Чистильщик

© Ковалев В., 2020

© ИК «Крылов», 2020

Глава 1

Дорога на восток

Под рубчатыми колесами пылил грейдер, справа, за кюветом, темнел сосновый бор, небо было голубым и высоким.

Мотоцикл, урча, брал пригорки с белыми россыпями ромашек, скатывался в тенистые прохладные долины, исправно наматывал километр за километром. Именовался он «Цундап», был защитного цвета и с коляской, на которой в свое время крепился турельный пулемет. Сейчас в коляске, часто дыша и высунув язык, сидел чепрачного окраса пес с ошейником.

– Потерпи, Рекс! – прокричали сверху. – Вон впереди бочаг, щас остановимся, попьешь водички!

Мотоцикл, убавив ход, скатился в зеленую, поросшую осинником низину, подвернул к небольшому прозрачному озерку, за которым темнела засохшая сосна, и, уркнув в последний раз, остановился. Овчарка выпрыгнула из коляски, в три маха достигла воды, стала жадно лакать, а ее спутник, шагнув с подножки, раздернул ремешок фуражки, снял ее и повесил на рукоять газа.

Был он молод, выше среднего роста и широк в плечах, с чуть волнистыми русыми волосами, серыми глазами и наметившимися складками у рта.

Внимательно оглядев местность (опасений та не вызывала), расстегнул пояс с висевшей на нем тяжелой кобурой, положил на бензобак. Потом снял через голову гимнастерку с погонами капитана и двумя нашивками за ранения, определил её туда же. Последними стянул запылившиеся хромовые сапоги, вместе с летними портянками.

Оставшись в белой нательной рубахе и бриджах[1], вынул из кармана портсигар, закурил и уселся на траву, привалившись спиной к коляске.

Звали капитана Николай Исаев, совсем недавно он был офицером военной контрразведки.

Родился Николай в Сибири, где его родители-геологи искали алмазы. Отец был родом из Донбасса, а мать – киевлянка. Все детство провел с ними в экспедициях, научившись ходить по карте, скакать на якутских лошадях, метко стрелять из винтовки и карабина. Затем были Средняя Азия и Кавказ, откуда семья переехала на Украину. Там сын поступил на геологический факультет Киевского университета, а родители, получив квартиру во Львове, занялись изысканиями в Карпатах. Когда же с третьего курса его призвали в РККА[2], попросился в пограничники.

– Почему именно туда? – поинтересовался военный комиссар с двумя шпалами[3] в петлицах.

– Я «Ворошиловский стрелок», могу ходить по тайге, пустыне и горам, к тому же неплохой наездник.

Просьбу удовлетворили, и Николай попал в Западный пограничный округ.

Войну начал сержантом на Буге, а когда все заставы погибли, вышел в числе немногих к своим, где продолжил службу в полковой разведке: сначала командиром отделения, а потом взвода. К сорок третьему досрочно получил старлея (имел два десятка ходок за линию фронта, исправно таскал языков) и был переведен в СМЕРШ[4].

После месячных курсов Исаева определили в подвижную группу, чистившую прифронтовую полосу от диверсантов, немецких пособников и агентов Абвера[5]. Когда в одном из боестолкновений ее старший погиб, Николая назначили на его место. За ликвидацию вражеской резидентуры, к уже имевшимся наградам, получил наградной «вальтер» от начальника ГУКР СМЕРШ Абакумова.

Свой боевой путь капитан закончил в Праге (до Берлина не дошел), где в начале июня попал в «историю». Избил пьяного майора-политотдельца, пытавшегося изнасиловать чешку. Тот, как говорят, «отмазался», Исаеву светил трибунал, но помог случай.

Началась демобилизация, и начальство под шумок уволило капитана в запас по сокращению штата, выдав продовольственный аттестат, денежное содержание и паек на трое суток.

Кроме того, Николай получил в качестве трофея «Цундап», захваченный при ликвидации подвижной группы диверсантов. На этот счет имелся специальный приказ Главковерха, по которому младшим офицерам разрешилось вывозить из Германии в качестве трофеев мотоциклы, а старшим и генералам – легковые автомобили.

Следовавшего с ним в коляске четвероногого друга капитан подобрал щенком чуть больше года назад – тот умирал с голоду в брошенном немецком окопе. На границе у него была служебная овчарка, она погибла в бою, и Исаев взял найденыша себе, дав ему кличку погибшей собаки.

