Жестокеры
ВСЕ ГЕРОИ И СОБЫТИЯ ЯВЛЯЮТСЯ ВЫМЫШЛЕННЫМИ.
ЛЮБЫЕ СОВПАДЕНИЯ И СОЗВУЧИЯ НАЗВАНИЙ И ИМЕН – ВСЕГО ЛИШЬ СЛУЧАЙНОСТЬ.
Жесто́кость — морально-психологическая черта личности, которая проявляется в бесчеловечном, грубом, оскорбительном отношении к другим живым существам, причинении им боли и в посягательстве на их жизнь. Также считается, что это социально-психологический феномен, выражающийся в получении удовольствия от осознанного причинения страданий живому существу неприемлемым в данной культуре способом.
Википедия
Я хочу сообщить тебе об этих историях то, что было в действительности, чтобы ты знал о них не по слухам и в том порядке, в каком эти истории происходили.
Пьер Абеляр. История моих бедствий
Суждения обо мне людей будут многоразличны, ибо почти каждый говорит так, как внушает ему не истина, а прихоть, и нет меры ни хвале, ни хуле.
Франческа Петрарка. Письмо к потомкам
Отвоюй себя для себя самого, береги и копи время, которое прежде у тебя отнимали или крали, которое зря проходило. Сам убедись в том, что я пишу правду: часть времени у нас отбирают силой, часть похищают, часть утекает впустую. Но позорнее всех потеря по нашей собственной небрежности. Вглядись-ка пристальней: ведь наибольшую часть жизни тратим мы на дурные дела, немалую — на безделье, и всю жизнь — не на те дела, что нужно.
Сенека. Нравственные письма к Луцилию
ПРОЛОГ
Она запрокинула голову и в отчаянии заломила руки.
– Эта мерзавка, она разрушила всю мою жизнь!
А потом резко упала в кресло, словно в мгновение обессилев. Адвокат поморщился. Он уже успел изучить ее повадки и даже немного к ним привыкнуть, но в этот раз получилось слишком театрально. Он улыбнулся и украдкой взглянул на эту «актрису». Та устало поднесла дрожащие пальцы к вискам, и лицо ее перекосилось, словно от невыносимой боли. Затем она приставила кисть козырьком ко лбу и оставила ее в таком положении, тем самым закрыв свое лицо от собеседника.
– Она опозорила меня на весь город, – услышал он ее глухой обреченный голос из-под ладони. – Она нанесла непоправимый урон по моему бизнесу. Вы почитайте, почитайте, что о нас пишут! О, эта неблагодарная тварь! А я ведь подобрала ее, пригрела. Вы знаете, кем она была до меня? Дворовой собакой! И вот благодарность – мое имя полощут во всех газетах! Вот, вот к чему приводит человечная доброта и сострадательность!
Адвокат поднял брови. Со стороны можно было подумать, что она – забавный наивный ребенок. Но он знал – это не так.
– Ну, справедливости ради стоит отметить, что ей тоже достается не меньше вашего. Читали, что про нее написал «Горожанин»? Да на девчонку вылили целый ушат помоев! Так что считайте, что у вас ничья. Хотя она, пожалуй, пострадала даже больше, чем вы. Гораздо больше.
Его клиентка приподняла руку от лица. Из-под пальцев с острыми ногтями на адвоката сверкнул недобрый взгляд раскосого кошачьего глаза.
– Мне не послышались ли нотки жалобности в вашем голосе? Не надо ее жалеть! Она пострадала из-за своих собственноручных действий. Кто сварил всю эту кашу? Кто вынес грязное белье из избы?
Адвокат наклонил голову, чтобы спрятать улыбку. Она часто делала речевые ошибки, особенно в устойчивых выражениях. Вообще была не особо грамотная. Все ее сообщения к нему были написаны с ошибками – читать их было настоящей мукой! Которую окупали только неплохие гонорары, что она ему платила. Адвокат вздохнул и развернул газету.
– Вы послушайте! Это вас утешит.
Он зачитал короткую заметку, до предела напичканную ядом. Он знал, что месть обычно сладка для женщин, особенно для таких, как эта. Но этой было мало! Она вскочила с кресла, как ужаленная.
– Да мне плевать, что там об ней пишут! Что бы ни писали, она все это заслужила за то, что посмела открыть свой рот. О таких вещах все остальные молчат. Она-то с чего его приоткрыла? И зачем вы носите с собой эту газетенку? Вы что, везде с ней ходите? Зачем вы принесли ее сюда?
– Ну хорошо! – адвокат быстро свернул газету. Он понял, что пора сменить тему. – Давайте к делу. Что мы про нее знаем? Надо понять, что мы можем против нее использовать.
Глаза его собеседницы возбужденно загорелись.
– О, я знаю про нее все! Она неудачница. Ей далеко за тридцатник, а у нее ни мужа, ни детей. Живет в какой-то халупе. Она живет в «трущобах», представляете?.. Ну, по крайней мере, раньше жила… Я все это время допускала к своим клиентам девицу, которая живет в «трущобах»! Она ведь могла их чем-нибудь заразить…
– Ну, жить в «трущобах» – это не преступление! Нам нужны какие-нибудь действительно нелицеприятные факты из ее биографии, чтобы можно было нанести контрудар. Понимаете?
Его клиентка словно не слышала его.
– Да она просто неудачница! И чтобы хоть как-то оправдать свое жалкое, бессмысленное, тупое существование, она почему-то выбрала меня. Чтобы отыграться, чтобы в моем лице отомстить всем за то, что ее собственная жизнь не удалась!
Она замерла и раскрыла рот, словно ее осенила внезапная догадка. Кошачьи глаза хищно блеснули: а мышка-то попалась!
– Вот что: нам нужно узнать, с кем она спит. Это все прояснит. И даст нам рычаги для удавления.
Свои слова она сопровождала движениями указательного пальца. Адвокат поерзал на месте.
– Почему вы думаете, что …
– О, мы же не дети! Конечно, все дело в этом! Иначе как бы ей удалось так продвинуться? За ней точно кто-то стоит. Кто-то ее продвигает. Мохнатая лапа, как говорится… Но кто это может быть? Что я могла пропустить? Я не должна была ничего пропустить… Ведь я же все про нее знаю…
Закусив кончик мизинца, она озадаченно смотрела на адвоката так, словно он должен был подсказать ей ответ.
– Может, аналогичные истории с другими работодателями? – намекнул адвокат. – Вы звонили на ее прошлые места работы? Названия компаний должны быть в ее резюме… если оно у вас сохранилось. Вдруг она и от них плохо ушла? Это уже как-то ее характеризует. И может дать нам ценные факты вместо…
– Она нигде не задерживалась больше года, – нетерпеливо перебила его клиентка. – Все потому, что у нее на редкость дрянной и сволочной характер. Неуживчивый. Мои девочки плевались, пока работали с ней.
Адвокат внимательно посмотрел на нее.
– А она уверяет, что это ваши «девочки» издевались над ней. И не только над ней.
– Ах, значит, вы тоже читали ее книжонку! И вы в это поверили? Поверили ее писанине вот этой? Да вы же умный человек! Да у меня дружный образцовый коллектив! Конечно, это все вранье – все, что она понаписала. От первого до последнего слова! У меня что, желтые глаза? Вы видите, чтобы они были желтыми? Значит, и в остальном она соврала!
– Она утверждает, что вы не заплатили ей, – сказал адвокат, проигнорировав ее вопрос. Тем более что глаза у нее, как он успел заметить, и в самом деле были именно такого странного цвета.
