Психопат внутри меня
Что-то из этих событий вымысел, что-то правда. Кто-то из действующих лиц существует на самом деле, а кто-то просто персонаж. И, конечно же, все совпадения имён и географических названий совершенно случайны.
Глава 1.
Меня всегда считали хорошей и послушной девочкой. Но на самом деле я просто быстро перенимала примеры обычного человеческого поведения, которое мне было совершенно чуждо. Почти до двух лет я молчала, но потом подслушала мамины жалобы на то, что со мной что-то не так:
– Все дети в этом возрасте уже разговаривают, а эта молчит! Только смотрит своими огромными глазами. Может, она больная? – жаловалась она подруге на кухне.
А я просто не видела смысла в этой словесной шелухе, которую взрослые щедро рассыпали вокруг, чаще всего не придавая ей большого значения. Или просто говорили из стремления заполнить пустоту и убрать тяжёлые паузы. Меня же тишина и одиночество совсем не пугали. Я просто за всеми наблюдала, дотошно вслушивалась и училась. Подмечала интонации и сопоставляла мимику с полученными результатами. Слов становилось всё больше, они складывались в ритмы, фразы, но оставались где-то внутри, не требуя выхода.
И однажды утром – ясным, с голубой полосой за окном, запахом кофе и сигарет – я решила попробовать.
Папа был ещё дома. Он читал газету, которая его всегда сердила и выговаривал кому-то невидимому вслух про "бардак в стране" и "этих козлов". На нём была незамысловатая домашняя одежда: майка с вытянутым воротом и полосатые трикотажные штаны. Он был проще, прямее, понятнее. С него как раз и можно было начать.
Я подошла к нему и сказала:
– У меня чешется нос.
Он дёрнулся, как будто его укололи током. Газета зашуршала на полу, его глаза округлились.
– Мать! – заорал он куда-то за дверь. – Мать, иди сюда! Нина заговорила!
С кухни появилась мама. Утро, но она уже усталая и разражённая, на голове гусеницы бигуди, в руке – чашка с остатками остывшего кофе. Она смотрела на меня так, будто я нарушила какие-то её важные планы.
– Ну, наконец-то. Значит, не немая, – коротко бросила она и ушла обратно. Ни облегчения, ни улыбки, ни похвалы. Вообще-то, я выдала сразу целое предложение по всем нормам и правилам русского языка!
Я замерла в нерешительности. Мама не оценила, зато папа стоял всё ещё искренне потрясённый и от чего-то необычайно радостный. Именно тогда я не поняла, а скорее прочувствовала на уровне интуиции: "Вот как это работает. Слова имеют вес, но не сами по себе. Надо точно выбрать момент и адресата". Речь – это инструмент. Щёлк – и ты получаешь реакцию. Или не получаешь. И в этом тоже кроется что-то важное.
Потом я стала внимательнее ловить оттенки речи: разбирала смыслы и подтоны фраз, нанизывала их, как бусины, в цельные фразы. Позже дошла очередь до эмоций. Обида, предательство, доброта, дружба – я разглядывала их, как экспонаты, пытаясь понять, что стоит за каждым ярлыком. Достаточно было услышать определение один раз, и схема уже складывалась в голове.
Люди показались мне странными: вслух твердят, что лгать – плохо, но сами не готовы слышать правду.
Глава 2.
Мне было лет пять, не больше. Мы поехали к родителям моей матери – бабушке и дедушке. Для меня они были чужими: сдержанные, пожилые, пахнущие чем-то терпким и лекарственным, не похожие на тех взрослых, к которым я привыкла. Дедушка пугал меня аккуратностью и стремлением к порядку. Он идеально ровно выправлял фарфоровые фигурки, дорожки на полу, постоянно убирал невидимые соринки с мебели. Бабушка накладывала огромные порции еды. Я была жуткой привередой и малоежкой, но под строгим и холодным взглядом матери давилась и доедала всё. Ибо я знала: к взрослым надо относиться уважительно. С пиететом – новое слово, которое я тогда выучила.
И вдруг – небрежный вопрос, словно между прочим:Они говорили со мной противными сюсюкающими голосами, которые обычно появляются у взрослых при общении с детьми. Расспрашивали: как дела в садике, кого люблю больше – маму или папу, и всё ли у нас хорошо. Я сидела прямая, как на утреннике, и старалась отвечать вежливо. – Да.– Мама всё ещё курит? Я кивнула. – Ты зачем это сказала? Зачем?!Мама обернулась на меня быстро, как змея, и я увидела в её взгляде нечто новое – не усталость, не раздражение, а настоящее бешенство. Потом, на прогулке, она меня отчитывала, зашипела сквозь зубы: А я не понимала. Разве это не правда? Разве меня не учили, что врать нехорошо?
Но теперь я учла на будущее: правду хотят не всегда. Хорошо, запомним. Интересно, есть для этого какой-то более точный регламент использования?
Когда я начала читать, ориентироваться в мире стало проще. Родители удивлялись: книги «не по возрасту», критические статьи – «ничего же не поймёшь». Как же они ошибались. Я анализировала тексты, как формулы, и быстро поняла, что критики транслируют общепринятые моральные нормы. Эти рецензии стали для меня костылями в хаосе чужих чувств.
Я училась оценивать поступки сначала на примере вымышленных персонажей. Антагонисты казались логичнее и объёмнее, чем герои, но в сочинениях я всё равно писала то, чего хотела система образования. Я особенно ощутила это на «Трёх мушкетёрах». Учителя хотели, чтобы мы восхищались благородством д’Артаньяна и его дружков, но меня завораживала Миледи. Холодная, расчётливая, безжалостная – она действовала логично, а не из мальчишеского браваства или клятв, опрометчиво данных в алкогольном угаре. Я недоумевала, чем можно восторгаться в четвёрке самцов с шатким моральным компасом, которых тащит вперёд исключительно удача. Миледи же просчитывала ходы и брала своё без жалости – именно за это, конечно, ей полагалась казнь. Я поставила закладку на сцене с лилией на плече и решила: если уж и брать с кого пример, то только с её. Ну, или ещё с кардинала Ришелье.
Мне не нужно было чувствовать – я анализировала. Школа была моей первой лабораторией. Там я не просто училась – я училась людям. Их эмоциям, поступкам, спонтанным решениям, которые, казалось, принимались на чувствах, но в действительности легко просчитывались, если знать, куда смотреть. Я отслеживала закономерности: кто дружит с кем, кто кого защищает, кто первым сдаст, если запахнет жареным. Кто хвастается, кто занижает оценки, кто врет по привычке. Это не было жестокостью. Это было опытом.
