Восемь пуль людоеду

2 апреля 1999 года,

3 часа 15 минут

Ирина не любила ночь. Ее деятельная натура каждой клеточкой противилась бездействию и отдыху – а ночь у нее ассоциировалась именно с этими понятиями. За ночь Ирина могла проснуться три или четыре раза и всякий раз немедленно хваталась за будильник, считая, сколько еще времени осталось до его нудного сигнала. Ей казалось, что драгоценное время безвозвратно теряется, что самое лучшее в своей жизни она могла бы сделать именно в эти часы, и надо же такому случиться, что природой определено предаваться такому бесполезному делу, как сон.

Поэтому ночные телефонные звонки, случавшиеся, к слову, довольно часто, она очень любила и ценила – они означали, что та машина, которую она создала и запустила собственноручно, продолжает работать даже ночью, и именно в эти тихие, кажущиеся ей бессмысленными часы кто-то испытывает в ней жгучую необходимость…

Но в этот раз переливчатый сигнал телефона не вызвал в ней обычного оптимизма. Ирина всегда спала очень чутко и трубку схватила почти моментально, успев за это короткое время выстроить в голове целый ряд возможных собеседников и даже определить стиль поведения с каждым из них, но знакомое тяжелое дыхание из трубки заставило ее встревожиться. Появилось предчувствие: дело плохо. Что это задело, и почему оно так плохо, Ирина не могла себе даже представить, но предчувствие было достаточно явственным, чтобы вынудить ее немедленно задать главный вопрос:

– Что случилось, Марк?

– Плохие новости, Ира. Только что арестовали Антона.

Ирина откинула одеяло, сбросила с себя тяжелую руку Сергея и резко села на кровати. У нее было много знакомых с тем именем, которое ей назвал Марк, но сейчас она ни на секунду не усомнилась, о ком именно идет речь.

– За что?

– Пока мне известно вес только в самых общих чертах. Но дело, похоже, вязкое. Его обвиняют в убийстве. Час назад он ворвался в какую-то квартиру и из пистолета в упор расстрелял хозяина.

– Черт! Его взяли на месте?

– Да, он даже и не пытался скрыться. Он приказал супруге хозяина сидеть тихо, а сам прошел на кухню, достал из холодильника бутылку водки и расположился там, глотая рюмку за рюмкой. Супруга хозяина сначала подчинилась его приказу и почти полчаса лежала в постели, боясь пошевелиться, но потом, когда убедилась, что к ней не проявляют никакого интереса, взяла телефон и вызвала милицию… Его забрали совершенно пьяным, он даже не сопротивлялся. Чтобы установить его личность, позвонили мне…

– Почему именно тебе?

– Антон сам сказал: позвоните Рудневу, он все объяснит.

– Странно. И что же ты смог объяснить?

– Ничего! Мне кажется, он просто хотел, чтобы об этом деле стало известно тебе, но не захотел называть твоего имени. Решил избрать в качестве посредника твоего адвоката.

– Идиот!

– В сущности, он поступил правильно.

– Все равно идиот. За что он пристрелил этого бедолагу?

– Подробности мне пока неизвестны. Если ты даешь мне «добро», я немедленно возьмусь за это дело.

– И как можно скорее, Марк!

– Мне кажется, твое присутствие будет не лишним.

– Хорошо, я собираюсь. Заедешь за мной.

– Понял. Скоро буду.

Услышав отбой, Ирина бросила трубку на рычаги и встала с кровати. Сергей шумно заворочался, подминая под себя обе подушки, а когда сквозь сон понял, что место справа пустует, приоткрыл глаза. Ирина включила ночник, и Сергей тут же прикрыл лицо ладонью.

– В чем дело? Который час? – едва внятно поинтересовался он.

– Рано еще. Начало четвертого.

Ирина сняла ночнушку, влезла в шлепанцы и, шаркая по паласу, направилась в ванную. Сергей в спину спросил:

– Куда ты собралась?

– Сейчас за мной приедет Руднев. Антона арестовали.

– Какого Антона? – Сергей никак не мог отделаться от сна и все еще туго соображал. – Начальника твоей службы безопасности?

– Какого, к черту, начальника! Антона – моего брата.

Сергей сразу перестал подминать под себя подушки и приподнял голову.

– Что он опять натворил?

– Дело серьезное.

– Мне поехать с тобой?

– Нет необходимости, я с Марком.

В ванной она привела себя в порядок. Она умела делать это быстро – научилась за последние годы, и теперь ей казалось странным, как раньше она позволяла себе тратить на это долгие часы. Впрочем, раньше и косметика у нее была не лучшего качества, даже после крошечной чашки кофе приходилось заново подводить губы помадой, а уж о той дешевой туши для ресниц, которая через полчаса осыпалась черными крупинками, образовывая под глазами большие темные синяки, она всегда вспоминала с содроганием. С той поры изменилось многое, косметическая промышленность не стояла на месте, да и контуры для губ Ирина, ничтоже сумняшеся, сделала «вечными» – нанесла татуаж в салоне красоты, вычислив, что тем самым сэкономит себе массу времени, однако до сих пор не могла избавиться от привычки время от времени украдкой смотреться в зеркало, проверяя, в порядке ли у нее губы и не появились ли под глазами прежние «синяки». Одно время она испытывала сложности с прической, а когда поняла, что длинные волосы требуют слишком тщательного ухода, безжалостно отрезала темно-русую груду волос и, после краткого обсуждения все в том же салоне красоты, сделала стрижку «под мальчика»…

Когда она облачилась в темно-синий брючный костюм, одно из самых строгих своих одеяний, под окнами раздался гудок автомобильного клаксона. Ирина посмотрела на часы – со времени звонка Руднева прошло двадцать минут. В дневной сутолоке Марк никогда не смог бы добраться до ее дома в столь короткий срок, но сейчас была ночь, вернее – раннее утро.

– Чмок-чмок, – сказал на прощание Сергей, снова начиная подминать под себя подушки.

– Чмок-чмок, – ответила Ирина и вышла из дома.

В темноте у ворот горели красные габаритные огни огромного «Лендровера» – машины Руднева. Приметив вышедшую из дома Ирину, Марк немедленно выскочил из салона и почтительно открыл дверцу.

– Спасибо, Марк. Ты еще что-нибудь выяснил?

Руднев сел за руль и тронул машину с места, объезжая большую лужу, поросшую по краям ледяной коркой.

– Несколько звонков я сделал, но это пока только меры предосторожности, на всякий пожарный. Звонил своим друзьям из милиции, даже связался с прокурором, хотя он был еще не в курсе дел… Но есть и кое-что поинтересней. Теперь я начинаю понимать, почему твой брат решил прежде всего связаться с тобой, а не с кем-нибудь из своей «братвы».

– Не тяни, Марк, говори же!

– Мне известно имя убитого, и тебе это может не понравиться.

– Ну!

– Это Медведев.

– Фамилия не такая редкая, как тебе кажется, Марк.

– Речь идет о том самом Медведеве. Олег Иванович Медведев, пятьдесят второго года рождения. Извини, Ира, но, насколько мне известно, в свое время вас с ним связывали некоторые отношения… хм, личного плана.

– Послушай, Марк, говори прямо, хорошо? Да, я спала с этой сволочью, был такой грешок. И в свое время он мне изрядно попортил кровь. Но при чем тут Антон?

– Это нам и предстоит выяснить. Не забывай, Ира, это не было ограблением, Антон шел к Медведеву с определенной целью и, достигнув ее, даже не пытался уйти от наказания. А когда его арестовали, то отказался от каких бы то ни было объяснений и предложил связаться с твоим адвокатом.

– И что с того?

– Ничего, кроме того, что я не имею к нему никакого отношения, по сути, я с ним даже толком не знаком… Как давно ты виделась с братом, Ира?

Ирина ненадолго задумалась.