Пройдя у нового хозяина дрессировку, Рекс стал надежным помощником: брал и уверенно держал след, принимал участие в операциях и однажды лично задержал парашютиста с рацией, порвав так, что на фашисте живого места не осталось.

А еще пес имел боевое ранение. Во время одной из зачисток в Польше осколком гранаты ему отсекло треть уха.

Теперь Николай возвращался домой, во Львов, до которого было семь сотен километров.

Утолив жажду, пес вернулся к хозяину и просительно уставился на него янтарными глазами.

– Гуляй, – улыбнулся тот, и овчарка умчалась в лес, мягко и бесшумно.

Докурив беломорину и по привычке сунув окурок в траву, капитан снял рубаху, галифе и наручные часы и направился к озерку. Мускулистый торс со звездчатой отметкой на спине и рваным шрамом под ключицей был молочно-белым, лицо и кисти рук – загорелыми.

Войдя в прохладную воду по колено, наклонился, поплескал на голову и грудь, а потом, фыркая, обернулся.

С берега на Николая смотрел зрачок шмайсера[6].

– Zu mir, – сказал державший автомат в руках человек в кепи с длинным козырьком и пятнистом комбинезоне. Второй такой же, со штурмовой винтовкой[7] навскидку, стоял у мотоцикла.

«Надо же так лопухнуться» – мелькнуло в голове. Чуть подняв ладони, капитан побрел навстречу. Когда вышел из воды, немец приказал:

– Halt!

Исаев остановился.

– Sind Sie Offizier? – прокаркал второй, кивнув на гимнастерку. Капитан молчал, затравлено обводя их взглядом.

В следующий миг из-за «Цундапа» тенью взвилась овчарка и обрушилась на того, что с винтовкой. Автоматный ствол дернулся в сторону, Николай прыгнул вперед и рубанул немца ребром ладони чуть выше уха.

– Хэк, – дернул тот головой и завалился на бок.

Вырвав автомат, Исаев бросился ко второму. У того из разорванного горла в траву наплывала кровь. Рядом, вздыбив шерсть на холке, злобно урчал Рекс.

– Молодец, – сказал, тяжело дыша, Исаев. – Охраняй, – показал на второго.

Овчарка, рыкнув в последний раз, скользнула к немцу, положила голову на лапы, улеглась напротив. Капитан направился к мотоциклу, натянул галифе и вернулся.

Положив рядом шмайсер, присел на корточки, раздернул на лежащем комбинезон. Под ним серебристо блеснули руны на черном, в перхоти вороте.

– Эсэсовец, – скрипнул зубами Исаев, после чего снял с плеча немца кирзовую полевую сумку на тонком ремешке. Внутри оказались газета «Красная Звезда», начатая пачка папирос «Пушки», удостоверение офицера РККА и две красноармейских книжки. Развернул удостоверение. На фото молодое курносое лицо, гимнастерка с двумя медалями, а в графах: «Лейтенант Макаров Николай Иванович. Командир взвода охраны линейной комендатуры в/ч 4620».

Красноармейские книжки принадлежали старшему сержанту Приходько Степану Осиповичу и рядовому Джанибекову Батыру.

– Так, значит, все воюешь, гад? – сказал капитан открывшему глаза эсэсовцу. После чего взял в руки автомат: – Aufstehen!

Немец, что-то хрипя, с трудом поднялся. Тишину леса разорвала очередь. Когда эхо от нее стихло, Рекс подошел к телу, обнюхал и задрал заднюю лапу.

Эсэсовцев Исаев ненавидел всеми фибрами души.

Когда летом 41-го еще с тремя пограничниками и приставшим к ним десятком красноармейцев выходили из окружения, в лесном массиве под Тернополем, за прорванной немцами линией обороны они наткнулись на остатки полевого госпиталя. Всех раненых с врачами расстреляли в упор и искромсали штыками, а у двух изнасилованных медсестер отрезали груди. Рядом с одной из убитых девушек валялся забытый кинжал с гравировкой на клинке «Meine Ehre heisst Treue» и чем-то вроде молний на рукоятке. Здесь же эти нелюди и жрали. На соседней полянке с родником, истоптанной сапогами, были разбросаны обертки от галет и консервные банки.

Очередной раз, Исаев столкнулся с ними уже в разведке. Возвращаясь из ночного поиска с «языком», группа заплутала и под утро вышла к небольшому полесскому[8] селу. Между селом и залегшими на опушке густого ельника тремя разведчиками дымилось легким туманом озеро. Исаев хотел послать в село бойца, чтобы определить место, но не успел.