Девочки плакали в туалетах из-за мальчиков. Я запоминала, с чего начался конфликт, как он развивался, какие слова резали сильнее прочих. Потом пробовала – чуть‑чуть – говорить то же самое в нужный момент. Проверяла, насколько хватит моей «доброты», чтобы получить от человека желаемое. Научиться «сочувствию» оказалось несложно. Достаточно было подобрать нужные слова. Мою неискренность никто не замечал, всем вполне хватало декораций.Кто-то учился рисовать. Кто-то – решать уравнения. Я училась копировать интонации, выстраивать фразы с правильными паузами, делать глаза чуть влажнее, чем надо.
Иногда я даже путалась в образах. С одной стороны я застенчивая и добрая, с другой – язвительная и бойкая. Перед учителями – увлечённая, послушная, но с проблеском характера. Опять же, с точно выверенным его проявления: кто-то из учителей не ценил индивидуальности, а кому-то это было действительно важно. Я вживалась в эти роли как актриса, пока не забывала, что где-то под ними есть кто-то ещё. Если, конечно, кто-то вообще был.
Отношения? Да, конечно. Я замечала, кто нравится кому, и что именно в этом «нравится» работает. Пробовала быть такой. Иногда разбивала влюблённую пару, просто ради эксперимента. Иногда отталкивала того, кого близко к себе подпустила. Просто чтобы посмотреть, сколько человек выдержит, прежде чем уйдёт насовсем.
Глава 3.
– Ты мне нравишься.
В третьем классе один мальчик носил мне рюкзак до дома. Меня это не раздражало, и я даже улыбалась ему. Иногда мы стояли возле подъезда, болтая о фильмах. Он был милый. В какой-то момент он покраснел и сказал: Я кивнула и смущенно опустила глаза. Подумала, что так, наверное, и надо делать.
На следующий день он пришёл с шоколадкой и запиской: «Я тебя люблю».
– Господи, ты счастливая! Ты влюблена?Я показала её своей подруге. Та всплеснула руками: Я сделала вид, что обрадована и растеряна. Потом долго тренировалась перед зеркалом – как правильно опустить взгляд, как тронуть волосы, даже как смущенно краснеть.
Когда мальчик поцеловал меня в щёку, я сосредоточилась: что чувствую?
Ничего.
Ни тепла, ни дрожи. Ни отвращения. Просто прикосновение.
– Я тебя тоже.Тогда я посмотрела ему в глаза и повторила выученную фразу: Он улыбнулся. А я мысленно отметила: сцена сыграна, всё прошло гладко.
Любовь, ревность, дружба – всё это были чужие языки, и я их совсем не понимала, хотя очень старательно учила. И это всё равно было больше похоже на нестройную и пугающую речь глухого, когда он пытается воссоздать обычные человеческие интонации, которые никогда не слышал.
Говорят, люди не меняются. Я же постоянно примеряла новые маски, копируя книжных героев. Со стороны казалось: чувствительная девочка, переживает каждую страницу. На деле – очередная роль. Стоило заметить приём, который трогал публику, и я добавляла его в коллекцию черт «своего» характера. Умела слушать, делала вид, что интересуюсь собеседником. В первую очередь для того, чтобы не выдать собственную пустоту, а заодно понять чужие мотивы.
Ко мне тянулись и середнячки, и «элита» класса. Я отвечала каждому аккуратной дозой внимания, достаточной, чтобы приняли за искренность. Пусть так думают.
Потом пришли сериалы. Они расширили палитру жестов и улыбок, но я всё равно звучала, как глухой, пытающийся воспроизвести мелодию, которую никогда не слышал. Улыбка, шутка, доля грусти – техника несложная. Если ловила вопросительный взгляд, понимала: немного переиграла или же не дотянула. Делала паузу, «забывалась», а потом снова нацепляла подходящее выражение. Обида, страдание – проходили мимо; извиняться или признавать вину мне ничего не стоило, и окружающие принимали это за лёгкий характер.
Мать всё видела иначе. Её раздражал лёд в моих глазах, и она отвечала вспышками ярости. Мы не любили друг друга взаимно.
Все каникулы я проводила у дяди на Урале: трое двоюродных братьев, одна кузина и я. Мы были для мальчишек пятым колесом, хвостом бегали за ними, перенимая их повадки, собирая синяки и шрамы. Именно там я научилась водить старую «Ниву» по просёлочным дорогам, по звуку отличать перегоревший предохранитель и за минуту менять его на скрученную проволоку, чтобы дотянуть машину до гаража, а ещё метать охотничий нож так, чтобы он трижды подряд втыкался в центр мишени, нарисованной на коре берёзы. Обратно в образ «милая девочка» возвращаться было сложно – привычки сопротивлялись. Но он был более востребован, поэтому я предпочитала его.
Родителям со мной было и тяжело, и удобно: я давила на их границы, но быстро усваивала правила. Мать срывалась на крики, иногда на шлепки. Я не ищу виноватых. Возможно, генетика, возможно, что-то произошло со мной в младенчестве, что так сломало. Как бы там ни было, я стала такой, какой являюсь, и меняться не планирую.
Глава 4.
В пятом классе Наташка впервые пригласила меня к себе домой. Обычный чай с пирожками после уроков перешёл в настоящий семейный обед за большим столом с шикарной сервировкой и сменой блюд. Это было волшебно и необычно.
Квартира Наташи оказалась огромной, я даже не с первого раза смогла посчитать количество комнат. Но явно больше, чем те две бетонные коробки у нас дома. Там были огромные и светлые окна, пушистые светлые ковры, в которых утопали ноги, откуда-то доносилась тихая приятная музыка. Пахло свежим хлебом и чем-то сладким, чуть приторным, вроде ванили или карамели. Я рассматривала всё с нескрываемым восхищением и даже забывала, как дышать: вот он, тот самый идеальный дом из фильмов, куда сбегают красивые главные героини после долгих приключений и прячутся там от переживаний.
Наташины родители были улыбчивыми и приветливыми, спрашивали, что я люблю, как учусь, не холодно ли мне, не положить ли мне ещё еды. Дома такого внимания я не получала, меня считали уже достаточно самостоятельной, чтобы вопросы учёбы, досуга и питания я решала сама. Я ощущала внутри противный зуд: я хочу остаться тут, присвоить себе хотя бы частичку этого тепла.
Со следующего дня я сделала всё, чтобы стать Наташе необходимой. Я внимательно слушала её жалобы на сложные задачи, помогала аккуратно переписывать сочинения, подсказывала решение по математике, которую Наташка терпеть не могла. Через пару месяцев я стала частой гостьей в доме своей подруги, почти что незаменимой частью её жизни. И пока Наташа болтала о своём новом платье, я мысленно примеряла его на себя.