– Да как сказать… Не так уж давно, пару недель назад, в марте. Мы тогда собирались всей семьей – и я, и мать с отцом, и Антон, и Славка с женой и ребятишками. Пообедали, поболтали. Кстати, я тогда в разговоре упомянула Зубастого, и Антон сразу куда-то ушел. После этого я больше его не видела.

– А почему вдруг ты упомянула Зубастого?

– Так, просто разговор зашел.

– Кстати, кто такой Славка и почему он был с вашей семьей, да еще с женой и ребятишками?

– У меня два брата, Марк, – Ирина вздохнула. – Славка – младший. Он писатель, странно, что ты его не знаешь, мне всегда казалось, что ты не прочь полистать детективы.

– Вячеслав Савченко – твой младший брат? – Удивленно сказал Руднев. – Вот уж не думал. Знал бы – попросил бы познакомить. Всегда интересно поговорить с живым писателем, даже если его книги – барахло.

– Ты только ему об этом не обмолвись – повесится.

– Ладно, давай вернемся к среднему брату. Ведь Антон – средний?

– Да, он младше меня на три года. Он с семьдесят пятого.

– Помнишь, около месяца назад ты говорила мне, что никак не можешь найти свой пистолет, хотя точно помнишь, что он лежал у тебя в гостиной в серванте?

Ирина нахмурилась и с нехорошим прищуром посмотрела на Руднева.

– Помню. Но при чем тут мой пистолет? В моем доме столько всякого хлама, что лошадь с телегой потерять можно, не то что какой-то там пистолет…

– Не скажи, Ирочка. Это не «какой-то пистолет», а «беретта М-92» калибра девять миллиметров, с магазином на пятнадцать патронов. Помнишь, когда ты покупала его, я предупреждал, что негоже такой хрупкой женщине, как ты, носить с собой такую мортиру? «Есть миниатюрные дамские модели, – говорил я, – вполне пригодные для того, чтобы защитить себя от нападения и поднять шум». Но ты не слушала меня, тебе хотелось чего-нибудь большого, тяжелого, чтобы держать нужно было двумя руками. Тогда меня еще, помнится, посетили странные мысли…

– Фрейда начитался? – мрачно спросила Ирина.

– Никогда не слышал о таком человеке, – с ухмылкой отозвался Руднев. – Но я был прав – очень скоро оказалось, что таскать с собой такую пушку выше твоих сил, тяга к оружию у тебя быстро отпала, и ты забросила его пылиться в сервант на дальнюю полку, совсем забыв, что пистолет – это не игрушка.

– Я не пойму, к чему эта критика? Да, я была дура, и пистолет мне хотелось иметь скорее для куража. Потом расхотелось. Ну и что?

– После задержания у Антона был изъят пистолет, это была именно «беретта М-92», совсем новенький такой пистолетик. Еще неизвестно, на чье имя он зарегистрирован, но для меня будет неприятным сюрпризом, если выяснится вдруг, что это имя – твое.

– Какая чушь! Ты прекрасно знаешь, какими делами занимался мой братец, он с детства не расставался с оружием, и, чтобы кого-то пристрелить, ему совсем не обязательно было воровать оружие у своей старшей сестры.

– Как сказать. Впрочем, ты превратно меня понимаешь. Ты настроена так, словно я в чем-то тебя обвиняю. Нет, Ирочка, просто я перечисляю известные мне факты и пытаюсь делать некоторые предположения.

– Не надо никаких предположений. Скоро мы увидимся с Антоном, и, я думаю, он сам нам все расскажет. Иначе зачем бы ему нас вызывать?

– А он нас и не вызывал, Ирочка. Похоже, ему глубоко плевать, придет ли кто к нему на выручку или нет. Он просто переадресовал вопросы. К тому же он все еще пьян, возможно, сейчас он и не помнит, что вообще называл чьи-то имена. Вот потому я и предложил тебе прокатиться вместе со мной. Думаю, родную горячо любимую сестренку он не посмеет прогнать. Хотя кто знает – он у тебя очень нервный мальчик, особенно если вспомнить, что он выпустил в Медведева восемь пуль, последние пять из которых, судя по слухам, попали уже в труп.

– Мне кажется, ты напрасно пытаешься связать это убийство с моими старыми отношениями с Медведевым, – сказала Ирина. – Антон далеко не сентиментальный человек, и его братские чувства ко мне никогда не были настолько глубоки, чтобы заставить загореться жаждой мести за честь сестры. И вообще, все это чушь – жажда мести, честь сестры… Давай не будем кривить душой, Марк, Антон – бандит, и у меня есть основания сомневаться, что это убийство для него – первое. Просто так получилось, что он попался именно в этот раз, а то, что жертвой оказался Медведев, не более чем стечение обстоятельств. Медведев из тех людей, кто редко умирает собственной смертью. Такие люди существуют за счет того, что постоянно причиняют неприятности другим людям, и всегда может найтись один самый нервный, или гордый, или слишком крутой, кто решит рассчитаться за свои неприятности при помощи итальянской игрушки калибра девять миллиметров. Антон – один из таких, причем и нервный, и гордый, и крутой одновременно. Его с Медведевым могли связывать какие-нибудь темные делишки, и Медведев, по своему обыкновению, смошенничал. За что и поплатился.

– Почему-то твоя версия мне не внушает особого доверия, – сказал Руднев, объезжая очередную лужу, в свете фар кажущуюся черным бездонным омутом. – Если бы речь шла о простой бандитской разборке, то вряд ли бы Антон оставил в живых свидетеля – жену убитого, и тем более не стал бы задерживаться на месте преступления, чтобы распить бутылку водки.

– Не могу поверить, что Антон смог бы убить женщину, тем более ни в чем не повинную, – насупившись, сказала Ирина. – С мужчинами он никогда особо не церемонился, но перед женщинами часто терялся, становился покорным, как овечка. Особенно – перед красивыми женщинами, а я не думаю, что такой тип, как Медведев, мог взять себе в жены уродину. Да дело и не только в этом. Ведь рассматривать проблему можно и несколько иначе: а что, если Антон пришел к Медведеву уже пьяный, застрелил его, решил пропустить еще рюмочку, на посошок, и эта рюмочка оказалась для него роковой – он попросту уснул за столом?

Руднев задумчиво покивал.

– Сапожник напивается в стельку, – пробормотал он, – плотник напивается в доску, а как напивается милиционер?

– Старая шутка, – сказала Ирина. – Но сейчас нам не до шуток, Марк. Лучше скажи, что ты собираешься делать, чтобы вытащить Антона?

– Вытащить? Ты, наверное, шутишь? Твой брат на глазах у перепуганной женщины убивает ее мужа, и ты думаешь, что его так сразу же и отпустят? Для начала нам необходимо выяснить, что там произошло на самом деле. Кто знает, может, эта женщина не так уж удручена горем и не настолько уж откровенна… Кстати, мы уже приехали.

Около отделения милиции Руднев снизил скорость до предела и остановил джип рядом с милицейским «уазиком». Ирина хотела немедленно выйти из машины, но Руднев сказал, подняв указательный палец: «Одну минуточку, Ира», выскочил из машины и уже через секунду раскрывал перед ней дверцу, предлагая руку. Ирина позволила помочь себе сойти на землю. Будь на месте Руднева кто-нибудь другой, эти упражнения в галантности могли бы вызвать только лишь раздражение, но с Марком Ирина была знакома уже давно и знала: эта галантность не наиграна. Он действительно был таким.

– А нас пропустят? – спросила Ирина, входя в здание и отряхивая с каблуков слякоть.

– Еще как, – Руднев вошел следом, придержал дверь, чтоб не хлопнула, и подошел к окошку дежурного. – Здравствуй, Генаша. Егорыч у себя?

– Здравствуйте, Марк Васильевич, – услышала Ирина в ответ молодой сонный басок. – Да, он у себя.