– Врет! Она может много чего утверждать, – его клиентка небрежно махнула рукой и поспешила отвернуться от собеседника. – Я, конечно, заплатила ей – и гораздо больше, чем вся она стоит, со всеми ее потрохами.
Адвокат посмотрел на нее. В его взгляде – лишь на секунду – проскользнуло недоверие. Женщина резко повернулась и впилась в его лицо своими желтыми глазами. Адвокат быстро опустил веки. Его клиентка подошла к нему вплотную и снова в отчаянии заломила руки. Адвокат почувствовал исходящий от нее резкий запах табака, от чего невольно поморщился.
– Ну за что-то же можно ее привлечь? – проскулила желтоглазая. – Ну неужели никак нельзя ее прищучить? Эту…
Она сжала кулаки. Адвокат молчал. Непростая задачка, в самом-то деле: за что-то привлечь человека, которого и привлекать-то не за что.
– А коммерческая тайна? – в надежде спросила желтоглазая, умоляюще подняв брови домиком.
– Понимаете, – осторожно начал адвокат, – к сожалению, информация об отношениях в коллективе не относится к разряду неразглашаемых сведений. Она ведь не озвучила суммы сделок, не дала посторонним людям контакты ваших поставщиков и контрагентов… Ее цели не были корыстными. Она, по сути, никак не воспользовалась тем, что узнала, работая у вас. Безусловно, девушка осталась в материальном выигрыше, еще каком! Но за это ее точно нельзя привлечь. Она не совершила ничего противозаконного.
После этих слов его клиентка окончательно разъярилась.
– Но что-то же можно с нее поиметь?! Неужели это все так и останется? Я – оплеванная, оклеветанная, сижу в дерьме. А она – в шоколаде! Разве это справедливо? Нет, я костями лягу, а не позволю ей процветать за мой счет! Она должна хотя бы отстегнуть мне процент! За воспользование тем, что произошло в моем офисе, для своей книги.
– Вряд ли нам стоит на это рассчитывать.
Желтые глаза метали молнии во все стороны – невольно хотелось увернуться. На минуту адвокат задумался.
– Если речь идет о клевете, то есть намеренном искажении фактов, налицо попытка очернить вашу деловую репутацию. Такое имело место быть? Тогда это преступление. Мы можем оценить репутационный ущерб. Попробовать подать иск. Но, повторяю, речь должна идти именно об искажении фактов – того, что происходило в действительности и что можно легко проверить. Тогда мы сможем доказать ее вину. Если в ее словах нет правды…
– Разумеется! Разумеется, в ее словах нет ни капли правды. Все, что она придумала про нас, все это ложь – от первого и до последнего слова!
***
Друг, которому повезло, называет ее «наш ребенок». Он прав: что-то детское сохранилось в ней. Во многом это объясняет ее болезненную уязвимость.
У нее «немодная» для нашего времени внешность. Она похожа на даму с картин мастеров раннего Возрождения. Светлая, весенняя. С такой наивной и трогательной посадкой головы на тонкой шее. Такая слабая и хрупкая, что хочется защитить ее.
Я прочла ее рукопись. Да, я была первой, кто ее прочел, – что, несомненно, огромная честь для меня. Я благодарна ей за то, что она доверилась мне и в этом.
Читая ее рукопись, я, мысленно взяв ее за руку, прошла с ней через всю ее жизнь, повторила каждый ее шаг. Прожила с ней каждый день ее детства, ее неспокойной одинокой юности. Я знаю, как она росла, как постепенно осознавала, в какой мир она попала. Как пыталась найти себя в нем и все никак не находила, как отчаивалась, разочаровывалась и все-таки обретала веру. И я понимаю, почему она написала такую книгу.
Я знаю, как создавались ее картины. Теперь я знаю причину и подоплеку каждого движения ее кисти по холсту, знаю истоки каждой линии, проведенной ее рукой. Знаю, каких мук ей стоили ее картины и какую радость они ей принесли своим появлением.
Я знаю, как рождались ее странные стихи. Я знаю, как стихи спасали ее, когда этого не делали люди.
Мне горько и обидно за «нашего ребенка» из-за того, каких людей она встречала на своем пути. Она этого не заслужила… Но вот ее победа: она осталась собой – самым светлым и добрым созданием, которое мне когда-либо встречалось. Даже они не смогли ее очернить!
Своей книгой она очистила свое имя от слухов и домыслов. В ней она рассказала, как все было на самом деле. Знаю, многие не смогли и не смогут простить ее того, что она об этом написала. Некоторым из нас непросто признать, какими бывают люди, в том числе, каковы, возможно, мы сами. Поэтому многие, очень многие и восприняли в штыки написанные ею слова. Но уверяю, что в своей книге она не обманула ни в чем – какими бы гротескными ни казались некоторые ее персонажи. Каждого человека и каждое событие она описала именно такими, какими они и были в действительности. Единственное, чего не мог знать этот добрый взрослый ребенок: некоторые люди оказались еще хуже, чем она написала о них. Я провела расследование – на которое, кстати, она так и не дала мне своего согласия. Я навела справки обо всех, о ком смогла. С кем-то даже получилось встретиться, и после разговора (в некоторых случаях после изучения дела, ибо было бы странно, если бы такие люди да без грешков) я узнала то, чего не знала и не могла знать она. Я вижу, что, даже создавая весьма непривлекательные портреты, она думала об этих людях лучше, чем они были на самом деле. Даже их она пыталась как-то оправдать, моя добрячка! Таких, кто совсем не заслужил оправдания. Даже меня, хотя я отнюдь не могу назвать себя хорошей девочкой (о, прочитав посвященную мне главу, вы в этом убедитесь!)… Но снова, в сотый раз отмечу: она и обо мне думает лучше, чем я есть.
Некоторые пользовались этим ее свойством — думать о людях лучше, чем они есть. А также ее ранимостью и уязвимостью. Я презираю тех, кто причинил ей вред своими жестокими шутками, из зависти и злости, по зову своей мелкой, пакостной натуры!
Но я люблю и уважаю тех, ДРУГИХ, немногих, близких ей, добрых к ней. Я люблю ее Дима (хоть никогда его и не видела), люблю нашего Валю. Люблю и мысленно жму им руки, прижимаю их к груди. Мы не вместе, но в душе я всегда держу их в своих объятиях.
Когда я встретила ее, уже близкую к победе, но все-таки безнадежно отчаявшуюся, она почти разуверилась в том, что в жизни есть счастье, дружба и любовь. Я рада, что в этом мире есть человек, который живет, чтобы убедить ее в обратном. Я точно знаю, что такой человек есть.
Итак, разные люди видят ее в разном свете. Так кто же она, «наш ребенок»? Мне кажется, что она — совесть тех, с кем ей довелось жить в одно время. Нас с вами. Как-то так получилось, что эта совесть отделилась от нас и воплотилась в отдельного человека, которому постоянно за всех стыдно. А нам самим за себя – нет. В нас самих нет ни грамма совести. Она вся – в ней.
Но мало кто это понимает. И сейчас есть, и, наверно, всегда будут те, кто сочиняют о ней все эти небылицы, одну нелепей другой, стараются опорочить ее, выставить в неверном свете. Придумывают ее такой, как им нужно, выгодно и спокойно.
Ярлыки, ярлыки! Эти глупые ярлыки! Сколько мы с тобой говорили об этом, помнишь, АЕК?
Когда-то ты пообещала, что очистишь меня от наклеенных на меня ярлыков. С благодарностью за тот твой чистый и прекрасный порыв я делаю то же самое для тебя. В меру своих сил и своего красноречия я знакомлю их с тобой настоящей. Мало кто хотел и смог узнать тебя такой. Несчастливцы! Как многого они себя лишили!