Однажды на большой перемене Наташка, покраснев, показала аккуратно сложенную записку с сердечком и призналась, что давно и безнадёжно влюблена в одноклассника Серёжу, тихого и аккуратного мальчика с ровным почерком. Наташа была такой наивной и беспомощной, что у меня нехорошо кольнуло внутри. Это была не зависть, а скорее раздражение: у неё и так было всё, зачем ещё это счастье?
– Что мне делать? – вздохнула Наташа. – Я даже конфетки ему кладу в пенал, а он не замечает.
О, тут я была в своей стихии:
– Перестань класть конфетки. Пусть заметит, что ты вдруг охладела.
Наташа широко открыла глаза:
– А это поможет?
– Конечно. Пусть поволнуется, подумает, почему ты перестала им интересоваться. И пару дней не подходи к нему. Смеешься с кем-нибудь другим, хотя бы с Ленкой. С мальчиками не надо. А потом вдруг улыбнись ему, неожиданно и тепло. Он обязательно заметит.
Наташа кивнула, словно получив инструкции к секретному заданию. На следующий день я с улыбкой исследователя наблюдала, как она играет свою роль – сначала неловко, потом всё увереннее стала вести свою партию. Серёжа действительно занервничал, стал поглядывать на Наташу, однажды даже подошёл спросить, куда исчезли карамельки. Наташка сияла счастьем.
– Откуда ты это знаешь? – восхищённо шептала она после уроков.
– Книжки надо читать, там давно всё подробно описано.
Ибо те приёмы, которые я любезно предложила Наташке, были заимствованы из романа Стендаля. Но девочке казалось, что это была магия, и я не стала её разубеждать.
С каждым годом мы становилась всё ближе, я всё глубже погружалась в уютный кокон чужой семьи. Репетиторы, домашние задания, идеальные ужины за огромным столом – я впитывала чужое счастье, пользуясь им, как тёплым пледом, который когда-то всё же придётся вернуть. Наташины родители были мне даже благодарны: казалось, именно я поддерживает их дочь, не даю ей расслабиться, подаю хороший пример и вдохновляю на успех. Попутно удерживая от разных глупостей и ошибок.
К выпускному классу мы стали единым целым – так думала Наташа. А я точно знала, что это целое скоро распадётся. Мы вместе готовились к экзаменам, Наташин отец оплачивал ей репетиторов, но домашние задания выполняла за Наташу я. Тогда только начали вводить в школах ЕГЭ, никто не знал, что это за зверь, и готовились мы серьёзно. Я обошла подругу на какие-то 4 балла, но всё равно результатов хватало для прохождения по конкурсу. Мы поехали подавать документы в Москву, рассматривали так же Санкт-Петербург. Папа Наташи снял нам квартиру, где мы с волнением ждали окончательных списков поступивших. Все ВУЗы были один на двоих, мечты тоже казались общими.
Результаты вышли неожиданными: Наташе не хватило всего двух баллов до проходного в этом году. В МГУ шансов у неё не было. Оставался Питер. Наташа рыдала, строила новые планы, ждала моего одобрения и поддержки. А я оформляла документы и собирала вещи для переезда в общагу.
– Я отучусь год, и переведусь к тебе, – обещала Наташка. Но я прекрасно понимала, что без меня она не справится. Так и вышло. Первую сессию она ещё худо-бедно вытянула, а вторую завалила. Потом влюбилась, забеременела, и вернулась домой. Я же пробивала себе дорогу дальше.
Глава 5.
Первые два курса я почти не поднимала головы от учебников. Утром – лекции, вечером – репетиторство и переводы, ночью – смена в круглосуточной кофейне. Жаловаться было некому и незачем: я точно знала, за что плачу этим режимом. Мне нужно было не просто зацепиться в Москве, а прорваться наверх – туда, где стажировки в Европе и Америке не мечта, а будничный пункт резюме.
На третьем курсе я впервые заметила Павла. Он стоял в коридоре, окружённый своими сокурсниками, и лениво рассказывал, как провёл очередную стажировку в Швейцарии. Высокий, уверенный, слегка ленивый жестами – центр маленькой вселенной. Рядом крутилась Настя: светлые волосы, взгляд хозяйки. Они выглядели как обложка глянца, и все привыкли думать о них как о чём-то незыблемом.
Я сразу поняла: этот парень нужен мне. Не ради романтики – чувства я давно не беру в расчёт. Он был идеальной ступенькой. Отец – известный музыкант, мать – глава языкового центра, через её руки проходят лучшие зарубежные программы. Ровно то, чего мне не хватало.
Подобраться оказалось легко: студенческая вечеринка, я смеялась уместно, слушала внимательно, смотрела в глаза. Ему льстило, что я не пыталась тянуть одеяло внимания на себя. Это отличало меня от прочих, поскольку круг общения был специфический. Он решил, что сам меня выбрал; на самом деле я методично закручивала гайки, вытесняя из его жизни привычки, друзей и прежнюю девушку.
Настя быстро почувствовала, что почва уходит из-под ног, но не смогла ничего изменить. Когда она исчезла из его обоймы, никто особенно не удивился: просто сместился привычный фон, а новое «мы» приняли как данность, пусть и с долей раздражения.
Родители Павла нервничали:
– Пашенька, зачем тебе эта девочка из провинции? – шептала мать. – Она наверняка мечтает поскорее выйти замуж.
Ошибка номер один: свадьба была последним, что мне было нужно. Меня устраивали открывшиеся связи и ресурсы. Учёба стала легче, перспективы – ближе.
На пятом курсе я получила годовую стажировку в США. Павел должен был лететь со мной, но внезапно получил отказ. Он ходил бледный, родители метались, я пожала плечами, закрыла чемодан и поцеловала его в аэропорту.
– Не переживай, мы ещё обязательно будем вместе, – сказала я, слегка увлажнив глаза. Ему нравилось думать, что я умею плакать.
Конечно, этого не случилось. Он пару раз прилетал в Штаты, но мои графики и адреса всегда оказывались на другом конце страны. Я использовала Павла ровно столько, сколько было нужно, а потом убрала его с дороги. Так же хладнокровно, как когда-то Наташу. Новая страна, новый язык, новый уровень – я действительно собиралась начать жизнь с чистого листа, без лишнего багажа, который уже не приносит прежней пользы.
Глава 6.
Всю жизнь мне не хватало ощущений, ведь я была лишена обычных человеческих переживаний. Спектр чувств ограничивался раздражением на глупость и вспышками адреналина. Самый верный способ получить дозу – скорость. С детства я была за рулём, к четырнадцати я уже уверенно держала машину на просёлочной дороге и гоняла на скоростях, превышающих цифры на шкале спидометра. Как только мне исполнилось восемнадцать я получила права, сдав экзамен с первой попытки.