Руднев сделал знак Ирине следовать за ним, и они быстрым шагом направились вперед по длинному узкому коридору. Освещение было слабеньким, тусклые лампочки под высоким потолком горели через одну, а местами и реже, но и при таком освещении было заметно, что здание уже давно нуждается в ремонте. Невзрачный линолеум на полу ссохся, окостенел и являл собой теперь лишь тропинку, рваную и исшарканную. Штукатурка на отсыревших стенах местами обвалилась.

Дойдя до середины коридора, Руднев неожиданно притормозил, пошарил взглядом по сторонам и метнулся к неплотно закрытой двери с табличкой, надпись на которой Ирина так и не успела прочесть – адвокат рывком открыл дверь нараспашку и шагнул в кабинет.

– A-а, Марк Васильевич! – донесся оттуда приветливый звонкий голос. – Заходи, рад видеть, старина!

Ирина вошла в кабинет следом и увидела обладателя приветливого голоса. Это был человек лет сорока, может быть, с небольшим; поначалу Ирина решила, что человек абсолютно лыс, и попыталась представить себе обстоятельства, при которых можно полностью утратить шевелюру в таком возрасте, но, приглядевшись, поняла, что ошиблась – человек не был лыс, просто его стриженные «ежиком» волосы были настолько белесыми, что при таком освещении казались просто невидимыми. Глаза у него были маленькими, такими же белесыми, как волосы, а на контурно выпирающих скулах поигрывали угловатые желваки. Человек был почти на голову выше Руднева, который на рост никогда не жаловался; у него была длинная крепкая шея, длинные крепкие руки с длинными крепкими пальцами, а улыбка была открытой настолько, что блеснули широкие коренные зубы из белого металла.

С Рудневым они приветствовали друг друга горячо, по-мужски – сначала обменялись резким рукопожатием, а потом коротко обнялись, похлопав друг друга по спинам.

– Сто лет не виделись, – объяснил белесый мужчина, бросив на Ирину приветливый взгляд. – Ты с дамой?

Руднев тут же перестал улыбаться.

– Да, Коля, познакомься, это Савченко Ирина Владимировна. Она сестра твоего арестанта.

Белесый тоже немедленно принял серьезный вид. Улыбка выключилась резко, как электрическая лампочка, желваки опустились и пропали, металлический блеск во рту исчез за сомкнувшимися губами. Это был знак, что пора брать инициативу в свои руки.

– Рада познакомиться, – Ирина в два широких деловых шага преодолела расстояние от двери до стола и протянула белесому раскрытую ладонь. Секунду поколебавшись, тот осторожно ее пожал.

– Фомин Николай Егорович, – представил белесого Руднев. – Мой старый знакомый.

– Да уж, – сказал Фомин и, криво улыбнувшись, показал на Руднева пальцем. – Почудили мы с Марком в свое время… Но, мне кажется, Ирина Владимировна явилась сюда в этот час не для того, чтобы слушать наши воспоминания.

– Я бы хотела увидеть своего брата, – сказала Ирина. – Это возможно?

Фомин покосился на Руднева. Тот был невозмутим и, кажется, очень занят тем, что искал по карманам зажигалку.

– Как скоро я могу сделать это? – спросила Ирина, почувствовав, что молчание затягивается.

Фомин поднес ко рту мощный кулак и издал раскатистый звук, означающий предварительное откашливание.

– Хорошо, Ирина Владимировна, я попрошу, чтобы его привели прямо сейчас… Но хочу предупредить: он не совсем трезв.

– Как сапожник или как милиционер? – тут же поинтересовался Руднев, прекратив поиски зажигалки.

Фомин улыбнулся.

– Как плотник…

– Ну, это не страшно. Во всяком случае, говорить он сможет.

Фомин кивнул, взялся за телефон и отдал соответствующие распоряжения. Потом предложил гостям сесть и сам опустился за свой стол, заваленный всяким барахлом: всевозможными канцелярскими принадлежностями, работоспособность многих из которых показалась Ирине весьма сомнительной, папками для бумаг и бумагами без папок, старыми газетами, потрепанными книжками карманного формата, а в центре стола находилась большая пепельница из черепашьего панциря, и была она с горкой завалена искуренными до фильтра окурками. Из пепельницы неприятно пахло, и Фомин, сообразив, что Ирина это почувствовала, поторопился отправить сие мрачное захоронение окурков на подоконник, где порядка было не больше, чем на столе.

Ждали недолго, пару минут. Затем из коридора послышались шаги, дверь в кабинет открылась, и Ирина непроизвольно встала со стула.

– Егорыч, вот доставил твоего бандита.

Румяный милиционер с фуражкой, прилепленной к самому затылку, втолкнул в кабинет широкоплечего крепкого парня с корочкой запекшейся крови на лице. Он раскачивался, голова, опущенная ниже плеч, раскачивалась тоже; парень то и дело собирался придержаться за стену, но всякий раз оказывалось, что наручники, сковывающие руки за спиной, мешают ему сделать это. После третьей неудачной попытки парень глубоко вздохнул и, несуразно подергиваясь, вскинул голову. Криво и бессмысленно улыбнулся в пространство перед собой.

Ирина шагнула к нему и остановилась, не зная, что делать дальше. Она хотела взять его за руку, но поняла, что, не снимая наручников, это будет сделать невозможно, и вопросительно уставилась на Руднева. Понимающе кивнув, тот обратился к Фомину:

– Коля, нельзя ли снять с парня наручники? Куда он отсюда денется, а?

Фомин махнул рукой румяному милиционеру, и уже через несколько секунд Антон морщась растирал запястья.

– Что ты натворил, Тошка? – сказала Ирина вполголоса. – Что ты натворил?

Антон беззвучно усмехнулся.

– Тройка, – сказал он пьяным голосом.

– Что? – не поняла Ирина.

– Я говорю, что твоя попытка разыграть участие тянет на троечку. – Пожалуй, если бы Антон не старался скрыть свое опьянение, то его речь была бы разборчивей. – Или даже на три с плюсом. Поздравляю, ты делаешь успехи, Птичка!

Он театрально похлопал в ладоши.

– Прекрати, – сказала Ирина строго. Она не любила, когда кто-нибудь называл ее этим старым прозвищем, даже если это был ее родной брат. – Не смей так со мной разговаривать!

– Ты еще назови меня сопляком…

– Сопляк! – Ирина повернулась к Фомину. – Николай Егорович, можно я поговорю с братом с глазу на глаз?

– Конечно, конечно! – Фомин, закусив сигарету, потряс спичечным коробком, проверяя наличие в нем спичек, и направился к двери. – Я буду тут, в соседнем кабинете.

– Марк, ты слышал – я сказала, с глазу на глаз!

– Извини, Ира, – Руднев не двинулся с места, – но сейчас не то время, чтобы вести личные разговоры. Давайте условимся: сейчас мы будем заниматься только делом, а сантименты и ваши личные душевные порывы оставим на потом. – Он подошел к Антону и поводил перед его глазами указательным пальцем. – Ты вообще хоть что-нибудь соображаешь? Или будет лучше, если ты сперва проспишься? Мне нужна твоя полная откровенность. И взаимопонимание.

– Пошел к черту, – сказал Антон с недовольством. – Ирка, что это за тип? И почему я должен с ним откровенничать?

– Не груби, – сказала Ирина. – Это Марк Васильевич Руднев, мой адвокат. С этой минуты он и твой адвокат тоже.

– Ах, Руднев… – Антон склонил голову набок, с интересом оглядывая адвоката. – Так вот ты какой, северный олень… Наслышан, наслышан. Это я дал ментам твой телефон – знал, что ты сразу обо всем расскажешь Ирке. И, как обычно, я угадал.

– Я так и думал, – сказал Руднев. – Ты куришь, Антон?

Антон курил.