Кто ты для них – пусть это будет на их отсутствующей совести.
Друг, которому повезло, очень точно сформулировал, кто ты для него: «Она слишком хороша, чтобы быть правдой». Вот с этим я, пожалуй, соглашусь.
Красавица Аля, которая удобно устроилась в мягком кресле, закинув ногу на ногу и слегка покачивая острым носиком туфельки, утвердительно кивнула:
– Верно. Все так.
Усатый ведущий с трудом отвел глаза от ее стройных голых ног.
– Складно. Ну просто поэма! Вам бы и самой книжки писать.
Слегка наклонив голову в его сторону, Аля наградила ведущего едва заметным движением век и легкой снисходительной полуулыбкой уголком рта. Его безусый напарник по эфиру был не столь мягок и не столь податлив чарам очаровательной женщины.
– Мы только что прослушали строки из вашего эссе, опубликованного в журнале «Город в лицах».
Не глядя на него, Аля кивнула.
– Вы написали это про автора одной весьма скверной книжонки, которая тем не менее наделала немало шума. Я говорю о той, которая называет себя АЕК.
Аля лениво склонила голову в сторону ведущего.
– И я о ней же. Вот только с оценкой ее труда я не соглашусь. Это прекрасная книга.
– Оставим в стороне вопросы литературы – мы не специалисты, да и наша передача все-таки не об этом. Нас интересует личность автора. Знаете, после прочтения вашего эссе складывается такое ощущение, что мы с вами говорим о двух разных людях.
– Вы ее совсем не знаете.
– А вы ее знаете? Вы в этом уверены?
– Абсолютно.
Какое-то время в студии стояла тишина. Первым пришел в себя ведущий, который был без усов.
– Справедливости ради, выслушаем и альтернативную точку зрения.
Аля нахмурилась.
– К чему вы… О боже! – она запрокинула голову. – Только не это! Какого черта?!
Она с силой стукнула ладонями о подлокотники.
– Попрошу вас проявить уважение к нашему гостю! – назидательно сказал ведущий без усов.
В студию, шатаясь на длинных тонких ногах, вошел долговязый седой профессор психологии, в круглых очках и с прической, как у Эйнштейна. Злыми глазами Аля смотрела, как он приближается к ним. Неустойчивого профессора заносило то в одну, то в другую сторону. Он не сразу понял, на какой стул ему присесть, и потом долго пристраивался к этому стулу, словно никак не мог попасть в него.
– Я не хочу слушать этого человека, – категорично заявила Аля и скрестила руки на груди. – Зачем вы его сюда позвали?
Профессор, наконец, устроился и с кротким видом посмотрел на девушку, которая сидела напротив него.
– Каждый человек, который вам встречается, – учитель, – с глубокомысленным видом изрек профессор, не забыв при этом назидательно поднять вверх указательный палец.
Аля поморщилась: ее раздражали такие набившие оскомину банальности.
– В таком случае, некоторые уроки я бы предпочла прогулять.
На ее язвительную иронию профессор ответил все той же кроткой улыбкой ангельского всетерпения.
– Господин профессор, вы были экспертом по этому делу? – спросил ведущий без усов.
Аля рассмеялась и всплеснула руками.
– Какому делу? О чем вы? Словно кто-то заводил какое-то дело! Хотя справедливости ради, стоило бы. И я этого обязательно добьюсь.
– Вы составляли психологический портрет этой самой АЕК, – продолжил ведущий, сделав вид, что не услышал предыдущее высказывание.
– Какой психологический портрет? Она что, маньяк? Или подозреваемая в убийстве?
– Уважаемая Алла Александровна! Мы все с интересом следим за вашей… хм… общественной деятельностью и знаем, что вы особа эксцентричная и сейчас ведете себя в присущей вам манере. Но эту передачу ведем мы, а не вы. К тому же у нас не совсем тот формат шоу, понимаете? Вынужден попросить вас относиться уважительно к нашему гостю и к нашим зрителям и больше никого не перебивать. Господин профессор, прошу вас – расскажите же нам всем, что вам известно об этой… как там… даме с картин эпохи раннего Возрождения.
Профессор заговорщицки улыбнулся и сложил руки на животе, приготовившись к длинной речи. Он говорил нравоучительным менторским тоном, долго, нудно и до невозможности бесяче растягивая некоторые предложения:
– Главная – беда – таких – людей – в том, – что у них – низкий – эмоциональный интеллект! Это беда нашего времени – я не устану это повторять. Без высокоразвитого – эмоционального – интеллекта – сегодня невозможно – строить отношения, – добиваться успехов в коллективе. И вот этого эмоционального интеллекта и недостает вышеупомянутой особе АЕК. Именно поэтому она и напридумывала себе жестокеров – лишь по причине того, что элементарно – не умеет – общаться – с людьми. В действительности никаких жестокеров, конечно, не существует. Говорю вам это как профессор психологии. Равно как не существует и таких добрых, – одаренных, – безгрешных, – возвышенных, – исключительных людей, которых она им противопоставляет. И к которым, очевидно, по собственной нескромности и глупости, относит и себя. Мы просто – видим – пример – зашкаливающего, – раздутого, – неадекватного эго.
Пока профессор говорил, Аля, закатив глаза, в такт его словам кивала и постукивала ярко-красными ногтями о подлокотники. Было видно, что ей не терпится дождаться конца этой «лекции».
– Я все это уже тысячу раз слышала. Вы просто дурак.
По залу прокатился возмущенный ропот, среди которого, впрочем, раздалось несколько смешков. У профессора был такой вид, словно он чем-то подавился – возможно, собственным пафосом.
– Вынужден снова попросить вас проявить уважение к статусу и возрасту нашего гостя! – вмешался ведущий без усов, строго посмотрев на Алю.
Не обращая внимания на ропот в зале и на слова ведущего, Аля нагнулась в сторону профессора – своего давнего и ненавистного оппонента – и злобно заговорила:
– Вы вставляете ваш эмоциональный интеллект и это ваше эго везде, где только можно. К месту и не к месту. Затыкаете ими любую дыру. Это единственное, что вы выучили за все десятилетия вашей научной и преподавательской деятельности? На самом деле вы ничего не знаете о людях. Вот что я поняла. А еще профессор психологии!
Она громко и деланно расхохоталась. С неожиданной злобой, удивительной для такого щуплого пожилого мужчины, к тому же профессора психологии, профессор, подпрыгнув на стуле, начал яростно выплевывать в сторону Али:
– Вы – наглая, дерзкая особа! Вы не умеете себя вести! Вам не место среди приличных людей! Я плюю на вас и требую, чтобы вас вывели из студии!
Произнося слово «плюю», профессор действительно нечаянно плюнул в сторону Али.
– Не нервничайте, профессор, – с улыбкой сказала она. – Так и до инфаркта недалеко.
– Алла Александровна! Господин профессор! Не будем продолжать вашу давнюю перепалку!
Аля повернулась к ведущему и спросила:
– Как? А разве не за этим вы нас сюда позвали?
Ведущий не смог сдержать улыбку – оценил ее сарказм.
– Господин профессор, вам есть, что добавить к данному вами психологическому портрету?
Профессор поерзал на месте и потрогал пуговицы своего пиджака.
– Она, эта АЕК, просто не смогла договориться с этими людьми. Найти с ними общий язык. По причине своего невероятного неумения делать то, что более или менее сносно умеют делать все другие люди. Почему этого совсем не умеет делать она, я не понимаю. Я никогда не встречал человека со столь низким эмоциональным интеллектом.