Поэтому, оказавшись в Америке, моей целью стала собственная машина. Каждый свободный доллар от многочисленных подработок уходил в копилку. Всё, что я получала, за исключением необходимых для выживания вещей, я вкладывала в то, что приносило ощущение контроля: руль, педаль газа и пустая полоска шоссе впереди.
Свой первый автомобиль, Subaru Outback 2004 года, я купила с рук у приятного пожилого мужчины. Видно было, что за машиной хорошо следили. Серебристая, матовая от пыли, с парой царапин на заднем бампере. Продавец был военный механик на пенсии и собирался переезжать в Колорадо к дочери. Он долго и изучающе на меня посмотрел, когда я попросила открыть капот и залезла под днище с фонариком. Будто хотел убедиться, не изображаю ли я осведомлённость. Нет, тут я не лгала: в машинах я правда разбиралась.
– Я бы и своей дочке такую выбрал, она прослужит вечность, – сказал он. Машина действительно была более, чем в порядке.
Выбирала машину я уж точно не сердцем – это не самый надёжный орган для принятия решений. Мне нужно было то, что не подведёт на фривее в три часа ночи. То, что переживёт дождь, снег и дураков. Subaru как раз из таких. Не модная, не вызывающая, но с прямым шестицилиндровым двигателем, полным приводом и характером, который не нужно доказывать громким выхлопом.
Когда я впервые тронулась с места, мне показалось, что она даже не завелась, настолько тихо работал мотор. Мы выехали на шоссе, и я поймала себя на том, что впервые за долгое время чувствую не контроль, а… покой. Машина делала свою работу. Как и я.
Я не давала ей имени. Не вешала ароматизаторов. Первое время даже ее слушала музыку – только звук дороги и двигателя. Мы привыкали друг к другу. Это было честно. Она не требовала эмоций, не навязывала ритуалов. Просто ехала. И чем дольше я на ней ездила, тем больше понимала: мы похожи.
Механика двигателя логична и понятно: трение, скорость, усилие, износ. У машин всё просто. Люди гораздо хуже устроены. Иногда мне казалось, что Subaru понимает, что я не боюсь умереть. Но и не собираюсь.
В итоге это оказался лучший союз, что у меня был. Вместе мы исколесили полстраны, часто не выбирая маршрутов, а просто ехали прямо, доверяя самой дороге нами руководить. Но когда на одном из выездов попался знак Historic Route 66, мы не смогли проехать мимо.
На эту легендарную трассу я не смогла не свернуть. Это не просто дорога, это персонаж из книги Джона Стейнбека. Когда-то по ней тянулись потоки разбитых грузовиков и голодных семей в пыльных шляпах, бежавших от засухи, долгов и пустых амбаров. Они верили, что в Калифорнии всё будет иначе. Наивные. Теперь это больше музей под открытым небом: заправки в стиле ретро, выцветшие неоновые вывески, закусочные, которые ещё помнят Элвиса. Пахло бензином, перегретым асфальтом и ванильными молочными коктейлями. Я ехала медленно, чувствуя, как шины моей Subaru жуют старую американскую мечту. Дорога дышала прошлым, но я ехала в своём времени, в своей тишине.
Глава 7.
Однажды я выбралась в Мексику на выходные и направилась в сторону моря, по трассе Мексикали – Сан-Фелипе. Но до побережья я тогда так и не доехала.
Асфальт дрожал от жары, по обочине жались сухие колючки и пустые бутылки. Ровная, как линейка, дорога тянулась между бесконечными холмами, словно нарочно созданная для одиночества.
Кондиционер в машине отключился первым. Потом загорелась лампочка аккумулятора. Руль стал тяжелее, как будто обиделся. Запахло горелой резиной. Всё это происходило медленно, вежливо, но неумолимо. Я съехала к обочине, и после противного визга двигатель замер. Я вышла из машины и открыла капот, уже предполагая, что там увижу. К моему удивлению ничего. Ремень генератора исчез, как случайны любовник после завтрака. Ни следа. Может, сгорел, может, соскочил. Видимо, это был знак, что мне надо было здесь находиться. Или же наоборот.
Машина предупреждала меня, как могла. Я слышала, кивала, но и проигнорировала. Подумала, что до пляжа дотяну. Что всё пройдёт. Как же глупо! Особенно для меня.
Солнце било в затылок. Пляж был где-то впереди, но теперь он казался чужой точкой на карте. Я сделала пару шагов назад, обернулась. Никого. Только трасса, только я. Отличное начало уикенда! И я не планировала оказаться здесь, где есть только адская жара, знойный ветер, отсутствие мобильной связи и признаков жизни вокруг. Со слабой надеждой, что рано или поздно кто-то проедет, я спряталась в тень машины и закурила. Будь у меня хоть какой поясок или даже чулки, я бы дотянула до сервиса или заправки. Но нет. Какая беспечность!
Минут через двадцать показалась пыль. Я увидела пикап. Белый, очень грязный, с поцарапанными дверями и мексиканскими номерами. Он остановился в паре метров от меня. За рулём – мужчина. Лет сорока, смуглый, с седой полоской в волосах. Чёрные и внимательные глаза, расположенные чуть глубже, чем нужно его лицу.
– Проблема? – спросил он на английском с сильным акцентом.
Я коротко объяснила, что случилось. Про ремень генератора, про то, что нужна деталь, про ближайший сервис – километров сорок назад был указатель. Надеюсь, его уровень английского был достаточным, чтобы понять суть моего монолога.
Он кивнул.
– Я как раз еду в ту сторону. Могу подбросить. Возьмёшь ремень там, потом вернёмся и поставим.
Я посмотрела ему в глаза. Он держался спокойно. Даже слишком. Я поблагодарила его и забралась в машину. Пассажирское сиденье было раскалённым, и мои ноги в коротких джинсовых шортах резко обожгло, когда я села. Я чувствовала себя совершенно раздетой под жадным взглядом водителя, который его совершенно не скрывал. Надеюсь, он ограничится рассматриванием и сальными комплиментами: в моём рюкзаке нет совершенно ничего для самообороны. Я опрометчиво оставила нож в бардачке машины, в багажнике лежала бейсбольная бита. И сейчас со мной лишь бутылка воды, толстовка и документы. Ошибкой было сесть без оружия в руке.