– Тогда вот возьми сигарету и сядь на стул, нам с тобой есть о чем поговорить. Ирина, ты тоже сядь, возможно, разговор будет долгим.

Усадив брата с сестрой на стулья, Руднев сам пристроился на угол стола.

– Теперь давай договоримся: мне совсем неинтересно, какие у тебя были отношения с этим Медведевым, и, вообще, за что ты его пристрелил. Больше меня интересует: кто был этому свидетелем, насколько он был вменяемым и какие есть возможности, чтобы опровергнуть его показания.

Антон смотрел на Руднева с легким недоумением и методично взмахивал ресницами.

– Итак, – продолжил Руднев, – сегодня около часа ночи ты ворвался в квартиру Медведева Олега Ивановича, известного также под кличкой Зубастый, и выпустил в него восемь пуль из пистолета «беретта». К слову, Зубастому вполне хватило бы и одной пули, но ты был за что-то так зол на него, что добавил еще семь. Впрочем, твоя злость меня пока тоже не интересует. Мне интересны подробности, на которые, возможно, ты не обратил внимания поначалу, но которые нам с тобой сейчас и предстоит выяснить.

Руднев соскочил со стола, сложил руки за спиной и прошелся по кабинету, от двери до окна.

– Каким образом ты проник в квартиру, Антон? Отмычки? Или у тебя был ключ?

– Ничего подобного, – ответил Антон, усмехнувшись. – Зубастый сам открыл мне дверь.

– В час ночи? – Руднев засомневался. – Вот так просто взял и открыл?

– А что еще ему оставалось делать? Ждать, когда я вышибу дверь? Или открою стрельбу прямо через нее?

– И он сразу открыл дверь?

– Конечно… Впрочем, нет, не сразу. Он открыл только через минуту. Отлучился, я думаю, чтобы надеть халат и взять пушку.

– У Зубастого был пистолет?

Вместо ответа Антон только хмыкнул.

– Я не так поставил вопрос. У Зубастого пистолет был при себе, когда он открыл тебе дверь?

– Естественно. Только это не пистолет – у него был револьвер, «магнум» сорок пятого калибра.

– Так-так-так, для нас это хорошо, особенно если за этим «магнумом» тянутся красные следы. Ты не в курсе, Антон, – за ним не тянутся красные следы?

И снова Антон только лишь хмыкнул. Подобные вопросы, вероятно, казались ему слишком банальными и даже глупыми, чтобы вызвать серьезное к себе отношение.

– Хорошо, и что было дальше?

– Как только он приоткрыл дверь, я ударил в нее плечом и вломился в квартиру. Он упал на пол, и я его расстрелял.

– Это произошло в прихожей?

– Да, прямо в прихожей.

– А где в это время находилась супруга Зубастого?

– Супруга? – Антон презрительно хмыкнул. – Это Сонька Губа, она супруга каждому, кто заплатит. И когда я завалил этого гада, она не сильно печалилась. Больше испугалась, все ждала, когда я за нее примусь, тряслась, как осиновый лист. Может, со страху ментов и вызвала – в другое время никогда бы не стала, но тут, видно, подумала: пан или пропал. И решила рискнуть.

– Где находилась эта Сонька Губа, когда ты стрелял в Зубастого?

– В постели, где же еще? Спала уже, да выстрелы разбудили. Когда я вошел в спальню, она хотела завизжать, но я ей пригрозил…

– Каким образом?

– Собственно, я и не грозил даже, а просто показал пистолет и покачал головой, но она меня прекрасно поняла. Кричать, по крайней мере, не стала.

Руднев перестал наконец расхаживать от двери к окну, остановился у стула, на котором сидел Антон, и присел на корточки.

– А сейчас, Антон, постарайся припомнить расположение комнат в квартире Зубастого. Только внимательно, как можно точнее.

– Ну и?

– Скажи, находясь в спальне, лежа в постели, можно видеть, что происходит в прихожей?

– Н-нет, – сказал Антон неуверенно. Потом добавил уже более окрепшим голосом: – Нет, это невозможно. Во-первых, дверь в спальню была прикрыта…

– Прикрыта или закрыта? – перебил его Руднев.

– А что, есть какая-то разница?

– Огромная. Если дверь закрыта, то это значит – заперта так, что никто не сможет увидеть, что происходит за ней, и тем более не сможет проникнуть. А если она всего лишь прикрыта, то всегда есть шанс что-нибудь подсмотреть в оставшуюся щель. Понимаешь?

– Понимаю. Дверь была закрыта. Никаких щелей. Это во-первых. А во-вторых, даже если дверь и раскрыта настежь, то все равно, лежа в постели, невозможно видеть прихожую. Это реально, если стоять у окна, лицом к двери, да и то… А лежа в постели – нет, невозможно.

Руднев хлопнул себя по коленям и распрямился.

– Это мне нравится, – сказал он. – Это нам на пользу… Хотя хочу тебя предупредить – все очень и очень серьезно. Не стоит ни на минуту забывать об этом, Антон.

Антон нахмурился с какой-то, как показалось Ирине, брезгливостью. Она хотела еще раз напомнить Антону, чтобы тот не смел грубить адвокату, но брат не дал ей и рта раскрыть.

– Какого черта? – сказал он. – Если ты думаешь, что я буду тут расшаркиваться перед тобой только потому, что ты адвокат, то ошибаешься… Знаешь, кого я не люблю больше всего на свете? Адвокатов.

– Все не любят адвокатов, – согласился Руднев. – Но когда приходит нужда, многие бегут именно к нам, адвокатам, и готовы последнее отдать, лишь бы их дело попало к кому-нибудь половчее… Впрочем, этот довод стереотипный. То же самое говорят о себе милиционеры, сантехники, связисты и еще целая армия народу. И даже бандиты.

– Заткнись, – посоветовал ему Антон.

– Антон! – вспылила Ирина, вскочив со стула. – Мне кажется, будет лучше, если ты действительно сперва проспишься, там, на нарах…

– А я и так спал, пока вы не пришли, – сказал Антон невозмутимо. – И я не просил меня будить. И тем более не просил тебя приводить с собой адвокатов.

Знаешь, Птичка, если бы я боялся тюрьмы, то попросту убежал бы и не стал дожидаться, когда за мной придут.

Ирина посмотрела на Руднева. Тот, поймав взгляд, коротко покивал: мол, видишь, я так и предполагал.

– Но почему?! – спросила Ирина с чувством, возведя руки к небу. – Почему ты сделал это?

Антон рассмеялся. Потом сказал:

– Если честно, то я и сам не знаю… Может быть, и не стоило этого делать, а может, и наоборот, – надо было сделать это уже давным-давно… Кто знает? И если уж кто-то и виноват, что все сложилось таким образом, то это не я.

– А кто же?

– Не знаю. Может быть, и ты.

– Я?! – возмутилась Ирина. – Ну, знаешь ли… Спасибо, Тошка, спасибо, братец драгоценный. Разреши узнать, с чего это вдруг ты сделал такие выводы?

Скривившись, Антон махнул на нее рукой.

– Сестренка, прекрати! Ты же прекрасно знаешь, что я не мастак что-нибудь объяснять. Это у нас Славка писатель, мастер слова и все такое прочее. А я – так, просто бандит, и ничего более. Да и долго все это объяснять. Может получиться целый роман, а у меня нет времени писать романы, я не Славка.

– Ты упомянул его уже дважды. Это что – зависть?

– Ха! Нет, Птичка, я человек не завистливый. И Славку я упомянул не потому, что злюсь: у него, видите ли, жизнь сложилась, а у меня, видите ли, нет; у него видите ли дом, жена, дети, популярность, а у меня только наручники да нары… Нет, все совсем не так. Просто я в самом деле вряд ли смогу что-нибудь объяснить. Это как цепочка – начнешь говорить одно, оно потянет за собой другое, потом третье и так далее. Она может уйти слишком глубоко в прошлое, эта цепочка, но что самое обидное – все это никому не будет интересно, кроме меня самого.