По дороге оттуда к водоему запылил бронетранспортер со знакомыми молниями на борту, а за ним – крытый тентом грузовик.

На другом берегу они остановились, донеслась лающая команда, после чего из кузова выпрыгнули солдаты. Громыхнул задний борт, и вскоре у уреза воды стояли два десятка селян: женщин, стариков и детей. Самых маленьких матери держали на руках.

Из кабины вышел офицер в фуражке с высокой тульей и черной униформе. Став напротив, зачитал какую-то бумагу. А после, отойдя в сторону, махнул рукой.

– Ду-ду-ду-ду! – задробил станковый пулемет бронемашины, глуша крики ужаса и боли. Когда все было кончено, солдаты из винтовок добили раненых, заурчали моторы, и палачи отправились назад.

В бессильной ярости разведчики сжимали кулаки, у Николая из прокушенной губы скатилась рубиновая капля…

Тряхнув головой и отбросив ужасное видение, капитан направился к мотоциклу. Вскоре он рокотал дальше, в лицо упруго бил ветер.

Когда шар солнца наполовину скрылся за горизонтом, а на землю опустились вечерние тени, «Цундап» въехал на каменный, с парапетом мост, пересекавший реку, за которой раскинулось небольшое местечко. С указателем «Чески брод», шпилем костела в центре и россыпью красных черепичных крыш.

У опущенного шлагбаума за мостом мотоцикл остановился, вышедший из будки конопатый ефрейтор проверил у Исаева документы.

– Значится домой, товарищ капитан? – вздохнул, возвращая.

– Получается так, – застегнул нагрудный карман Николай.

– А мне еще трубить два года.

– Это почему?

– Приказ такой вышел, нам зачитывали. Кто не дослужил срочную до войны, обязан дослужить. Фронт не учитывается.

– Соболезную, а где у вас тут комендатура?

– В центре, рядом с костелом.

– Ну, бывай, солдат, – выжал сцепление Николай, и мотоцикл тронулся с места.

Миновав утопавшую в садах окраину, а за ней перекресток с грустным ангелом на пьедестале, Исаев выехал на мощенную брусчаткой площадь, где на лепном фасаде третьего от костела особняка висела жестяная вывеска «Комендатура».

У входа скучал молоденький боец в обмотках и с карабином, под окнами стоял легковой «опель» и американский «студебеккер». Заглушив мотор с ними рядом, Исаев слез с сиденья, бросил овчарке: «Охранять!», козырнул вытянувшемуся часовому и вошел внутрь.

В гулком прохладном вестибюле, за деревянной перегородкой сидел дежурный с погонами старшины и что-то записывал перьевой ручкой в журнал.

– Я бы хотел видеть коменданта, – остановился у перегородки Исаев.

Старшина поднял на него глаза:

– Ваши документы.

Внимательно прочтя, вернул:

– Поднимитесь на второй этаж, вторая дверь справа.

Исаев поднялся куда велели, постучал в нужную дверь и вошел.

В кабинете у двухтумбового стола, под портретом Сталина майор лет сорока кого-то отчитывал по телефону:

– …а я тебе сказал, еще раз проверь! Как так не приезжали? Офицер и два бойца, это тебе не иголка в сене!

С последними словами бросил трубку на рычаг и недовольно обернулся.

Кряжистый, и бритый наголо, он чем-то напоминал Котовского. На старого образца габардиновой гимнастерке алели ордена «Красного Знамени» и «Отечественной войны» первой и второй степени.

«Интересно, как эта тыловая крыса могла такие заслужить?» – подумал Николай, а вслух произнес:

– Вы будете комендант?

– Я, – последовал ответ. – Майор Гулеватов.

– Мне кажется, вы их ищите, – пройдя вперед, Исаев снял с плеча полевую сумку и положил на стол.

Комендант взял ее, расстегнул клапан.

– Да, это мои люди, – сказал, поочередно развернув удостоверение и книжки. – Кто вы такой и где взяли?

Исаев, представившись, рассказал, как все было.

– Место показать можете? – кивнул Гулеватов на пришпиленную к стене карту.

– Могу, – ответил Николай, и они подошли к карте. – Примерно здесь, – уткнул палец в пунктир дороги. – Там сбоку небольшое озерко с засохшей сосною.

После этого майор пригласил сесть, а сам снял трубку второго телефона, полевого.

– Зайди, – коротко сказал и опустил трубку на место.