Стараясь беспечно улыбаться и поддерживая беседу я сканировала взглядом кабину в поисках хоть какого-нибудь орудия самообороны. Just in case1. Сгодился бы даже простой карандаш! Но не было ничего, только бесполезный хлам: какие-то пыльные и мятые бумаги, скомканные упаковки из-под бургеров или буррито, на зеркале болтались чётки с деревянным бусинами и небольшим крестиком, отполированные до блеска чужими пальцами и пылью многих трасс. Даже на заднем сиденье ничего, сплошной хлам: грязная одежда, коробки, пустые пластиковые бутылки, какие-то чеки. Не смотря на открытые окна, запах был навязчивым и удушающим: смесь пота, влажной ткани, дешёвого дезодоранта и давно пролитого пива. Мой мозг зачем-то регистрировал все детали.
Играло радио. Из хриплых колонок орала мексиканская попса с фальшивыми романтическими словами и назойливой гитарой. Я слушала, не слыша. Считала секунды до поворота.
Я украдкой разглядывала на руки водителя. Шрамы. Грязь в трещинах и даже в порах кожи. Короткие ногти, чуть ли не обгрызенные, но на мизинце – по классике длинный. У меня данная деталь всегда вызывала отвращение. Какой бы не была причина этого штриха, всё было неприятно: от наркотиков до псевдоэстетики. Некоторые мужчины думают, что это добавляет им оригинальности или брутальности, особенно в сочетании с кольцами и браслетами. Они ошибаются, это выглядит как дурной вкус.
Я перевела взгляд на зеркало заднего вида, силясь заметить хоть что-то полезное на сиденье за спиной, и замерла, не веря своей удаче: прямо над лобовым стеклом, словно над входной дверью, располагалось распятие. Массивное, тяжелое, совершенно волшебным образом державшееся на хлипкой обивке. Именно то, что мне нужно. Я отвела глаза и стала прикидывать, насколько легко его будет оторвать.
Водитель свернул с шоссе, и я сразу поняла: мы едем не туда.
– Эй, – сказала я, даже не повышая голоса. – Тебе не показалось, что мы только что проехали поворот на Сан-Луис?
– Там дорога разбита, – отмахнулся он. – Я знаю короткий путь. В два раза быстрее.
Его тон был из тех, что не терпят возражений. Мужик за рулём. Мужик решает. Я снова едва мазнула взглядом по распятию, стараясь, чтобы водитель не заметил. У же почти ощущала его в руке и прикидывала, куда лучше ударить.
– Знаешь, – он чуть скосил на меня краешек глаза, разглядывая мою грудь в белой майке, – если бы ты была моей девушкой, я бы тебя одну не отпустил. В наше время – слишком много психов на дорогах. Особенно в Мексике. – Он засмеялся, довольный собой. – Никогда не знаешь, на кого нарвёшься.
– Да, – кивнула я. – Никогда не знаешь.
– А ты сама откуда, chica2? – Он повернулся ко мне чуть ближе, и я уловила его запах: пот, бензин, жвачка и что-то тухлое, застарелое. Может, от сиденья.
– Из Штатов, – сказала я. – Выехала на выходные. Еду к друзьям на море, думаю, они заждались. А тут связи нет, не могу предупредить, что застряла.
Я накидывала информации, чтобы он подумал, что меня ждут и будут искать. Но он лишь усмехнулся:
– Небольшая задержка в пути. Они, наверное, уже пьяны и забыли о тебе, chica.
Он снова свернул. Пейзаж за окном менялся: вместо привычного шоссе – редкие кусты, пересохшие канавы, пустынная пыль. Ни машин, ни людей. Вдали показалась полуразвалившаяся постройка, то ли амбар, то ли ангар.
– Это точно короче? – спросила я.
– Расслабься. Мы почти приехали. – Он положил руку на моё колено. Пальцы были грубые, тяжёлые. Он даже не смотрел на меня – просто решил, что может. Так делают с мясом, которое уже в пакете.
Я не убрала ногу. Улыбнулась. Потом медленно, вежливо, как будто мне нужно поправить подол, потянулась к зеркалу. Его рука осталась на месте. Он почувствовал моё движение, но не понял его значения.
Потом – всё случилось быстро. Он только повернул голову, чтобы что-то сказать, а я уже сжимала крест в руке – он и правда крепился буквально на соплях. Острое основание вошло под челюсть, быстро, точно, прямо в шею, между трахеей и артерией. Он даже не закричал – захрипел, будто подавился воздухом.
Руки у него задёргались, под действием инстинкта крепко сжали руль. Машина дёрнулась, съехала в канаву и встала. Я вытащила крест. Кровь брызнула тёплой, густой струёй – на панель, на стекло, на мой локоть. Он затих через несколько секунд, хрип превратился в бульканье. Я занесла руку назад, и ударила ещё раз. Потом ещё и ещё.
Я сидела, стараясь дышать ровно, как после тренировки. Пальцы, впрочем, выдавали физиологическую реакцию на стресс: кожа на ладонях была влажной. По спине пробежали мурашки, как статический разряд по проводу. В солнечном сплетении подрагивала тугая струна, во рту стоял лёгкий металлический привкус – реакция тела, не эмоций. Я вытерла распятие о его футболку. Я убирала не кровь, а свои отпечатки. Надо будет избавиться – и от него, и от тела, и от машины.
Мужчина всё ещё оставался на водительском сиденье: завалившийся на бок, с вывернутой шеей и приоткрытым ртом. Я закрыла ему глаза. Не из жалости, а чтобы не раздражали. Было какое-то чувство дискомфорта, как открытая дверь. Это всегда меня нервировало.
Я вытащила его наружу с хрустом и тихим стоном кожи по винилу. Тело оказалось тяжелее, чем я ожидала. А мне ещё нужно передвинуть его на заднее сидение, а потом вернуть на место. Хорошо, что мы не на трассе, там сложно было бы осуществить подобные манёвры. На этом этапе я почувствовала, как в теле просыпается усталость. Мышцы оттягивались, хотелось пить. Но останавливаться было нельзя.
Я села за руль – водительское кресло было тёплым и пахло чем-то мясным. Вывела пикап на трассу и, не включая в сумерках дальний свет, поехала обратно. Встречных машин не было, lucky me3! Ещё до наступления темноты я заметила, что этот участок почти не используется: грузовики здесь не ходят, туристам он неинтересен.
Свою машину я нашла быстро. Зафиксировала место в уме и поехала дальше, в сторону пустошей, где днём видела развалины старой фермы. Заехала как можно дальше от дороги, чтобы машину было трудно заметить с дорог. Затем сняла ремень генератора – этому водителю он точно больше не пригодится. В багажнике пикапа оказалась канистра – видимо, мексиканец действительно часто катался в одиночку и готовился к поломкам. Я разлила бензин по сиденьям, особенно на руль и приборную панель, вытерла свои отпечатки какой-то ветошью и бросила внутрь зажигалку.