– Мне будет интересно, – вставил Руднев.

Антон посмотрел на него слегка затуманенным взглядом. Потом продолжил, словно и не заметив реплики:

– Да и в этом ли главное? Никого не должно волновать, ПОЧЕМУ я это сделал. Сделал – и все тут! И если ты хочешь помочь вытащить меня отсюда – пожалуйста, я не стану мешать. А если не хочешь, то упрашивать я тоже не буду, как-нибудь обойдусь.

Он говорил очень твердо, уверенный в собственной правоте, но на последнем слове что-то случилось с его голосом – едва заметное, неуловимое, словно споткнулся Антон на этом месте, да споткнулся так, что с размаха упал лицом в грязь и от обиды закусил губу, чтобы не расплакаться.

Вряд ли Руднев обратил на это внимание. Но Ирина слишком давно знала Антона, чтобы не заметить этого. И у нее тоже моментально перехватило горло. И она тоже не смогла ничего больше сказать. Лишь ближе подсела к брату, обняла и прижала его бритую голову к своей груди.

– Тошка… – прошептала она. – Как же мы так?

Она не сказала «ты», она сказал «мы», и Антон это заметил. Ирина почувствовала, как вздрогнули под ее руками его плечи.

– Как все это объяснить? – сказал Антон тихо. – Как объяснить, почему один человек становится писателем, уважаемым и популярным, другой – миллионером и самым богатым в городе человеком, а третий – всего лишь бандитом, хотя они росли все вместе и воспитывали их одни люди?

– А ты говорила, что твой брат не склонен к сантиментам, – заметил Руднев.

Но на него не обратили внимание.

– Если ты хочешь, я могу все рассказать, – сказал Антон все так же тихо. – Эта цепь слишком тяжелая и ржавая, но мне самому будет интересно вытащить ее наружу. Так что, если тебе интересно…

– Конечно, – сказала Ирина и потерлась щекой о колючие волосы брата. – Мне будет очень интересно…

Глава 1 (1985 год)

Трудно сказать, когда Антон впервые понял, что такое злость. Возможно, это произошло еще в пеленках, когда у матери неожиданно кончилось молоко. Антон сначала просто недоумевал по этому поводу, а когда же ему предложили взамен бутылку с натянутой на горлышко соской, вот тогда-то все его существо и воспротивилось такой несправедливости. Сначала он выплевывал соску и непослушными ручонками отпихивал от себя бутылку, пытаясь втолковать неразумной женщине, что он не желает брать в рот эту противную резину, а хочет вкусную мамину грудь. Но его мнение, похоже, никого не интересовало – ему настойчиво продолжали запихивать в рот соску. И вот тогда он разозлился. Он задергал руками и ногами, закричал изо всех своих младенческих сил, стараясь как можно доходчивей втолковать всем и каждому: я злюсь!

Впрочем, сейчас подтвердить это не смог бы никто, даже сам Антон. Так же можно сказать, что впервые он разозлился еще при родах, когда треклятая пуповина обмоталась ему вокруг шеи и стала душить, душить, душить…

А если говорить о настоящей, осознанной, рвущейся изнутри злости, когда кровь застилает глаза, когда перестаешь мыслить разумно и живешь одной лишь злостью, когда хочется уничтожить объект своей ненависти… то, пожалуй, первый такой случай, навсегда оставшийся у Антона в памяти, произошел, когда он учился в четвертом классе.

Хулигана звали Бек. Антон считал тогда, что это кличка, и все никак не мог понять, за что тот ее получил; только позже он узнал, что это была его истинная фамилия. Собственно, настоящим хулиганом Бек не был. Он был из тех, кто никогда не приобретает настоящих друзей, кто прогуливает уроки, чтобы в одиночестве покурить на школьном крыльце, потому что на переменах в свои компании его никто не приглашал, а заводить непринужденные знакомства он не умел, кто все свои странные и непонятные большинству сверстников дела предпочитает творить в одиночестве, кто никогда не влезает в большие драки, но вместе с тем слывет грозой младшеклашек.

Антон в те времена считался младшеклашкой, и Бек был для него чем-то вроде пугала. Он казался ему каким-то сверхъестественным существом, вездесущим и грозным, и то, почему старшеклассники без страха и даже наплевательски относятся к его присутствию в своей среде, было вне его понимания.

Бек был довольно крепким для семиклассника. Роста невеликого, плечи имел широкие и угловатые, а ноги – толстые и короткие, так что со стороны Бек напоминал ходячий шкаф, или, вернее – комод, облаченный в темно-синюю школьную форму. Он никогда не упускал возможности поиздеваться над младшеклашками, причем всегда делал это молча, и лишь маячила на его лице какая-то странная кривая улыбка.

Антону обычно везло. Бек уже давненько охотился за ним и еще парочкой его приятелей, но всякий раз им удавалось уйти от его цепких рук – то выскочат из школы на улицу и что есть сил побегут к гастроному, где всегда можно затеряться, то юркнут в учительскую под каким-нибудь идиотским предлогом, то найдут защиту под крылышком Тошкиной сестры Ирины, которая училась с Беком в одном классе и считала его полным дебилом.

Но однажды Антон попался; зашел в самом конце перемены в туалет, а на выходе уткнулся лбом прямо в чей-то огромный живот. Мысленно ругнувшись, он поднял голову. В груди сразу похолодело – перед ним стоял Бек и улыбался своей знаменитой блуждающей улыбкой. Антон и пикнуть не успел, как крепкая рука схватила его за шиворот и приподняла над полом. Проделано это было с такой легкостью, что Антон сразу же почувствовал себя слабым и беспомощным.

– Попался, – кратко констатировал Бек.

– Отпусти, – слабо дернув ногами, попросил Тошка. – Че я сделал?

– А кто обзывал меня «толстым»? – поинтересовался Бек.

Обзывал его вовсе не Антон, а Костик Жмыхов, Тошкин приятель, но объяснять это Беку не имело смысла. Для него все младшеклашки были на одно лицо.

– Сейчас я из тебя буду делать Иисуса!

Тошке стало совсем нехорошо. Он знал, что значит «делать Иисуса». В том же закутке, где располагались туалеты, было большое окно – начиналось оно почти от самого пола и заканчивалось под потолком; стекла в нем были матовые и очень толстые, небьющиеся, но все же для перестраховки окно было забрано металлической решеткой. Это место и называлось «распятием». Бек имел обыкновение своих жертв пристегивать к этой решетке на все пуговицы, которые имелись на школьной форме, прижав жертву к решетке животом и раскинув ей по сторонам руки. Потом он шнурками привязывал к нижней перекладине ботинки, и жертва уже ничего не могла поделать – только трепыхаться, как попавшая в паутину муха. Самостоятельно вырваться из такого плена было очень трудно, почти невозможно, и надеяться можно было только на то, что после звонка на урок, когда Бек удалится, кто-нибудь случайно наткнется на тебя в этом закутке.

– Не надо, ну не надо, – слабо уговаривал Тошка своего пленителя, не надеясь, впрочем, что уговоры помогут. – Я ничего тебе не сделал. И скоро уже звонок…

Бек не имел желания вести беседу. Молча, точными движениями опытного инквизитора, он пристегнул Тошку к решетке пуговицами на пиджаке, потом раскинул ему руки в стороны и пристегнул манжеты. Зазвенел звонок. Тошка дернулся и забормотал:

– Все, хватит, отпусти, мне на урок надо!

Беку тоже надо было на урок, и поэтому он поторопился кончить дело – завязал шнурки на два узла и, подумав, усилил путы, привязав Тошкину шею к решетке пионерским галстуком.

– Все, отдыхай, – с усмешкой сказал Бек на прощание, отвесил затрещину, и Тошка услышал его тяжелые удаляющиеся шаги.