– Потому что они пожирают людей, – снова вмешалась Аля. – Не в прямом смысле, но принцип тот же. Вы считаете, с такими можно о чем-то договариваться? Что касается эмоционального интеллекта… Просто собственный его уровень у таких, как вы, настолько низкий, что вы просто не способны ее понять. Да в плане переживания и понимания эмоций, в плане эмпатии она гений! Гиперэмпат. Нам всем далеко до нее. А вам – так особенно.
– И все-таки, – ведущий без усов, почесывая щеку, рассматривал Алю, – почему вы так ее защищаете?
–Да! – живо откликнулся профессор. – Мне вот тоже это интересно. Как специалисту. Какая-то не совсем здоровая привязанность.
Алла проигнорировала слова профессора. Она нахмурилась и опустила голову. Какое-то время она молчала.
– Я защищаю не только ее, – Аля упрямо вскинула подбородок. – В лице АЕК я защищаю всех настоящих честных представителей современной культуры, которым, по причине того, в какое интересное время мы все живем, очень нелегко сейчас живется. Я бы сказала, что им-то особенно нелегко, с их обостренной чувствительностью, с их глубиной восприятия и умением видеть и понимать все, что происходит. То, чего не видят и не понимают другие. За это их высмеивают, травят и сминают. Пытаются навязать им какие-то странные, извращенные, уродливые ценности. Делают все, чтобы они чувствовали себя изгоями. Тем не менее они находят в себе мужество заниматься своим делом, несмотря ни на какое давление, противостояние и, скажем так, странные общественные тенденции, какие-то «стадные» тенденции, сильно противоречащие идеям свободы личности и свободы творчества. Я уважаю таких людей, как она. Таких немногих людей. И, честно говоря, не понимаю, как им это удается: несмотря ни на что идти своей дорогой и пронести себя – через такие годы! И не вконец забитых, замученных, озлобившихся, отчаявшихся, а все таких же светлых, сохранивших доброту, сохранивших способность верить, чувствовать и любить… Остаться после всего этого способными на поступки и свершения, которые не по плечу мелким завистливым интриганам… Это высший пилотаж, мне, к сожалению, недоступный. Да, я восхищаюсь ей. И такими людьми, как она.
– Боже мой, сколько пафоса! – поддел ее профессор.
– Это не пафос. Это мои настоящие мысли и чувства. Но делюсь я ими не с вами, а с некоторыми из тех, кто нас смотрит. И кому важно это услышать. Я знаю, что такие люди есть.
Ведущие удивленно переглянулись.
– То есть вы согласны с той оценкой, которую эта АЕК дала в своем творчестве некоторым ситуациям, людям вообще? Всему нашему обществу?
– Согласна полностью, – к их еще большему удивлению ответила Аля.
Оба ведущих нервно сглотнули.
– Но вы же понимаете, что такое мнение, мягко говоря, непопулярно, уважаемая Алла Александровна! Все ее творчество, она сама, эта ваша АЕК – абсолютно мимо тренда. Впрочем, равно как и вы – вы вся, какая вы есть. Вы с ней точно нашли друг друга!
Ведущие рассмеялись. Хихикнул и профессор. Аля переводила строгий взгляд с одного своего собеседника на другого.
– Тренды слишком быстро меняются, чтобы им соответствовать, – сказала она. – Мы хотим оставаться собой, несмотря ни на какие тренды. А порой – и вопреки им. Быть такими, какие мы есть. Красивые. Неглупые. Дерзкие. Светловолосые. И мы имеем на это право.
– Ох, милочка! – Профессор ехидно улыбнулся и снова поерзал в своем кресле. – Вы сейчас не в своей радиопередаче. Не надо бросаться в нас своими громкими лозунгами, которые всем уже давным–давно надоели. На нас они все равно не подействуют. Советую вам немного приспустить свою зашкаливающую самооценку и учиться общаться с людьми. Сегодня рулят не дерзкие высокомерные индивидуалисты, а люди с высокими коммуникативными навыками.
– Люди с высокими коммуникативными навыками в истории не остаются. Время к ним безжалостно: оно их сдувает – как песчинки. Обласканные сегодня, они быстро уходят в небытие. А остаются гении, светлые головы, отчаянные и прекрасные, свободные в душе – да, колючие, да неудобные для своих современников. Так ими нелюбимые.
Профессор язвительно рассмеялся:
– Ох, что-то слишком много вы на себя берете, девушки! Кого и сдует – так это вас!
– Посмотрим, – сказала Аля.
Когда профессор ушел, они перешли к провокациям и попыткам покопаться в чужом грязном белье – непременному атрибуту всех подобных шоу.
– Это правда, что у АЕК есть внебрачная дочь, которую она оставила в детском доме, а потом раскаялась и нашла ее?
Этот вопрос Аля проигнорировала – лишь насмешливо приподнялся левый уголок ее рта.
– Почему вы до сих пор не замужем? Ведь вы такая красивая женщина!
Иронично приподнялась Алина левая бровь.
– Скажите правду: кто вы друг другу? Иначе с чего бы вам так ее защищать?
На это Аля лишь фыркнула и от души расхохоталась, запрокинув голову.
– Почему в своей публикации вы называете ее «мой ребенок»? Вы хотите сказать, что АЕК – ваша дочь? Простите, но сколько вам было лет, когда вы произвели ее на свет? Мне кажется, между вами не такая большая разница в возрасте…
В конце концов, Аля запустила пальцы в густую копну своих белокурых волос, потом запрокинула голову и в отчаянии воздела руки к потолку.
– О боже, до какой же невозможной невероятности вы глупы! Если бы вы знали, если бы вы только знали, как я от вас устала…
Наклонившись и закрыв лицо руками, она сокрушенно покачивала головой. Усатый ведущий сидел с поднятыми бровями. Ведущий без усов с интересом рассматривал ее.
– Мы понимаем, что вас, вероятно, утомляет участвовать в таких скучных передачах, как наша. У такой красивой девушки наверняка много других, более интересных дел, особенно в пятницу вечером. Кроме того, мы в курсе, что вы нас не любите, хоть мы с вами и коллеги – да-да, нам это прекрасно известно! Но почему вы за нее отдуваетесь? Почему сама АЕК не придет и не даст нам ответ? Почему та, о которой все говорят, до сих пор ни разу не появилась ни в одной передаче, ни на одном канале?
Аля подняла голову и убрала руки с лица.
– Зачем? Она начала новую жизнь. Она не хотела бы лишний раз вспоминать, тем более говорить об этом. Вполне понятное желание, учитывая то, что сделали эти люди.
– Но ведь она победила! Так пусть проявит снисходительность победителя: уделит проигравшим хотя бы толику своего внимания.
– Она уже это сделала. Все давно задокументировано – можете сами перечитать, если хотите. Все в ее книге.
– Но узнать из первых уст – совсем другое дело! Согласитесь, это невероятно – чтобы такие вещи, о которых она написала, действительно имели место быть в трудовых коллективах. Это возмутительно. И не удивительно, что этому никто не верит. Так как же все было на самом деле? Зачем она все это сочинила? Кто же она такая? Кто она, эта АЕК?
***
Я до последнего сомневалась, стоит ли рассказывать всю эту историю… Историю, которая, к моему огромному удивлению, откликнулась невероятному количеству людей. О которой я бы хотела, чтобы никто никогда не узнал – ведь я допустила ее по собственной слабости, доверчивости и глупости. За которую мне стыдно – ведь в ней меня «съели». В ней я была жертвой. Одним из тех несчастных кроликов. Но я поняла, что я далеко не единственная, с кем это произошло. Именно поэтому я решилась высказаться.