Пламя вспыхнуло мгновенно, как будто ждало освобождения. Оно трещало и гудело, с жадностью облизывая всё, к чему прикасалось. Этот звук – как поленья в камине. Он обволакивал, успокаивал. Я ощутила, как всё внутри расправляется, как будто этот огонь сжигает не только улики, но и напряжение. Примитивная, первобытная радость – наблюдать, как что-то исчезает без следа. Красиво, мощно, бесповоротно.
Я не оборачивалась, пока шла обратно к своей машине. Пламя пульсировало за спиной, бросая рыжие отблески на сухую землю. Я улыбалась.
Свою машину я починила быстро. Проверила, где ближайший мотель и тронулась в путь. Я отчаянно нуждалась в отдыхе, но прежде мне нужен был душ. Я ехала по шоссе, удаляясь от места преступления. В зеркале заднего вида отражалась лишь ночь и отблески пламени. Ни свидетелей, ни следов.
Позже я скажу себе: это была самозащита. Но внутри я уже знала: это просто оправдание.
Переход границы оказался на удивление скучным и банальным. Старый бетон, потускневшая разметка, заборы с колючкой и пластиковые канистры, сваленные у обочины, очередь из старых пикапов и минивэнов. Люди в растянутых майках, потные, уставшие: кто-то жуёт чипсы, кто-то говорит по громкой связи. Мексиканское солнце плавит всё: крыши, асфальт, лобовое стекло.
Я подъехала к будке. Стекло опустила заранее, паспорт уже лежал на приборной панели. Офицер был моложе, чем я ожидала – с короткой стрижкой и ленивым взглядом, в котором, тем не менее, сквозила настороженность. Он сделал шаг вперёд, заглянул в салон. Совершенно банальные вопросы: Где были? Куда направляетесь? Место работы? С вами есть кто-то ещё в машине? Везёте что-нибудь запрещённое?
"Офицер, я сутки назад убила человека и сожгла машину с его трупом на обочине, вы меня даже не задержите?! "
– Добро пожаловать домой, – улыбнулся он, и вернул мои документы.
– Спасибо, – улыбнулась я в ответ.
Я подняла стекло и медленно выехала за шлагбаум. Сердце билось ровно. Вот и всё.
На первой же заправке я остановилась, чтобы унять радость и привести себя в порядок. Помыла руки, посмотрела в зеркало, сняла резинку с волос. Улыбнулась.
Это оказалось так просто. Убить и уйти от наказания. Но что теперь будет дальше? И что я вообще такое?
[1] Англ. На всякий случай
[2] Исп. барышня; девушка; мисс
[3] Англ. Везёт же мне!
Глава 8.
Мне нужно было понимание того, что произошло в Мексике. Я не чувствовала раскаяния, стыда, не испытывала угрызений совести. И боялась признаться даже самой себе, что это было скорее… удовлетворение? Возбуждение? Радость? Я прокручивала сцену убийства и пожара потом. И открытые глаза того мексиканца совсем не снились мне в кошмарах. Понятно, что признаться во всём я не могла, да и не нужна мне была эта исповедь. Но хотелось разобраться.
Раньше у психолога я никогда не была. И долго не могла решиться. А вдруг мне попадётся невероятный профессионал, который по одним глазам раскроет мою суть? Поэтому я тщательно отобрала безобидную на вид женщину средних лет с не очень обширной практикой, которая работала с тревожностью, депрессией и семейными парами, переживающими кризис отношений. Я сидела в уютном кресле, делая вид, что расслаблена. Но контроль отпускать не собиралась.
– Что вас беспокоит, Нина? – спросила женщина мягким, профессионально нейтральным голосом. Она забавно произносила моё имя на английский манер.
– Меня беспокоит отсутствие беспокойства, – попыталась сострить я. За сарказмом и цинизмом мне всегда было легче прятаться. – Я не чувствую того, что должны чувствовать люди. Любовь, привязанность, даже страх или печаль. Это нормально?
Психолог внимательно посмотрела:
– А вы хотели бы чувствовать?
Тут я задумалась. Вот совсем не была уверена. Зачем мне, например, угрызения совести или излишнее стеснение? Волнение или привязанность к людям? Это же усложнит жизнь. – Я не знаю. Может быть, все так живут? Может, книги и фильмы просто врут, преувеличивают значение чувств, а мы верим?
Психолог чуть прищурилась и сделала заметку:
– Вы всегда были такой?
– Наверное, да, – я пожала плечами. – Я не помню себя другой.
Мы обсуждали моих родителей. Папа ушёл из семьи, когда мне было лет двенадцать. Я просто как-то вернулась с каникул домой, а его вещей нет. А на втором курсе института он быстро сгорел от рака, буквально за полгода его не стала. Переживала ли я? Скорее, нет. Больше испытывала некое облегчение, что он больше не будет мучится и страдать от болей. Мама моя пила. Она не была алкоголичкой, потерявшей человеческий облик и тратящая на выпивку последние день. Отнюдь. Она стильно и со вкусом одевалась, следила за собой. Но считала, что имеет полное право в конце рабочего дня пригубить бокал вина. Или два. Или даже бутылку. Поэтому для коллег и знакомых она была приятным и обходительным мистером Джеккилом, мне же доставался дома образ мистера Хайда.
На третьей сессии с психологом мы перешли к теме детства – вдруг там кроется некая причина моей холодности, а я просто забыла? И тут я вспомнила. У меня был некий спасательный круг, чтобы эмоции не захлестнули меня опять. Мы общались на неродном мне языке, в чужой стране, и поэтому всё воспринималось иначе, словно всё было не со мной. Поэтому было легко говорить, ответы звучали точнее, а мысли становились яснее.
– Есть что-то в вашем детстве, что казалось несправедливым? – спросила врач.
Не "что вы помните", не "как вам жилось", а именно так. Несправедливость.
Я молчала. Перед глазами всплыла одна картина, чёткая и неприятная.
«Мне три года. Мама лежит в постели и не встаёт, лицо её бледное и уставшее. Она ужасно стонет. Папа отводит меня в соседнюю комнату, сажает перед телевизором и уходит, ничего не объясняя. Он очень нервничает, я это чувствую. Его руки дрожат.
Через некоторое время я очень хочу в туалет, но всё ещё сижу, потому что за мной никто не приходил и не разрешали выйти из комнаты. А мама всегда ругалась, когда я выходила. Как-то даже застала её голую и сидящую на папе. Она крикнула, чтобы я закрыла дверь. Но картинка прочно запечатлелась на сетчатке. И поэтому я ждала. Я ждала очень долго, и в итоге уснула, и описалась во сне. Проснулась в холоде, темноте, мокрая, очень голодная. Я кричу, но никто не приходит. Я выхожу. В квартире тихо и пусто, света нигде нет. Паника растёт, как снежный ком. Я стою в коридоре, маленькая и одинокая, не понимая, что происходит, и плачу.