Через нескольку минут в дверь вошел старший лейтенант, ровесник Исаева.

– Значит так, – хмуро взглянул на него майор. – Макаров с Приходько и Джанибеков убиты. Готовь на шесть утра отделение солдат. Поедем искать трупы.

– Как убиты?

– Очень просто, на дороге. Вон капитан сообщил и привез их документы, – кивнул на Исаева.

– Понял, – отвердел скулами офицер. – Разрешите идти?

– Идите.

Когда тот вышел, хозяин кабинета предложил Николаю папиросу, они закурили.

– Значит, уволился в запас и следуешь домой своим ходом? – прищурился Гулеватов. – Рисковый ты парень.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – пожал тот плечами.

– А овчарка у тебя будь здоров, – встав и подойдя к одному из окон, сказал комендант. – Это ж надо, задавить фрица. Кстати, – обернулся назад, – где думаешь ночевать? Могу предложить место в комнате отдыха дежурного.

– Спасибо, не откажусь, – смял окурок в пепельнице Исаев.

После этого Гулеватов вернулся к столу и нажал привинченную сбоку кнопку. А когда дежурный вошел, приказал разместить в ней гостя вместе с собакой.

– И накормить не забудь. Организуй чего-нибудь с кухни.

– Слушаюсь, – козырнул старшина. – Будет сделано.

Комната отдыха оказалось довольно уютной: с двумя застеленными армейскими одеялами койками, дощатым столом, лавкой и жестяным рукомойником в углу.

– Вы пока располагайтесь, товарищ капитан, ужин сейчас будет, – сказал старшина, после чего вышел.

Чуть позже, ополоснув руки и лицо, Николай сидел на лавке за столом, с аппетитом уплетая из котелка гречневую кашу с тушенкой, запивая ее сладким чаем. Рядом с ним, на полу Рекс чавкал такую же из оловянной миски. Потом, сняв гимнастерку с сапогами и повесив на них портянки, капитан лег на скрипнувшую койку, закинул руки за голову и задумался.

Его уже давно мучил вопрос – живы ли родители? Когда летом прошлого года советские войска освободили Львов, он сразу же отправил им несколько писем. Те словно в воду канули.

«А может, они эвакуировались до прихода немцев? – возникала мысль. – Тогда куда? Ответа не было».

Ночь была лунной, за окном мерцали далекие звезды. Проснулся капитан, ощутив чье-то присутствие помимо Рекса.

Пёс, ощетинившись, морщил у его койки нос, а в дверном проеме стоял комендант. С полевым биноклем на груди и в плащ-палатке.

– Фу! – опустил Николай ноги на пол. – Место!

Овчарка процокала когтями к умывальнику, где улеглась, не спуская с незнакомца глаз, а майор, шагнув через порог, уселся на скамейку.

– Я вот о чем хочу тебя попросить капитан, – взглянул на пса, – собачка у тебя, насколько понимаю – розыскная. Может, съездите с нами, поможете найти тела ребят? Я в долгу не останусь.

– Да какой там долг, – махнул рукой Исаев. – Конечно, съезжу.

Спустя десяток минут, от комендатуры отъехали «опель» и грузовик, направившись в сторону моста через реку. В легковушке помимо водителя с майором сидели капитан с Рексом, в кузове – отделение автоматчиков с сержантом. Занимался рассвет, ночью прошел легкий дождь, воздух был напоен свежестью.

В машине офицеры познакомились ближе, и при этом выяснилось, что майор служит в комендатуре всего год, а до этого был комбатом и воевал на Втором Украинском. После третьего ранения врачебная комиссия признала его ограниченно годным, а командование определило на тыловую должность.

Через полчаса дорога спустилась в низину.

– Вон слева бочаг и сухая сосна, – наклонился вперед капитан.

– Давай, Петро, туда, – бросил майор водителю.

«Опель», а за ним грузовик уменьшили ход, свернули с грунтовки и, одолев неглубокий кювет, заглушили моторы. Пассажиры легковушки вышли, а спрыгнувший из-под тента вездехода сержант рявкнул: «К машине!»

За ним посыпалось отделение, выстроилось вдоль борта.

– Можете пока перекурить, Лесик, – обернулся майор к сержанту, после чего вслед за Исаевым с собакой прошел вперед.

Немцы валялись, где и были. Один прошитый автоматной очередью, другой – с багрово-черным горлом, над последним несмотря на ранний час вилась зеленая мухота.

– Падаль летит на падаль, – харкнул на траву Николай.