Конечно, я предвидела все те насмешки, нападки, упреки, попытки раскопать что-то в моем прошлом и иные враждебные действия со стороны того «правильного» доминантного большинства, которое меня никогда не понимало и всегда пыталось задавить, – а их реакция действительно не заставила себя ждать. Одним из тех камней, которые полетели в меня после того, как я решилась сделать это, было обвинение в том, что я не писатель. Они правы: я действительно не знаю, как писать книги. Я совсем не знаю, как это делать. Возможно, поэтому мое повествование получилось таким растянутым и таким сумбурным. И, вероятно, местами скучным. Но все же я считала гораздо более важным честно рассказать эту историю, чем сделать это по-писательски идеально. Я считала важным сделать это в мире, где все постоянно врут про всех. И постоянно всего боятся.
Я знала, что им это не понравится. Но все-таки не предполагала, что мой поступок, на который я не сразу, но осмелилась, вызовет столь бурную реакцию.
«Кто она такая, эта АЕК? – возмущенно вопрошали мои старые и новые недоброжелатели, трясясь от праведного гнева. – И зачем ей все это было нужно?»
В самом деле, а кто же я такая?
Долгие годы я и сама не знала ответа на этот странный вопрос. Разве можно удивляться тому, что и они не смогли меня понять, верно оценить мои поступки?
Так кто я и зачем я написала эту книгу?
Знаете, у меня есть привычка наблюдать за своей жизнью с позиции зрителя. Когда случается что-то плохое и тяжело так, что, кажется, нет сил больше страдать и терпеть, я, вздыхая, мысленно пересаживаюсь в зрительный зал и смотрю на ситуацию не из своего тела, а со стороны, как бы отлетев от себя на несколько метров. Тогда нас становится двое: Я-герой и Я-зритель. Я-зритель наблюдает за Мной-героем и грустно улыбается. Все пройдет.
Но порой та часть меня, которая является Наблюдателем, хватается за голову и кричит беззвучным криком от всего, что делают с моим Героем – со мной. Тогда я теряю эту отстраненность и переполняюсь возмущением и яростью. Такое вообще со мной часто происходит, вопреки моему намерению сохранять отстраненность. Наблюдать за Мной-Героем – это мое пожизненное отчаяние, потому что не было и, наверно, никогда не будет больше такого безнадежного героя, как я.
И все-таки к тому времени жизнь научила этого безнадежного героя тому, что он не умел делать все эти годы, – забывать. Так я и хотела сделать. Ведь полученный опыт оказался тяжел, слишком тяжел… А как мы обычно хотим поступить с тяжестью – будь то груз Нелюбви или какая другая ноша, сгибающая наш усталый хребет? Нам хочется одного: беззаботно сбросить ее и (ох уж этот сладкий долгожданный полет!) лететь в новую жизнь налегке, как будто ничего и не было. Не так ли? Каждый раз, когда темные времена, наконец, проходят, и нам становится чуточку легче дышать, мы все хотим лишь одного: побыстрее забыть все плохое, что с нами приключилось. Выдохнуть. Откреститься – как будто все это произошло не с нами. Ведь это, к счастью, больше никогда не повторится, надеемся мы… В этой блаженной отрешенности, которой поддалась и я, так велик был соблазн и в самом деле все забыть и не ворошить больше свою память, не раздувать угли уже остывающего возмущения…
Но я не смогла. Я лежала на больничной койке и думала о себе. А также о Марте и о том, что с ней стало. Точнее, что они с ней сделали. Равно как и со мной. О, они мастера забирать чье-то здоровье, красоту и молодость… Нет, это не бред сумасшедшего – они действительно могут это, и вы сами увидите, как. Даже сейчас, когда я думаю об этом, что-то до сих пор клокочет во мне… Уже слабо, но все же клокочет. Ведь как долго я думала, что это все судьба, злой рок, проклятье, неудача! Бог, который почему-то закрыл глаза на то, что с нами происходит. Но нет. Все оказалось гораздо прозаичнее.
Но чтобы они и другие им подобные не думали, что им все всегда будет сходить с рук, я и решила высказаться. Рассказать, как все было на самом деле. Ведь самое большее, чего они боятся, – это откровения и гласности, теперь я это точно знаю. Луча прожектора, который ты направишь на тайные и уродливые уголки их жизни, в которых они сидят и тихонько пакостят, зная, что этого никто никогда не увидит. Что об этом никто никогда не расскажет. О, они боятся, что кто-то придет и высветит их в этом углу, покажет всем, какие они есть и что они творят. И они боятся не напрасно: я действительно сделаю это.
Эта книга – мой протест против жестокости и зависти, против хищнической стратегии существования, которая так полюбилась в наши дни некоторым людям. Которым, чтобы счастливо жить, нужна во владение жизнь другого человека. Которую они – по внезапному капризу, прихоти или просто ради развлечения – в любой момент могут пустить под откос.
I. РЕЦЕССИВНЫЙ ГЕН
С юношеской беспечностью, с веселой душой стоите вы над бездной, а между тем достаточно толчка, чтобы сбросить вас в пучину, из коей нет возврата.
Э.Т.А. Гофман. Счастье игрока
О, как безжалостен круговорот времен!
Им ни один из всех узлов не разрешен:
Но, в сердце чьем-нибудь едва заметив рану,
Уж рану новую ему готовит он.
Омар Хайям
Но на бегу меня тяжкой дланью
Схватила за волосы Судьба!
М. Цветаева. Даны мне были и голос любый
Через пять лет после того как я устроилась в «Искуство жить» (именно так это было написано на вывеске)
Я сижу и смотрю в окно. Как и всегда, когда мне невыносимо тут находиться, и голова моя не вмещает абсурдной нелепости происходящего. Мне повезло, что мой стол стоит у окна. Это единственное, что здесь есть хорошего… Вид из окна красивый – высоченные раскидистые деревья. Старый парк заброшен, и за ними давно никто не ухаживает, не занимается подрезкой – «кронированием», как они это издевательски называют. Хорошо, что хотя бы сюда они не добрались: это одни из последних уцелевших деревьев в этом странном городе. И когда дует ветер, они мерно покачивают ветвями и шелестят листвой. Когда нет возможности выйти в парк, я просто смотрю на них в окно, прислушиваясь к тому, как поют в их ветвях веселые, свободные птицы. Этот почти забытый теперь звук отвлекает и успокаивает. Я мысленно переношусь в Город Высоких Деревьев, в свое детство, в свою юность. И становится немного легче.
Я сижу и смотрю в окно. Отвернувшись от всех. Они снова что-то злобно шепчут и недовольно бубнят у меня за спиной – это их нормальное состояние. Все те пять лет, что я их знаю. Как всегда обсуждают меня (ведь других-то интересов и занятий нет), но теперь мне все равно. Я словно отрешилась от того, что происходит вокруг, от этих гиеньих оскалов позади меня. Пусть скалятся. Я закрыла глаза. Я только сейчас в полной мере прочувствовала, как они мне все надоели. Как же я от них устала.
«Не хо-чу боль-ше ви-деть их ли-ца,» – отчеканивая каждый слог, мысленно произнесла я.
А ведь я мечтала утереть им носы! И даже казалось, что у меня это получается. Но я поняла, что больше не желаю обличать и мстить, выводить кого-то на чистую воду. Я не хочу, чтобы обнажилась и, наконец, всем стала видна их истинная звериная сущность, пока известная только им и мне. Мне все равно. Мне правда все равно. Вместо этого я хочу встать и, не бросая прощального взгляда (о, они не стоят даже прощального взгляда!), просто встать и – в этой же одежде, не заезжая домой и не собирая чемодан, – просто отправиться в аэропорт и улететь отсюда навсегда. Не обернувшись. Безвозвратно.