– Папа вернулся следующим утром, пьяный и нервный. Он не знал, как заботиться обо мне, это всегда делала мама. Не знаю, сколько прошло времени. Но вроде бы он меня даже кормил, хотя в садик я не ходила тогда. Дни тянулись долго, серо и бесконечно. Я ничего не понимала, а мне не объясняли.
Через несколько дней меня привели в больницу. Волосы с момента маминой болезни не расплетали и не расчёсывали, одежду тоже не меняли. Мама лежала среди каких-то чужих людей на маленькой кровати. Живая, но слабая и другая.
– Мне кажется, я её тогда возненавидела. Просто потому, что она есть, но не объяснила мне, почему её не было. Потом меня забрала к себе её коллега, а когда мама вернулась домой, что-то уже было сломано навсегда. И мы никогда к этому не возвращались. Только я стала писать по ночам. И от этого боялась засыпать.
Психолог внимательно слушала мой рассказ, потом осторожно спросила:
– Как вы думаете, это могло повлиять на то, что вы чувствуете сейчас?
Я задумалась. Внутри было тихо и спокойно, уже нет никакой боли или сожаления. Только равнодушная ясность.
– Возможно. Но я не чувствую, что мне это мешает жить.
– И тем не менее, вы здесь.
– Да, – спокойно ответила Нина. – Потому что я хочу понять, кто я на самом деле. И насколько далеко это может зайти.
Психолог замолчала, что-то записывая в блокнот. Я предполагала, что был самый необычный и сложный случай в её практике.
Спустя несколько дней, после тщательного анализа и дополнительных тестов, она произнесла:
– Нина, у вас признаки диссоциального расстройства личности. Это не приговор, но это объясняет многое из того, что вы чувствуете или, скорее, не чувствуете.
Я кивнула, принимая информацию спокойно. Это не испугало, а скорее принесло облегчение. Мне словно выдали ключ к замку, который долго не поддавался.
– Значит, я не сломана. Просто другая.
Психолог улыбнулась:
– Да, именно так. Это вариант нормы.
Как же она ошибалась!
Мы очень скоро расстались. Я получила вектор направления, но пускать кого-то глубже в свою голову и мысли я не собиралась. Поэтому придумала какой-то вполне невинный и благоразумный предлог для прекращения сеансов и исчезла.
Глава 9.
Свою жизнь я выстраивала как шахматную партию: подбирала лучшее окружение, перспективное образование, нужные связи, шаг за шагом строила карьеру.
К переменам относилась спокойно: могла без колебаний круто сменить работу, город, даже цвет или длину волос. Едва я успела примерить мысль остаться в Америке, как на горизонте объявился одногруппник и предложил место в крупной международной компании в России. Почему бы не попробовать? Я вернулась.
После квеста с возвратом налогов и страховок на руках оказалась приличная сумма. Я обменяла её на стальной Mini Cooper: ухоженный, послушный, с безупречной сервисной историей. Вскоре под аккуратным кузовом поселился спортивный мотор – это был мой маленький секрет. Мы с «Котелком», как я окрестила машину, любили ночные трассы. И когда стрелка тахометра упиралась в красную зону, весь остальной мир оставался позади.
Потом я решила выйти замуж. Ну, как решила. У меня была хорошая и перспективная работа, с понятными правилами, зафиксированными в нормативных документах и даже кодексе корпоративной этике, чёткой иерархией и вполне комфортной средой. Но вскоре я стала ловить на себе настороженные и любопытные взгляды. Мне двадцать семь, я отлично выгляжу и дорого одеваюсь, но я всё ещё одинока. И это почему-то вызывало вопросы и вообще кого-то касалось. Но есть неписанные законы, и их надо соблюдать. Поэтому, чтобы не усложнять себе жизнь, я и решила выйти замуж буквально за первого, кто сделал предложение. А почему и не попробовать?
Какое-то время наш брак спасали многочисленные командировки – мои и мужа. Мне всегда было настолько комфортно с самой собой, что делить это состояние с кем-то другим было невыносимо. И самое счастливое время моего замужества – его полугодовое языковое обучение в Англии. Я даже пару раз к нему наведывалась ради бесплатного проживания, и прекрасно там путешествовала в одиночестве. Деланно сокрушаясь, что ему никак не выбраться – график занятий был действительно плотный.
В одну из таких поездок я оказалась в Корнуолле – всегда мечтала там побывать, просто край географии. После долгой прогулки по побережью я устало расположилась в небольшом уютном пабе. Там я была не просто туристом, я пыталась слиться с местными жителями. Мне всегда нравилось прочувствовать место, где я оказываюсь. Я выбрала Фалмут, чуть ли не самый мрачный и депрессивный город в Англии. И жила в нём уже неделю.
За стойкой сидел блондин, высокий, с каким-то свистящим акцентом и взглядом человека, уверенного в своей обаятельности. Раньше я его здесь не встречала. Он тут же заметил меня и сделал приглашающий жест. Я села рядом, просто из любопытства. И из лёгкой усталости – не хотелось тратить время на сопротивление и отработку возражений. А потом – потому что поняла, с кем имею дело.
– Как же муж отпустил такую красотку одну? – спросил он, почти подмигнув. Мы пили уже по второй пинте пива, и много друг о друге узнали. Не знаю, была ли правдой его история, но моя была правдива лишь в тех моментах, которые были нужны в моей легенде.
Классика. Я даже не улыбнулась.
– Я не беру разрешение на передвижение, – сказала я. Он хмыкнул, как будто это было мило. Как будто он мне польстил подобным комплиментом.
– Ого, самостоятельная. Наверное, ещё и машину водить умеешь? – Его взгляд скользнул вниз, к вырезу моей блузки, задержался на мгновение дольше приличий.
Я слушала его, и отбрасывала внутри слова, жесты, формулировки. Чем он прикрывал своё истинное лицо. И видела уже настоящего Олафа: патриархального, самодовольного, напыщенного. Он пытался казаться расслабленным, но это не получалось. Его взгляд всё время скользил – по моей шее, по рукам, по губам. Как будто он всё это уже считал своей собственностью, просто не озвучил.
– Тут недалеко есть старый замок, – сказал он, допив бокал. – Место потрясающее. Покажу, если хочешь.
Строит из себя опытного экскурсовода! Была я в этом замке – полторы разрушенные стены в густых зарослях травы. Но я знала, что пойду с ним в любом случае. И прекрасно представляла, что будет дальше.
Я сказала «да» так же легко, как кивают официанту на вопрос «нужен ли сахар». Мне требовалась короткая передышка – и ему, и себе: ему – чтобы окончательно потерять бдительность, мне – чтобы внутри щёлкнул последний фиксатор. Я решила: пусть он сам перешагнёт черту, чтобы потом не осталось даже тени сомнения, что нужно довести всё до конца.