– Эй! – крикнул Тошка с отчаянием. – Эй ты, Бек, толстый, отпусти меня!

Но от Бека уже и след простыл.

– Гад! – закричал Тошка, дергаясь на решетке. – Скотина толстая!

Больно не было, но зато было очень обидно, настолько, что на глаза навернулись слезы. У четвертого «Б» класса, в котором учился Тошка, сейчас был урок математики, учитель объявил контрольную работу, первую в этом учебном году, и пропустить ее по вине Бека было очень обидно, тем более что вчера Тошка к ней так старательно готовился. Ведь потом ему никто не поверит, что он пропустил контрольную из-за Бека – учитель уж точно не поверит.

– Сволочь! – крикнул Тошка. – Свинья!

В школе постепенно становилось все тише, голоса замолкали, только из кабинетов неподалеку доносилось едва слышное бубнение. И вдруг в туалете девочек послышались шаги. Топ-топ-топ – простучали каблуки туфелек по полу, двери отворились, и Тошка, выворачивая голову, увидел Катю. Он сразу же перестал трепыхаться. Замер. В голове сильно и болезненно забился пульс, и Тошка понял, что стал красным, как рак.

Катя Васильева была ему отнюдь не безразлична. Он считал, что влюблен в эту девочку, по мере возможности оказывал ей всяческие знаки внимания и всегда старался предстать перед ней в самом лучшем виде – то курящим на школьном крыльце длинную сигарету (как взрослый), то отчаянно мутузящим своего приятеля Костика Жмыхова. И в таком униженном виде, как сейчас, он еще никогда ей не являлся. От обиды слезы градом посыпались из его глаз, и, чтобы Катя не заметила этого позора, он поторопился утереть лицо плечом, насколько это было возможно в его положении.

Катя увидела его, заинтересовалась. Сделала к нему робкий шажок и остановилась.

– Антошка? – спросила она удивленно. – Что ты здесь делаешь?

– Отдыхаю, – отозвался Антон.

Он хотел, чтобы ответ выглядел весело, с небольшим оттенком язвительности, но в этот миг из глаз снова хлынули слезы, а изо рта непроизвольно вырвался громкий всхлип. Больше сдерживаться Тошка не мог. Такой позор казался ему страшнее смерти и еще больше усугублялся тем, что свидетелем его стала именно Катя.

– Уходи… – выжал из себя Тошка, отворачивая лицо, и если это позволило ему скрыть слезы, то всхлипы, которые непроизвольно вырывались из его горла, скрыть было невозможно. – Уйди, я тебе говорю!

Теперь Катя будет думать, что никакой он не крутой, а обычный маменькин сынок, который по пустякам распускает нюни. Будет так думать сама и еще расскажет своим подругам. Все девчонки в школе будут говорить: «Вот идет Тошка, маменькин сынок, нюня!»

Странно, но именно эта мысль вдруг породила в нем злость. Прошиб холодный пот.

– Уходи! – вместе с отчаянным всхлипом закричал он что было силы.

– Может, тебе помочь? – испуганно предложила Катя. – Ведь сейчас контрольная, ты опоздаешь.

– Не надо мне помогать, я и сам справлюсь! – заорал Тошка, начиная судорожно биться на решетке. – Плевал я на контрольную! Я ему морду набью, гаду толстому! Уходи!

Катя испуганно шарахнулась и бегом устремилась прочь – она впервые видела своего одноклассника в таком бешенстве. А Тошка уже не сдерживался. Он рыдал, заливаясь слезами, задыхался от всхлипов и дергался всем телом, пока пуговицы на манжетах не вырвались с корнем. Затянутый на шее галстук душил, но Тошка развязал его очень быстро и столь же стремительно справился с пуговицами на пиджаке. А вот узлы на шнурках были затянуты так туго, что развязать их не было никакой возможности, но Тошка и не думал возиться с ними. Он упал на пол и дернул ногами с такой силой, что шнурки лопнули.

«Убью, убью! – рыдал Тошка. Он встал на четвереньки, снова упал, снова встал, ринулся в туалет, продолжая всхлипывать: – Убью толстого, изуродую!» Ворвавшись в туалет, он схватил старое грязное ведро, которое уборщица поставила сюда в качестве урны, высыпал из него мусор на пол и поставил в умывальник. До отказа открыл оба крана; вода, грохоча, ударилась о дно. «Ты у меня попляшешь, толстый! Ты меня узнаешь! Ты у меня захлебнешься слезами!»

Наливать полное ведро Тошка не стал – слишком тяжело, а в кабинет, где у семиклассников шел урок биологии, надо подниматься на третий этаж. «Ну, ничего, для тебя, толстый, хватит и половины!» Подхватив ведро, Тошка бросился к лестнице. Слезы продолжали душить его, он все так же всхлипывал, но занимало его сейчас совсем другое – в дне ведра обнаружилась дырочка, и вода вытекала из нее тоненькой струйкой, и надо было торопиться, чтобы успеть донести ее до кабинета биологии. А в школе тишина, лишь изредка доносятся откуда-то одинокие глухие голоса. Вперед, вперед, воды осталось уже не так много…

– Савченко, ты куда? Стой, тебе говорят! – это окрик в спину, и даже оборачиваться не надо, чтобы понять, что это завуч Мария Петровна – обходит свои владения, выискивая прогульщиков. Но на объяснения с ней нет времени – вода вытекает, скоро ее может не остаться совсем.

А вот и восемнадцатый кабинет – «Биология». Из-за двери не слышно ни звука. «Ну, Тошка, вперед, задай этому толстому гаду!»

Тошка рванул дверь и ворвался в кабинет. У доски, перед каким-то расписным плакатом стояла Надежда Ивановна, биологичка. Удивленно, поверх очков, она посмотрела на растрепанного, заплаканного четвероклашку с мятым ведром в руке.

Семиклассники тоже удивленно повернули к нему головы. Кто-то сразу же захихикал, кто-то вставил глупый комментарий по поводу его появления. А вон, на третьей парте у окна, Ирка, даже рот открыла от удивления и ничего не может понять… Ладно, сейчас не до Ирки, ему нужен Бек.

Вот он, Бек, на задней парте. Морда расплылась, глаза превратились в щелочки, желтые зубы торчат наружу… Мерзкая такая физиономия, наглая, от ее вида обида вспыхнула с новой силой. И слезы снова хлынули. Но теперь ему уже все равно, ведь Катя его уже видела…

С громким рыданием Тошка кинулся к Беку и, выкрикнув на ходу: «Получи, гад толстый!», опрокинул ведро ему на голову.

И остановился, сквозь слезы любуясь содеянным. В эту минуту он испытывал настоящее блаженство, наблюдая, как отвратительная улыбка на лице Бека сменилась сначала катастрофическим непониманием происходящего, затем – растерянностью, которая вполне могла бы вызвать жалость, если не продолжала кипеть в груди густая злоба, и только потом на ненавистном лице появилось выражение обиды. Бек привык чинить свои издевательства в одиночестве, и, будь они с Тошкой сейчас один на один, он и мокрого места не оставил бы от наглого младшеклашки. Но здесь, среди почти трех десятков своих сверстников и на глазах у учителя биологии, женщины строгой, но справедливой, он не знал, что предпринять. Поэтому он просто сидел, глупо моргал и молчал.

А потом семиклассники начали смеяться. Они не знали, что может означать эта странная сцена, но выглядел Бек в эту минуту таким смешным, что удержаться было невозможно. Даже Надежда Ивановна, ахнувшая сначала: «Что все это значит?», и та не смогла сдержаться. Закрывая лицо руками и вздрагивая от смеха, она опустилась на стул.

Бек кинулся вон из класса. Глядя на него, могло показаться, что он вот-вот расплачется, а может быть, он и плакал, но ручейки грязной воды, все еще текущие по его лицу, не давали этого разобрать.