Нет, я хочу не просто улететь. Я хочу достать себя из жизни этих людей, вытащить, как занозу. Меня никогда здесь не было. Они никогда не знали меня. А я никогда не знала их.
Я сидела и смотрела на деревья, которые напоминали мне о городе моего детства. Я снова хотела стать маленьким беловолосым ребенком, у которого впереди вся жизнь – светлая, счастливая… Не такая, какой она в итоге получилась… Я остро ощутила, что хочу переиграть всю свою жизнь, все эти бессмысленно прожитые годы… Потраченные вот на это…
Не помню, сколько я так просидела. Вывел меня из состояния задумчивости звук открывающейся двери, которая вела в кабинет директрисы. Я не стала оборачиваться. Я и так знала, что она торчит там наверху, на лестнице, смотрит на меня. Чувствовала кожей.
«Наверно, видит, что я просто так сижу, не работаю, – я горько усмехнулась про себя. – Уже второй раз выглядывает. Переживает».
Мне нужно было возвращаться к заказу. Они ведь ждут от меня, что я сама все для них доделаю, в своем, нахрен, фирменном стиле – ответственно и добросовестно. Преподнесу на блюдечке. Заботливо положу им прямо в раскрытые пасти. Я ведь слишком хорошая и правильная девочка. Всегда такой была.
«Ты должна терпеть. Смысл жизни – в смирении», – зачем-то вспомнились слова матери.
Я усмехнулась и покачала головой: ведь именно это тупое смирение и отняло у меня столько лет жизни! Позволило им сделать со мной то, что они сделали. Смешно, но именно сейчас я вдруг поняла то, что так давно не давало мне покоя: почему мне так упрямо, вот уже несколько лет, в каждом карточном раскладе выпадает перевернутый Повешенный. Я только сейчас осознала, что он – это я! Да, я – Повешенный. Который сам себя привязал за ногу и вот теперь стоит на одной ноге и думает, что он – повешенный. На самом деле он на поводке. Перевернутый Повешенный – дурак на поводке! Глупая собака.
Это озарение стало настолько неожиданным, что я резко откинулась на спинку стула. Пальцами я яростно вертела карандаш, и горячая волна сопротивления поднималась во мне. И как я раньше этого не понимала?
Карандаш треснул в моей руке.
«Терпеть? Да гори оно все огнем! К черту вас всех! К черту всех, кто унижает, обманывает, теперь еще и обкрадывает! Проснись, АЕК! Да где твоя гордость?! Уходи, уезжай! Брось их тут, прямо сейчас – ведь они же конченые! Захлопни за собой дверь! Ты можешь освободить себя уже сегодня. И не надо больше терпеть! Никогда не надо терпеть!»
Но перед этим – яркий штрих напоследок. Этакий плевок им в лицо! Внезапно пришедшая в голову мысль показалась мне дерзкой и сумасшедшей. Собственно, такой она и была, но именно так я и собиралась поступить. Я уже поняла, что не смогу предотвратить их тщательно подготовленный триумф. Подготовленный, как всегда, исподтишка. Но, по крайней мере, я сделаю все, чтобы его уменьшить.
«Вы хотите моих денег? Вы хотите «съесть» меня из-за этих денег? Вы их не получите!»
Я сидела к ним спиной, и они не видели, что я злобно ухмыляюсь. Я была взволнована, как ребенок, в предвкушении дерзости, которую он собирается совершить. Но дальнейшие мои действия были четкие. Я встала, отодвинула компьютер и залезла на стол. Открыв окно, я выглянула на улицу. Порыв свежего ветра коснулся моего лица. Как вкусно пахнут деревья с их молодой весенней листвой, как вкусно пахнет избавление!
«Ты можешь освободить себя уже сегодня! И не надо больше терпеть».
Я посмотрела вниз. Вот совпадение: под окном растут одуванчики! Цветы моего детства. Символ свободы, такой недоступной для меня. Но так было раньше! Сейчас я все исправлю. Я больше не Повешенный. И никогда им больше не буду.
Я забралась на подоконник. До земли недалеко, метра полтора. Но на каблуках не очень удобно приземляться, поэтому ботинки я сняла. Так, а сумка? Где моя сумка?! Спокойно, я же держу ее в руках. И ботинки тоже. Я выкинула их на улицу. Внезапно вспомнив, что на столе осталась моя любимая желтая кружка, я обернулась, протянула руку и, едва дотянувшись, схватила ее. Ничего здесь не оставить, ничего! Никогда больше не возвращаться сюда! И плевать, что я ухожу проигравшей… Я уже подалась было вперед, но была резко откинута назад силой внезапного озарения:
«Нет, АЕК, это не проигрыш. Во всяком случае, не для тебя».
Я лукаво и торжествующе улыбнулась тому, что напоследок бросаю гиенам прощальную «кость», которая в этот раз точно встанет им поперек горла.
«Напрасно вы думаете, что победили. Вы не все про меня знаете!»
С сердцем, полным ликования, я спрыгнула.
Редкие посетители, гуляющие по заброшенному парку, были несколько удивлены неожиданным появлением из окна сначала ботинок, а потом и человека – без ботинок. Но если бы они только знали, откуда я сбегала, они удивлялись бы не тому, что я выпрыгнула в окно, а тому, почему я не сделала этого раньше. Я встала и оправилась. Не обращая внимания на ошеломленные взгляды, я невозмутимо надела ботинки и твердым шагом счастливого и спокойного человека пошла по аллее в направлении выхода из парка. В моей руке болталась желтая кружка.
Я шла и не могла заглушить в душе дикую радость.
С этого прыжка в окно и началась моя настоящая жизнь.
1
Искусство жить – меня удивляют люди, самонадеянно претендующие на то, что они им овладели. Нет, лично я бы никогда не додумалась сказать про себя, что я такой человек. Я никогда не умела жить – прочитав мою книгу, вы в этом убедитесь.
Моя жизнь никогда не укладывалась в традиционные понятия о «правильности» и «нормальности». Она складывалась нетипично. Не по стандарту. Не по шаблону. Да, мою жизнь нельзя назвать образцово-показательной, так уж получилось. Но моя история достойна того, чтобы рассказать ее. И, хоть я и не писатель, я попробую это сделать – как смогу. Вот только настрою оптику пошире – не только на недавние события, но и на всю свою предшествующую им жизнь. По традиции автобиографов, начну свое повествование с детства. Ведь без этого вам никогда не понять АЕК! Именно там причина и объяснение всему, что со мной потом произошло, и того, какой я стала. Уже тогда всем было понятно: у этой странной девочки вся жизнь пойдет наперекосяк. Уже тогда я сама с горечью осознала свою хроническую неудачливость и почувствовала эту невыносимую тяжесть – своего врожденного груза Нелюбви. Груз Нелюбви? Именно так. Я не знаю, как иначе это назвать. Люди никогда не баловали меня симпатией и добрым ко мне отношением. Впрочем, я не могла понять, чем же я так плоха. Кроме того, что я просто другая.
То, что я неформат, я поняла довольно рано. Уже в детстве было очевидно, что я отличаюсь от большинства тех, кого я знаю. Более чувствительная, более жалостливая. Более сложная какая-то. Всегда погруженная в свой внутренний мир. Где бы я ни оказывалась, я всегда была неправильной. Не такой, как надо. И это при том, что родилась и росла я в те годы, когда всем было предписано быть понятными и одинаковыми. Когда во всем господствовали стандарт и уравниловка. Может, эти понятия не так плохи, если их применить к качеству продуктов питания или к безопасности на производстве. Но никак не к сфере воспитания детей и вообще к человеческой личности. И мне было удивительно, что и на эти сферы распространялись эти строгие правила, не допускающие никаких иных вариантов, кроме одного, заранее известного и утвержденного. В таких условиях, в которых с детства вынуждена была существовать я, жизнь дается тебе легко только в одном случае: если именно таким ты и родился. Если таких как ты, много. Если вас таких – большинство. Если же нет – ты с рождения обречен противостоять этому миру, который непременно попытается тебя насильно унифицировать и упростить.
