогда не забудет удивительную теплоту человеческого тела.

Такси помчалось прямиком через рынок. Новость уже разнеслась по Анате и Шуафату. Люди стояли в мечетях, на балконах, тротуарах и звонили. Дети выбегали из парков в сторону школы. Водитель тормозил только на лежачих полицейских. В пробку попал уже на противоположной стороне рынка. Он стал сигналить. Голоса машин со всех сторон соединились в адской какофонии.

Ниеша сидела на полу возле Абир и держала ее голову. У Абир дрожали закрытые веки. Она не издавала звуков. Пульс был медленный и неровный. Ниеша вновь прикоснулась к пальцам Абир. Они стали холоднее.

В такси опущены окна. Что-то лилось из громкоговорителей. Разворачивались флаги. Вероятно, будет восстание. Машина рванула вперед. Водитель призвал имя Аллаха. Город грохотал в ушах Ниеши.

Обшарпанное здание госпиталя находилось в низине. Бригада ждала на ступенях. Ниеша вытащила руку из-под головы Абир и открыла заднюю дверь такси. Послышались крики, требующие каталку. На первых ступенях госпиталя творился необузданный хаос.

Ниеша смотрела, как каталка исчезла в частоколе белых халатов. Это были времена маленьких саванов: на своем веку она их повидала немало.

И тут она вспомнила, что забыла запереть дверь в магазин. Она закрыла рукой глаза и зарыдала.

74

Камеры дирижабля повернулись вокруг своей оси по велению искусственного интеллекта, и солнечный свет блеснул на линзах. Вертолеты уже кружили на Анатой.

75

Внизу арабские мальчики кидали камни. Они приземлялись на крыши домов, отскакивали от фонарей, скатывались на баки для хранения воды.

76

В тот день, когда Смадар убили, репортеры приехали на место происшествия даже раньше спасателей ЗАКА[14].

Спустя годы Рами увидел отснятые материалы в документальном фильме: ресторан на открытом воздухе, полуденное солнце, перемолотая плоть, раскиданные стулья, ножки от столов, разбитые люстры, испачканные скатерти, половина туловища одного из боевиков, лежащая по центру улицы, как обломок греческой статуи.

Слушать это даже с закрытыми глазами было невозможно: беготня, паника, сирены.

После просмотра он увидел, что сжал кулаки настолько, что ногти впились в кожу до крови.

Ему хотелось, чтобы режиссеры просочились через прореху времени и отмотали его назад, переделали всю хронологию, развернули вспять, направили в совершенно другом направлении – как у Борхеса – чтобы свет стал ярче, стулья остались целы, улицы вычищены, кафе не пострадало и Смадар снова бы шла неторопливой походкой рядом, с короткой стрижкой, пирсингом в носу, держась за руки с подружками, слушая музыку из одного плеера, вдыхая резкий аромат кофе, и с детской беззаботностью не беспокоилась о том, что может произойти дальше.

77

Небо было сверкающе-синего цвета. По вымощенной улице сновали сентябрьские охотники за подарками. Из громкоговорителя, украшенного раффией, разносилась музыка по всей округе. Прозвучали взрывы, заглушившие акустическую систему. После них наступила гробовая тишина, мгновение ступора, затем улицы наполнились криками.

78

На арамейскомТалифа Кумиозначает: «встань, девица, встань».

79

Террористы были одеты в женскую одежду, пояса со взрывчаткой закреплены вокруг живота. Они начисто выбрились и надели хиджабы, чтобы скрыть лица.

Они были родом из деревни Асира-эль-Шамалия на Западном берегу. Это был первый раз, когда они оказались в Иерусалиме.

80

Хорхе Луис Борхес, прогуливаясь по Иерусалиму в сопровождении гидов в начале семидесятых годов двадцатого века, как-то сказал, что еще никогда не видел города с таким ослепляющим светом. Он стучал деревянной тростью по брусчатке и стенам зданий, чтобы понять, сколько лет этим камням.

Эти камни, сказал он, такие же розовые, как плоть.

Он любил гулять по палестинским пригородам, арабским базарам, где к слепому рассказчику относились с благоговейным уважением. У арабов свое отношение к слепым, сложившееся за многие поколения. Имамы на рыночной площади. Абдуллах ибн Умм Мактум. Аль-Маари. Их называли «басир» – зрившие сердцем и душой. Они по-своему видели и по-своему говорили.

За Борхесом ходили толпы молодых людей со скрещенными за спинами руками, ожидающими, когда выпадет возможность пообщаться с прославленным аргентинским писателем, с рави[15]. Он носил серый пиджак, рубашку и галстук даже в жаркую погоду. По приезде ему подарили красную феску. Он носил ее без тени смущения.