А Тошка вдруг почувствовал, что злоба улетучилась. Исчезла в одно мгновение, ее место заняло ощущение полного отмщения, и это было очень приятно, он счастливо улыбался, покидая кабинет биологии. Только что он в одиночку справился со страшным Беком, выставив против его тупой наглости свою бешеную злость. И злость победила. А это стойло того, чтобы пропустить контрольную…

Из этого случая Тошка сделал для себя вывод: злоба – страшное оружие, если находится в умелых руках. Только надо правильно ею управлять и уметь определять ту ее минимально необходимую дозу, которую необходимо выплеснуть из себя в настоящий момент. А уж к людям, которые владеют этим искусством, относятся с опасливым уважением.

«Надо уметь злиться, – частенько повторял себе Тошка с того дня. – Если ты не умеешь злиться – ты ничто…»

– Брага, – сказал Костик. – Из рябины, целое ведро. Отец поставил ее две недели назад, сейчас она уже должна быть готова. Можно пить.

Тошку охватило волнение. Он всегда волновался, когда собирался сделать что-нибудь в первый раз. Точно так же было, когда он впервые взял в руки сигарету. Но спиртного он еще не пробовал никогда. Было жутко интересно, но в то же время страшно – он не раз видел своего отца в пьяном состоянии, и его всегда интересовал вопрос: зачем человек собственноручно, с энтузиазмом вливает в себя эту вонючую жидкость, если наперед знает, что на следующее утро будет страшно страдать? Значит, есть в алкоголе нечто такое, что превыше грядущих страданий? Но что это такое? И как оно проявляется?

Однажды он поинтересовался у отца, что чувствуешь, когда пьешь спиртное, и получил странный ответ: все видится в розовом свете. Такое объяснение показалось ему не совсем понятным: почему именно в розовом? Чем розовый лучше остальных? И что, в конце концов, в этом приятного? Нет, объяснение отца его не удовлетворило, и он твердо решил при первом же удобном случае выяснить этот вопрос самостоятельно.

И вот случай представился – у Костика есть целое ведро «рябиновки», и родители на работе…

– Но есть проблема, – сказал Костик.

– Что за проблема? – сразу насторожился Тошка.

Наличие проблемы не входило в его планы. Он не хотел быть пойманным за руку в момент употребления браги Костиного отца. Если этот факт станет достоянием общественности, то это может превратиться в ЧП общешкольного масштаба, а Жмыхов-старший за свою драгоценную брагу может и уши надрать.

– Словами трудно объяснить, – сказал Костик. – Лучше пошли ко мне, сам посмотришь.

Друзья немедленно направились домой к Костику, где на кухне извлекли из-под стола большое эмалированное ведро и сняли крышку. Ягодно-дрожжевой дух резко ударил в нос, Тошка поторопился отдернуть голову. Однако он сразу поют, в чем именно заключалась проблема. Ягоды в ведре всплыли выпуклой оранжевой «шапкой» и высохли, так что о том, чтобы извлечь жидкость из-под нее, не взбаламутив «шапки», не могло быть и речи. А если Жмыхов-старший обнаружит, что его драгоценностью кто-то пользовался, – будет скандал.

– Что будем делать? – насупившись, спросил Костик.

Тошка быстро соображал. Сдаваться из-за какой-то там высохшей ягоды казалось ему постыдным, тем более что кое-какие мысли у него уже появились.

– Нужен шланг, – сказал он. – Желательно резиновый и не очень толстый.

Костик моментально понял, что хочет предложить его сообразительный приятель. Резиновый шлангик они отыскали в медицинской аптечке, осторожно по самому краю ведра опустили его в ведро, стараясь не перемешать ягоду, потом Тошка ртом затянул в шланг бражку и опустил конец в заранее приготовленную двухлитровую банку. Содержимое ведра заметно уменьшилось, хотя «шапка» по-прежнему оставалась сухой и нетронутой. Затем друзья таким же способом закачали в ведро недостающие два литра воды из-под крана, поставили банку в пакет и поторопились покинуть «место преступления».

Теперь необходимо было найти место, где можно было не спеша и без боязни опустошить заветную банку. Было страшновато, но в то же время им не терпелось перейти прямо к делу. В конце концов друзья отправились в парк, на свою потайную поляну, со всех сторон окруженную густым кустарником.

– Пить будем здесь, – сказал Тошка, выставляя банку. – Но только сперва нам надо дать клятву…

– Какую клятву? – удивился Костик. – О чем?

– О том, что когда мы напьемся, то не будем орать песен и драться.

– А почему ты решил, что нам захочется орать и драться? – еще больше удивился Костик.

– Не знаю, но мой батя всегда орет, когда пьяный, а твой дерется. Вот мы и поклянемся, что не будем такими.

Костик не видел необходимости в такой клятве, но раз Тошка настаивает… Мальчишки произнесли торжественную клятву, разлили брагу по стаканам и, трепеща от волнения, опустошили их.

– Сладкая, – сказал Тошка, морщась. – И резкая, как лимонад… А в общем-то ничего, вкусная. Не знаю, почему ее не разрешают пить детям. Ничего такого в ней нет.

– Да, – согласился Костик. – Надо будет пацанам рассказать, а то они наверняка еще не пробовали. Если бы ее у нас было много, мы бы ее каждый день пили, перед школой.

– Конечно, – согласился Тошка. – Такую вкуснятину можно пить, не отрываясь…

Однако уже через несколько минут их мнение слегка изменилось. В том состоянии, в которое они пришли, выпив меньше половины банки, в школу их вряд ли бы пустили. Наконец Тошка понял, что значит видеть мир в розовом свете. И в первые минуты это ему очень понравилось. Весь мир был чудесным. Чудесной была эта полянка, где они с Костиком любили уединяться, чудесны были кусты вокруг и мятая трава под ногами, чудесно весеннее солнце, теплое и ласковое, а уж о друге Костике и говорить нечего – это был тот самый человек, которому можно доверять, как самому себе, который никогда не предаст и всегда придет на помощь в трудную минуту… Что и говорить – лучший друг… Правда, Костик? Ведь мы друзья с тобой? Тогда давай обнимемся, друг, – крепко, как мужики, ведь ничто не может разрушить нашей мужской… ик… дружбы… А теперь давай споем… Ерунда, мы клялись про другие песни, а с тобой мы будем петь нашу, любимую…

Ну, затягивай!

Сначала было хорошо. Потом, правда, память дала течь. Позже Тошка с глубоким изумлением осознал, что многое из происшедшего в тот день попросту выпало у него из памяти, а то, что осталось, сохранилось в виде беспорядочного набора застывших фрагментов. Тошка в сотый раз поведал своему другу, как он в свое время расправился с Беком, приукрасив рассказ новыми фактами. Костик заявил, что лично он не стал бы бегать по школе с ведром, а просто набил бы Беку морду.

– Я знаю один прием – Бек бы сразу отключился… Тут вся хитрость в том, чтобы ударить первому, пока он не опомнился.

– Я тоже знаю такой прием.

– Тогда пошли найдем Бека и отдубасим!

– Но мы же поклялись, что не будем драться…

– А мы драться и не будем, мы просто набьем ему морду.

Разгоряченные, друзья немедленно оставили свое укрытие и отправились на поиски Бека. Но далеко они не ушли. Там же, в парке, па дорожке, ведущей к воротам, их окликнула компания мальчишек, человека четыре. Это были ребята из другого района, и между ними часто возникали конфликты, из которых обе стороны выходили с синяками и шишками. Сейчас противников было вдвое больше, но зато боевой дух Тошки с Костиком был выше всякой критики. Не медля ни секунды, они ринулись в бой. В первое мгновение противники опешили и даже дрогнули, но потом опомнились и двинулись в наступление.