Позже я сознательно позволила ему взять своё. Не из-за желания и не потому, что не могла отказать. Я дала ему ровно то, чего он так настойчиво добивался – лишь бы он уверился в собственной «победе» и расслабился окончательно. Заодно получила чистый, бесспорный повод: он стал тем, кто перешёл грань. Это было сделкой с той частью совести, которая ещё иногда у меня шевелилась. Скорее даже для видимости, не более.
Он навалился тяжело, пах пивом и каким-то мужским парфюмом, который обязательно навязчиво присутствует в любых гигиенических средствах. Одна рука шарила под моей курткой, как вор под прилавком, второй он избавлялся от одежды. Всё было предсказуемо: мятая трава, грубые пальцы, шёпот, выдаваемый за интимность. Я оставалась снаружи, холодным наблюдателем, аккуратно складывая в памяти лишние аргументы для его будущей смерти. Ни боли, ни стыда – только расчёт и набросок следующего шага.
Он застёгивал джинсы, довольный собой. Светлые, почти белые волосы прилипли к влажному лбу; лицо оказалось удивительно пустым, будто стерли черты. Брови выгоревшие, глаза бледные, цвета невесеннего скандинавского неба. Обычный, ничтожный. Идеально подходящий, чтобы исчезнуть навсегда.
Стало совсем темно. Теперь было нужно, чтобы жертва сама дошла до своей могилы – этого рослого викинга я одна не дотащу.
– Ты где-то остановился? – уточнила я ещё раз.
– Хотел успеть на последний поезд, но если ты настаиваешь, чтобы я остался… – он многозначительно замолчал и улыбнулся.
– Идем, я провожу тебя до станции, – предложила я. Тактично намекнув на окончание знакомства.
Ему пришлось мне довериться – было уже очень темно. Я взяла его за руку, и уверенно вела к колодцу, который заприметила пару дней назад, чуть в него не угодив. Место было идеально заброшено и находилось в глуши зарослей. Внутри колодца были мрак и запах плесени, а его глубину я определить не смогла.
– Смотри, – сказала я и нагнулась, как будто что-то разглядывала.
Он шагнул ближе, чуть пригнулся. Я развернулась, подняла камень, что валялся рядом, и сильно ударила его по голове. Один раз. Он рухнул на колени. Второй удар направлен в висок. Он издал звук, будто попытался что-то сказать, но это было уже не речь, а пустой звук воздуха, теряющийся в горле. Я ударила ещё раз. И ещё. Его тело стало мягким, как мешок с песком. Несколько минут я выжидала, не появится ли у него пульс. Ни хрипа, ни подёргивания. Но я знала – мозг может ещё посылать сигналы, даже если разум уже мёртв. А вдруг он выживет? Вдруг кто-то найдёт его раньше, чем труп успеет истлеть в тени колодца?
Я достала из рюкзака нож, который купила пару недель назад. Обычный туристический нож из «Теско», недорогой, но с неплохим лезвием длиной с ладонь, которое легко пряталось в рукоятке. С ним мне было спокойнее, а тут представился шанс пустить его в дело. Да, он не идеален для моей цели, но лучше им закончить начатое, чем оставить мизерный шанс на спасение.
Я раскрыла клинок и подошла ближе. Швед уже не дышал. Но я всё равно склонилась, прижалась коленом к его груди и аккуратно, без спешки, перерезала горло. Не из жестокости. Из расчёта. Чтобы не было ни малейшего «если».
Потом с трудом оттащила его к краю колодца – он действительно был очень тяжёлым. Перевалила тело через ограждение, и он резко ухнул вниз, словно туша забитого быка. Глухой удар, звук треснувшего спелого арбуза. И тишина.
Телефон шведа я забрала заранее – протёрла корпус, вынула SIM-карту и спрятала в карман. Сделав приличный крюк, дошла до обрывистого берега и швырнула аппарат как можно дальше в море – пусть волны утащат его в равнодушную, холодную бездну.
Через час сидела в пабе и слушала разговоры местных завсегдатаев. Английская культура вечерних сборищ за пинтой пива – особое искусство: турист его не поймёт, если заглянет случайно, а местный, который приходит каждый день, живёт этим ритуалом. Мне всегда нравилось наблюдать со стороны.
Ночью я спала без сновидений. Утром в гостинице уничтожила завтрак с таким аппетитом, что растрогала круглую, приветливую кухарку. Всё было буднично: газеты на стойке, парень с гитарой у двери, официантка с кривыми зубами. Всё по-прежнему. Только тело белобрысого шведа – внизу, в колодце, в полной тишине.
Вечером я уже сидела с мужем в лондонском ресторане и делала совместные селфи для соцсетей, разыгрывая счастливую пару. Ещё через два дня вернулась домой: отпуск закончился, а энергии у меня было больше, чем когда-либо.
Я несколько недель просматривала британские новости и местные интернет-сводки – ни слова о пропавшем туристе, ни намёка на найденное тело. Игра с правосудием оказалась странно захватывающей: Англия, страна порядка и протоколов, тоже не смогла противопоставить мне абсолютно ничего. И мне это чертовски понравилось.
Глава 10.
Дождь стучал в окно кабинета ровно, как метроном. Я выбрала врача в Лондоне не случайно. Да, он очень атмосферный, но всё равно просто огромный город, где чужие глаза скользят по тебе, не задерживаясь. А сайт доктора Мэтьюза изучила с самой скрупулезной дотошностью. Он обещал "деликатный подход к сложным случаям" – вот и проверим. И потому что его кабинет напоминал мне декорации из британского сериала, это добавляло антуража и не оставляло впечатления, что я нахожусь в игре.
– Вы говорите, что хотите… чувствовать? – брови врача забавно поползли вверх, сминая лоб гармошкой. Он был обманчиво мил и добр, но очень дорогие вещи в его кабинете говорили либо об обширной и удачной практике, либо о хорошей родословной. Будем надеяться на второе.
– Нормальные люди испытывают привязанность. Тревогу. Вину. – чтобы занять руки я взяла из пачки бумажную салфетку и мяла её в руках. – Я хочу понять, как это работает.
– Приведите пример.
Я позволила себе роскошь полуправды:
– Мой отец умер, когда мне было девятнадцать. Мать прислала простое SMS: «Папа умер». Я стояла в подсобке кафе, где подрабатывала, и думала только одно: «Наконец-то ему не будет больно». – Я подняла глаза: – Это ненормально?
Мэтьюз отложил ручку – хороший знак. Значит, перестал записывать шаблонные формулировки.