Когда останавливался он, толпа останавливалась вместе с ним. Ему нравилась оживленность узких улочек, нравилось, как белье развевается над головой, как голуби хлопают крыльями, как призраки прошлого остаются на своих местах. Особенно ему нравились барахолки в Старом городе, где он подбирал безделушки с подносов и пытался за одно прикосновение прочувствовать всю их историю.

Борхес пил кофе в маленьких кафешках, среди дыма сигарет и журчащих фонтанчиков, слушал древние повести о жаворонках и слонах, об улицах, без конца куда-то сворачивающих, и столбах, впитавших каждый звук вселенной, о летающих скакунах, о сказочных базарах, где продавались только рукописные стихотворения на бесконечно длинных свитках.

81

Когда я с тобой и когда мы в разлуке – это единственный способ, которым я могу измерить время.

– БОРХЕС ~

82

Тело четырнадцатилетней Сиваны Зарка подбросило в воздух недалеко от Смадар. Ее родители были французы: когда-то она жила в Алжире. Не так давно они переехали в Иерусалим, где Сиван пошла в гимназию «Рехавия» и подружилась со Смадар. Яэль Ботвин тоже недавно исполнилось четырнадцать. Она только пошла в девятый класс «Израильской академии искусств и науки». Она совершила алию из Лос-Анджелеса вместе с родителями восемь лет назад. Рами Козашвили было двадцать лет. Он продавал спортивную одежду на шуке «Махане-Йегуда». Он эмигрировал из Грузии, когда та еще была частью Советского Союза. Эльяху Марковиц, офисному работнику, любителю книг, пацифисту, было сорок два года. Его семья переехала с побережья Черного моря со стороны Румынии.

83

Совершающий алию, буквально «восходящий».

84

Марковиц обедал на улице вместе с одиннадцатилетним сыном. Мальчика откинуло назад взрывной волной, но растущая в горшке пальма на подоконнике смягчила его падение.

85

Как часто, думал Рами, нас могу спасти самые простые вещи.

86

Когда война Судного дня закончилась, Рами, обросший, голубоглазый, измученный, вернулся с фронта и устроился работать графическим дизайнером: рисовал агитационные постеры для правых, для левых и для центристов тоже. Себя он считал отщепенцем. Ему было все равно. Хотели страх, он изображал для них страх. Хотели глянец, он давал им глянец. Скандал, национализм, пессимизм – что угодно. Сопливая история – нет проблем; он мог с легкостью и в красках изобразить любую чушь. Поднятый кулак за новый Иерусалим. Расширить границу: от Нила до Евфрата. Ребенок с распахнутыми глазами. Злой взгляд. Раненый голубь. Длинная изящная нога. Вообще что угодно. Сделайте тонко, сделайте грубо, сделайте оскорбительно, он не задумывался, в нем не было места политике. Не принадлежал ни одной партии. Не примыкал ни к кому. Иметь дом, семью, покой: житьизраильскойжизнью, вот все, чего он хотел. Хорошая работа, ипотека, безопасный район с парками, никаких незваных гостей, никаких звонков в середине ночи. Все, чего ему хотелось, было баснословно банально. Худшее, чего он боялся, – это длинная очередь в фалафельную, неправильная сдача в сырной лавке, ошибка почтальона. Рами делал то, что у него получалось лучше всего: рисовал, писал слоганы, провоцировал кистью и карандашом. Он основал собственную компанию. Реклама и графический дизайн. Он любил выводить людей из себя. Его любили практически все – если не любили, он отшучивался, включал юмориста, был хохмачом, человеком на грани. Он повстречал Нурит: необыкновенная красавица. Страстная. Рыжеволосая. Либералка. Ее не волновало, что думают окружающие. Чертовски умна. Из хорошей семьи, древнего рода. Дочь генерала, пионер, уникальный ум. В ее присутствии перехватывало дыхание. Он был попроще, неопытный, из рабочего класса, но ей понравились его шарм, остроумие, способность подобрать нужное слово. Он был безрассуден. Он ее смешил. Он не собирался ее упускать. У нее были мозги, у него был инстинкт. Он ухаживал за ней, писал письма, рисовал для нее картинки. Она была пацифистом. Он послал ей красные розы. Она попросила обменять их на белые. Он был очарован. Он служил в армии танковым механиком. Он починил машину ее отца. Генерал дал согласие. Они поженились в доме Нурит. Венчание проводил раввин. Они вместе разбили бокал. Все вокруг кричали «мазаль тов»