Тошка плохо помнил, как дрался. Он помнил только, что совершенно не чувствовал боли, а при каждом своем удачном ударе издавал пронзительный индейский клич, чем повергал противников в страшное недоумение. Друг Костик дрался плечом к плечу и тоже время от времени визжал.

А потом земля вдруг ушла из-под ног. Тошка попробовал придержаться за воздух, но это ничего не дало, тогда он отчаянно задергал ногами, стараясь дотянуться до земли, но не смог. Несколько секунд он висел в воздухе, не в силах сообразить, что произошло. А потом увидел Костика, и сразу же все стало ясно.

Костик тоже висел в воздухе и смешно болтал ногами – его держал за шиворот большой мускулистый мужчина со смуглым, очень недовольным лицом. Мальчишки из соседнего района вовремя дали стрекача – их сверкающие пятки еще можно было видеть там, где дорожка делала плавный поворот.

Мужчина пошевелил большими рыжими усами, словно раздумывал, что ему дальше делать со своими пленниками; посмотрел сперва на Тошку, потом на Костика и наконец сказал:

– Ну, драчуны, успокоились?

– Отпусти… – мрачно сказал Тошка и в очередной раздернул ногами, правда, с прежним результатом.

Рыжие брови у мужчины приподнялись и изогнулись дугами.

– Э-э-э… – пропел он удивленно. Потом поднес Тошку поближе и повел большим носом у его лица. – Да ты, приятель, пьяный… Вот это да! Тебе сколько лет?

Тошка почувствовал вдруг, как желудок у него стянулся в тугой комок и этот комок медленно, но неотвратимо пополз вверх, к горлу.

– Вам-то какое дело… – пискнул Тошка. – Отпустите…

– Как же я тебя отпущу, такого пьяного.

Костик вдруг издал пронзительный вопль и, крутанувшись вокруг оси, вывернулся из рук мужчины. Упал на дорожку, кубарем откатился в сторону и, треща ветками, исчез в кустах. Тошка проводил его взглядом, полным сожаления.

– Отпустите… – попросил он едва слышно. – Мне плохо…

Мужчина тут же поставил его на землю, и Тошка рухнул на колени как подкошенный. Все так же, на четвереньках, он попытался добраться до кустов, но на это у него не хватило сил, и его стошнило прямо посреди дорожки. Стоя на четвереньках, он покачивался, как больная корова, потом его снова стошнило, буквально выворачивало наизнанку, и он никак не мог остановиться. Даже стыдно ему сейчас не было, просто хотелось, чтобы это поскорее закончилось. «Никогда больше не буду пить… – мысленно клялся он, дрожа всем телом и пытаясь отхаркаться от розовой слизи, свисающей у него с губ. – Никогда в жизни… Никогда-никогда…»

Потом он услышал прямо над ухом:

– Ну что, приятель, полегчало?

Тошка сплюнул и с трудом приподнял голову.

– Маленько.

– Ты где живешь-то?

– Здесь недалеко… Совсем рядом…

– Я тебя отведу.

Тошка не нашел в себе сил возражать и сопротивляться. Да он и не хотел. Родительский гнев не казался ему сейчас страшным, гораздо страшнее будет, если кто-нибудь из одноклассников увидит его в таком виде – жалким, беспомощным, в луже блевотины. Это будет еще ужаснее, чем тогда, на «распятии»…

Мужчина помог Тошке встать на ноги и сунул в руки носовой платок: «Утрись, на тебя противно смотреть». Тошка послушно утерся. Придерживаемый мужчиной за плечо, он кое-как добрался до дома.

– Все, пришли, я здесь на первом этаже живу. Спасибо.

– Ну, бывай, герой. Больше не пей и не дерись… Кстати, где ты так драться научился?

– Как? – не понял вопроса Тошка.

– Вот так, как ты. Грамотно.

Тошка с трудом пожал плечами.

– Не знаю. Всю жизнь так дерусь.

– Ну-ну. Самородок, значит… – пробормотал мужчина невнятно и, отвесив Тошке легкую затрещину, отправился по своим делам.

Мама уже вернулась с работы и сразу поняла, в чем дело. Впрочем, Тошка и не скрывал. Он с порога кинулся в туалет и повис над унитазом, проклиная ту минуту, когда согласился на предложение Костика.

Потом мама засунула его в ванну. Она не ругалась, только расстроенно вздыхала.

– Как же ты так, а? Докатился.

– Не знаю… Сначала было вкусно. А потом я ничего не помню.

– Умывайся и живо в постель, пока отец с работы не вернулся. Если он узнает, то покажет тебе, как это «вкусно»…

Отец так ничего и не узнал. Только удивился, с какой это стати его сын завалился спать в такую рань.

– Приболел он что-то, – сказала мама. – Купается до посинения, а ты ведь сам знаешь, какая в Оби вода в сентябре. Сейчас отлежится. Но пусть и не надеется завтра школу прогулять…

Последние слова предназначались скорее сыну, чем мужу. Впрочем, Тошка и не собирался отлеживаться еще один день, ему не терпелось увидеться с Костиком.

На следующее утро, чувствуя себя непривычно и довольно странно (с похмельем он еще не был знаком), он вышел из дома и вдруг обнаружил, что у подъезда его поджидает вчерашний мужчина с рыжими усами. Происшедшее вчера казалось сейчас далеким и нереальным, поэтому поначалу Тошка даже и не узнал его и был очень удивлен, когда услышал себе в спину окрик:

– Эй, приятель! Ты меня не узнал?

Тошка остановился.

– Здравствуйте, – ответил он неуверенно.

Мужчина подошел, похлопал Тошку по плечу.

– Ты как? Голова не болит?

– Не очень… Но все еще подташнивает.

– Понимаю. Знаешь, а я ведь здесь именно тебя поджидаю.

– Зачем? – сразу ощетинился Тошка. – Ведь вы же не будете обо всем рассказывать в школе?

Мужчина рассмеялся.

– Нет, жаловаться на тебя я не собираюсь… Кстати, как твое имя?

Решив, что, раскрывая свое имя, он ничем не рискует, Тошка представился:

– Антон.

– А меня Роман Макарович, – мужчина протянул Тошке свою большую крепкую руку, и Тошка, все еще недоумевая, ее пожал. – Я ждал тебя, Антон, вовсе не для того, чтобы справиться о твоем здоровье. Я хотел спросить: действительно тебя никто не учил драться? Я имею в виду какую-нибудь спортивную секцию. Нет?

Тошка помялся.

– Да нет, я никуда не ходил… Разве что отец показывал несколько приемов.

– А кто у тебя отец, Антон? Он спортсмен?

– Нет, что вы, – Тошка улыбнулся. – Он на стройке работает, на кране.

– А вот я спортсмен, – сказал Роман Макарович. – Рекордов, правда, я не ставлю – учу пацанов вроде тебя. И в связи с этим у меня есть к тебе предложение, Антон, – ты не хотел бы посещать мою секцию?

– Какую?

– Конечно же, я имею в виду бокс. Я боксер, Антон, причем довольно неплохой, и мне не стыдно учить мальчишек кое-чему из того, что сам умею… Что ты на это скажешь?

Ничего сказать Тошка не мог. Он порядком опешил.

– Бокс? Я… я не знаю. А почему именно я?

– Ну, видишь ли, приятель, дело в том, что я своими глазами видел, как ты вчера дрался. Конечно, это далеко не бокс и, по сути, даже не драка, а так – размахивание руками, но мне определенно понравилось. Если над тобой поработать, в будущем ты можешь стать большим мастером, парень. Я говорю это не потому, что хочу заполучить еще одного ученика – моя секция совершенно бесплатная и желающих заниматься вполне хватает. Но ты действительно можешь представлять интерес для большого спорта.

Выражение «большой спорт» Тошка уже неоднократно слышал по телевизору, но применительно к нему самому это казалось несколько нелепо. Но в то же время очень заманчиво.

– Деньги, значит, платить не надо… – повторил он, раздумыва