Это, к несчастью, случилось и со мной. Моя война за себя, война длиною в жизнь, началась еще в детском саду, куда меня отдали неожиданно и вероломно, против моей воли. К возмущению моих «надзирательниц» (так я называю воспитательниц), я была единственным ребенком, который совершенно не понимал смысла всех этих странных мероприятий, когда человека, пусть и маленького, заставляют делать то, что он делать категорически не хочет и не собирается. Почему я должна спать во время тихого часа, если я не хочу спать днем? А надо сказать, что некоторые особо усердные «надзирательницы» видели свою миссию в том, чтобы непременно заставить меня делать это. Они были в этом настолько фанатичны, что наказывали меня за то, что я не сплю. Им было мало того, что ребенок просто тихонько лежит. Он должен был именно СПАТЬ, а он не спал, зараза! Меня быстренько вычисляли, поднимали и ставили в угол – в назидание другим неспящим детям. Что, конечно, не могло меня исправить, и на следующий день во время тихого часа я снова невольно продолжала действовать «надзирательницам» на нервы.
Они ничего не могли со мной поделать, бедные! Я сочувствовала их педагогическому бессилию, но измениться не могла. И в то время как «правильные» дети послушно ели манную кашу и дружно танцевали танец маленьких утят, я пыталась любыми способами улизнуть от всех подобных глупых дел и заняться тем, что действительно интересно. Я любила рисовать и тихо играть в одиночестве. Это тоже вызывало неудовольствие «надзирательниц». Они считали, что с ребенком точно что-то не так, если вместо веселых и подвижных игр с другими детьми он предпочитает сидеть один.
Моими любимыми игрушками были сломанные куклы. Те, которых не выбирал никто. Сама не знаю, почему я их так любила. Помню, одной я пыталась приклеить оторванные кем-то волосы. Другой – приладить руки, скрепив их своей резинкой для волос. Нужно было разорвать эту резинку, привязать ее конец к одной руке и, протянув ее через тело куклы, закрепить второй конец резинки на другой руке. Непростая задачка, уж вы мне поверьте!
Я упрямо пыталась чинить то, что другие равнодушно ломали. Особенно я радовалась, когда у меня это получалось. Но иногда сломанной кукле нельзя было помочь, и тогда я долго сидела на полу, держа ее в руках. В этом состоянии меня и находили вездесущие «надзирательницы». Они пугались того, что ребенок сидит вот так с игрушкой и грустно смотрит на нее. Они забирали куклу и сетовали на то, что в ящике для игрушек завалялось такое барахло, которому самое место на помойке. Они ведь даже не знали, что эта кукла стала для меня ребенком, получила имя и ей – в награду за все перенесенные страдания – была придумана долгая-долгая и сказочно счастливая жизнь! Но мне никогда не давали придумать эту историю до конца. Меня настойчиво гнали к другим детям. Другие дети хаотично бегали по комнате и истошно орали. Это называлось «игрой» и «нормальным процессом развития, согласно возрасту». Я не могла такого понять. Никогда не любила всю эту беготню, оглушающие крики, бессмысленные телодвижения. Мне никогда не хотелось резвиться в общепринятом понимании этого слова.
Меня не влекло к другим детям. Мне было не интересно с ними. Далеко не так интересно, как наедине с собой. За это меня частенько ставили в угол. Но и в углу я не скучала. Надо сказать, что даже в углу я стояла неправильно. Вместо того чтобы «подумать о своем поведении», я, уткнувшись носом в стену, стояла и выдумывала разные истории. Какие сказки рождались в моей голове! В углу у меня было на это достаточно времени. Там мне никто не мешал.
На участке, где гуляла наша группа, я всегда играла одна – возле металлической ограды, отделявшей территорию детского сада от улицы. Помню, там, на воле, по ту сторону ограды, росли одуванчики. Я смотрела на них через решетку, и мне было грустно, что одуванчики на свободе, а я нет. Эту сцену я до сих пор помню невероятно ярко: вот я, маленькая, тяну ручонку сквозь железные прутья ограды и дотрагиваюсь пальчиком до этих желтых цветочков. Я могу дотянуться до них, они так близко, перед самым моим носом, но все же они свободны, а я нет! Мне казалось грустно-смешным, что моя рука «на воле» трогает одуванчики, в то время как я сама за решеткой и не уйду отсюда до вечера, пока меня не заберет мама.
Да, я с детства была чудачкой, не от мира сего. Я видела необычное в самых обыкновенных и скучных вещах. Вот стиральная машинка в санитарной комнате это не машинка, а чей-то домик с круглым окошком, и в нем обязательно кто-то живет. А эта крючковатая палка на земле, это не палка, а старый вредный носатый дед! Я даже имя ему придумала – дядя Пудя. Помню, я по простоте душевной рассказала об этом одной из «надзирательниц». Что еще больше укрепило ее во мнении, что у этого ребенка точно не все в порядке с головой.
Это сейчас для таких, как я, придумано название – «интроверт». Когда я была маленькая, это называлось иначе – «странный ребенок». И, конечно, никто из взрослых не умел с таким ребенком обращаться. Бедные «надзирательницы»! Те знания, которые они почерпнули в педагогическом училище и выудили из своих устаревших книг по методике, были настолько скудными, что совершенно не помогали им сладить с такой, как я. Злые от своего бессилия, они пытались сделать единственное, на что были способны, – сломать меня. Их отчаянные попытки каждый раз вызывали во мне недоумение и жалость. А несправедливое наказание еще больше усиливало мою природную тягу к одиночеству, оторванность от других и жажду бунта. Чем больше меня не любили и наказывали, тем меньше я слушалась. Бывало так, что я часами ни с кем не разговаривала и специально не выходила из угла, даже когда мне, наконец, позволяли сделать это.
Меня всегда поражала избирательность памяти: я без труда, четко и ясно вспоминаю то, что было со мной в возрасте трех-четырех лет, и совершенно не помню того, что произошло неделю назад. Так, я помню, что на полдник нам иногда давали картофельные драники. Когда их дома готовила мама, они были золотистые, поджаристые и очень вкусные. Но драники, которые давали в детском саду, почему-то были зеленого цвета. Я не могла их есть, потому что они были похожи на то, что достают из носа. Обычно история с драниками становилась последней каплей для «надзирательниц». Решив во что бы то ни стало переупрямить этого упрямого ребенка, они стояли на своем и не разрешали мне встать из-за стола, пока я не съем эти несчастные зеленые драники, с аппетитом съедаемые всеми другими детьми, но только не этим вредным ребенком! И я сидела над тарелкой с этими отвратительными картофельными лепешками, смотрела на них и понимала, что лучше я никогда не встану из-за этого стола, но к этим козявкам не притронусь. И тогда меня под руку выводили из-за стола и ставили в угол.
В углу меня часто и находила мама, когда приходила забирать меня из детского сада. Это ее очень огорчало. Она сетовала на то, что я не похожа на других детей, и говорила, как это важно – не отличаться от других. Я поднимала глаза, заглядывала в ее расстроенное лицо и не понимала, почему она так опечалена.
Остальные дети привыкли видеть меня в углу, и, как ни странно, многим из них это внушило своего рода уважение. Я стала для них кем-то вроде «авторитета»: с виду такой же ребенок, как они, но что-то в нем явно есть, раз его постоянно наказывают, раз он так твердо, изо дня в день, стоит в углу и все равно не сдается. Детям казалось, что я делаю что-то, на что у них не хватает смелости. И ко мне потянулись – неожиданно для меня самой. К моему удивлению, и мне понравилось играть с другими детьми. Правда, не в силах присоединиться к их шумной и бессмысленной беготне, я научила их своим играм. Я брала в руки всем надоевших мишек и кукол и придумывала про них истории, каждый раз разные. Сидя вокруг меня, дети, раскрыв рот, слушали мои сказки. Впрочем, многие из них вскоре вернулась к своей привычной шумной беготне. Но некоторые, как ни странно, привязались ко мне настолько, что стали моими друзьями. Моими первыми в жизни друзьями. На участке у детского сада я теперь играла не одна. Мы играли вместе. Помню, у нас там была большая кирпичная беседка, раскрашенная яркой краской разных цветов, а также маленькие детские домики и красивые клумбы с анютиными глазками. А летом на участке цвела медуница, и пока не видели «надзирательницы», мы с удовольствием поедали эти сладкие фиолетовые цветочки.
Так, начиная с детского сада, и проявилось мое отличие от «нормальных людей», которое в будущем разделяло всех встреченных мной на тех немногих, кто меня понимал, и всех остальных, кто понять меня был не способен. Таких было гораздо больше.
С моими детскими друзьями мы вскоре расстались: никто из нашей группы не попал в одну школу со мной. За исключением одной девочки.
***
ЗАВИСТЬ ЗОВУТ КАТЯ.
С раннего детства я познакомилась с ней и узнала ее имя.
Плотно сбитая девочка, со стрижкой «под горшок» и тяжелым взглядом черных глаз, которые едва видно из-под густой черной челки. Она никогда не играла с другими детьми. Когда они подходили и протягивали ей игрушки, Катя вырывала их и бросала на пол. Она обычно угрюмо сидела одна в стороне и не сводила с меня мрачного взгляда. Через некоторое время она перешла от наблюдения к действию. Точнее, к противодействию. Когда я заканчивала очередной рисунок, Катя отбирала его и рвала на мелкие кусочки. Я лишь смеялась. Я не расстраивалась: я много могла таких нарисовать. Когда я строила из конструктора домик, Катя подходила и наступала на него ногой. Ей, казалось, было нестерпимо все, что я делала.
Однажды у нас в группе был конкурс на лучшую поделку. Это было домашнее задание. Над ним я корпела весь вечер, забравшись с ногами на стул и высунув язык. А утром пришла со своей гордостью: самолетиком, склеенным из картона. Я раскрасила его цветными карандашами, и он получился совсем как настоящий – как мне тогда казалось.
Самолетик – это для меня не просто игрушка. Над нашим городком часто пролетали настоящие самолеты, оставляя за собой в небе белый след. Я любила наблюдать за ними. А когда меня обижали, я, как и все девчонки, представляла, что когда-нибудь за мной обязательно приедет принц и заберет меня с собой. Но мой принц был не на белом коне, как обычно мечтают. Он прилетал за мной на самолете. И когда я видела в небе самолет, я думала о том, что когда я вырасту, в одном из них обязательно будет мой принц, и я его наконец-то увижу.
В моем игрушечном самолетике принц тоже был. Он, слепленный из белого пластилина, гордо сидел в кабине пилота. Моя поделка единогласно была признана лучшей. Дети долго рассматривали ее, особенно мальчишки. Они крутили игрушку в руках и поглядывали на меня с некоторого рода уважением. «Надзирательница» включила нам веселую музыку и сказала, что можно играть и танцевать. А самолетик был водружен на полку, на самое видное место.
Первый раз в жизни мне захотелось дурачиться вместе с другими детьми. Мы беззаботно прыгали и кричали, и всем было очень весело. Внезапно к полке, где стоял мой самолетик, подбежала Катя. Она схватила картонную игрушку и грубо сжала ее в руках. Я тут же кинулась к ней.
– Отдай мой самолет! – крикнула я и попыталась его отнять.
Катя отстранила мою руку.
– Он не твой, а мой! Это я его сделала, а не ты!
В первый раз я услышала ее голос: глухой и низкий, как у мальчишки.
«Надзирательница» выключила музыку и подошла к нам.
– Это сделала не она, а я! – вопила Катя и, к моему отчаянию, еще сильнее сжимала в руках мой самолет.
– Можешь немного поиграть с самолетиком, если хочешь, но только аккуратно. Его хозяйка ведь разрешит тебе, так? – сказала «надзирательница», посмотрев на меня. – А потом поставь его на место.
– Этот самолет сделала я! – упрямо повторила Катя.
– Нет, я! Я принесла его из дома, это все видели!
Мы стояли и буравили друг друга глазами. Нехорошее предчувствие охватило меня. Катя ехидно улыбнулась и разорвала самолетик на части – я даже опомниться не успела. Пластилиновый принц-пилот выпал из кабины на пол, и Катя с удовольствием наступила на него ногой. Я, застыв, наблюдала за этим, не веря своим глазам. Дети перестали бегать и встали вокруг нас. Сломанной поделки Кате, видимо, показалось мало. Она протянула руку и больно дернула меня за тонкую белую косичку.
То, что произошло дальше, удивило меня и запомнилось на всю жизнь. Впоследствии, в моей взрослой жизни, я вспоминала, как эти дети единогласно, не договариваясь, проявили врожденное чувство справедливости, еще не заглушенное страхом или выгодой. Мы с Катей стояли друг напротив друга. Между нами на полу лежал мой сломанный самолет. И вот один за другим остальные дети стали подходить и вставать возле меня. Даже те, кто никогда не были моими друзьями. Все. На стороне Кати оказалась лишь одна девочка, тоже Катя.
И тут утихла моя ярость. Разжались сжатые кулачки. Я смотрела на своего бессильного «врага» без ненависти, а с каким-то странным чувством, больше похожим на жалость. Я ясно поняла тогда, что заставило ее сначала присвоить себе, а потом и сломать мою поделку. Это то черное чувство, что корежит людей, разъедает их изнутри, выворачивает наизнанку… Так, впервые, ребенком, я столкнулась с его уродливым проявлением.
Маленький завистник остался в меньшинстве. С минуту Катя мерила всех нас тяжелым ненавидящим взглядом из-под густой черной челки. А потом упала на ковер и забилась в истерике.
Не помню, как ее успокаивали. Я сидела на полу и держала в руках свой безнадежно сломанный самолет.
***
В школе мы с Катей оказались в параллельных классах. В столовой она обычно садилась так, чтобы видеть меня. Я сначала чувствовала ее взгляд, потом поднимала голову и каждый раз видела перед собой эти жуткие черные глаза, совершенно не похожие на глаза обычного ребенка.
Изредка Катя позволяла себе выпады в мою сторону. В третьем классе на конкурсе школьных рисунков я нарисовала автопортрет, за который получила премию – это были мои первые заработанные деньги, пусть и небольшие. Меня, привыкшую стоять в углу, в этот раз поставили возле доски, перед всем классом, и торжественно объявили о том, что мой рисунок удостоен награды. Помню, как от страха и гордости у меня дрожали губы и коленки.
Рисунки, участвовавшие в конкурсе, вывесили напротив актового зала. Однажды, проходя мимо, я увидела возле них Катю и еще несколько девочек. Она показывала пальцем на мой автопортрет и уверяла их, что это нарисовала она, просто надпись неправильная, и что я точно не могла так нарисовать.
Я перестала обращать �