– Это да, – согласился комендант. – Что можешь о них сказать?

– Небритые, щеки впалые – долго голодали. А еще на них нет ранцев или вещмешков, значит, где-то есть убежище или схрон[9]. Ну а пасли они меня вон из того осинника, – показал за озерко.

– После дождя собачка след возьмет? – спросил, потрепав Рекса по холке, Гулеватов. Пока ехали, он дважды угостил кобеля сахаром, что тому весьма понравилось.

– Еще как, – хмыкнул Исаев. – Очень уж от немцев костром воняет.

Вслед за этим майор проследовал к солдатам и поставил перед ними задачу: следовать за проводником цепью, не упуская из виду, с интервалом меж бойцами в три метра.

– Ну что, приступим? – спросил Исаев, когда тот вернулся.

– Давай.

Капитан подвел овчарку к убитому им фашисту. Наклонившись, взял валявшееся рядом кепи и поднес к собачьей морде – нюхай! Та, пару раз втянув воздух, с готовностью уставилась на хозяина.

– След! – приказал тот.

Рекс, уткнувшись носом в траву, крутнулся на одном месте и уверенно потрусил за озерко. Сзади послышалась команда сержанта, отделение быстро развернулось в цепь заклацали затворы ППШ[10].

«Вроде ничего ребята, шустрые», – мелькнуло в голове у поспешившего за овчаркой Николая.

Под сосной собака на секунду остановилась (в жухлой хвое белел окурок), а затем заюлила меж осин дальше. А когда поднялась на склон, нырнула в дремучий бор. Там Рекс пару минут обождал ускорившую ход группу и той же мелкой трусцой, низко опустив нос, двинулся дальше, параллельно дороге. Поводок, сдерживавший его в поиске, Николай давно не использовал. Умный пес ускорялся только по его команде.

В бору с уходящими в небо рыжими стволами соснами был полумрак, изредка прорезаемый первыми лучами солнца. Спустя минут двадцать (запыхавшийся майор приотстал, но цепь ходко двигалась дальше) впереди открылась старая, поросшая кустами просека. За одним из кустов стояла армейская повозка на резиновом ходу, в оглоблях которой на боку лежала лошадь.

Подбежав туда, Рекс остановился и довольно высунул язык.

– Хороший мальчик, – смахнул с лица паутину Исаев, а бежавшие следом бойцы окружили место.

Когда, тяжело дыша, подошел Гулеватов, капитан спросил:

– Повозка ваша?

– Ну да, трофейная, – сунул майор в кобуру ТТ[11]. – Я на ней отправил в Прагу Макарова с бойцами. Получить на складе продукты для личного состава.

Что за черт? – уставился на лошадь. У першерона[12] отсутствовала задняя нога с частью крупа.

– Судя по всему, отрубили саперной лопаткой и унесли с собой, – присел на корточки капитан. – Ну а ребят где-то поблизости прикопали.

После этого он встал, снял с плеча захваченную сумку лейтенанта и дал ее обнюхать Рексу.

– Ну а теперь ищи, – махнул рукой в ту часть просеки, откуда вели следы повозки.

Овчарка, снова опустив вниз морду, пробежала десяток метров по ним, затем вернулась и запрыгнула в повозку. Там, обнюхав рыжие пятна на дне, соскочила вниз и нырнула в молодой ельник, откуда басовито гавкнула и замолкла.

В неглубокой, со старой листвой промоине лежали трупы офицера и солдат, босых и с выколотыми глазами.

– Мало, что убили, так еще и поизмывались, гады, – скрипнул зубами Гулеватов. – Лесик! – обернулся назад.

– Я! – подбежал сержант.

– Немедленно достать, и пошли к водителям бойца, чтобы подогнали сюда машины.

Вскоре накрытые плащ-палаткой тела покоились на траве.

– А теперь, капитан, желательно прищучить остальных фрицев, – сказал, глядя на них майор. – Насколько понимаю, остались еще несколько.

– Да, судя по всему, действовала группа. Так что попробуем, – ответил Николай и принялся изучать следы у телеги. Все это время бойцы находились в оцеплении и к ней не приближались. Овчарка же сидела рядом, изредка поводя ушами.

– Тут были пятеро, – сказал, закончив осмотр Исаев. – После нападения на повозку, трое ушли с грузом, а двое продолжили охоту. Ну а с учетом, что у лошадей стойкий запах, отыскать оставшихся будет не сложно. Только теперь «цепь» без надобности. По сторонам два бойца в охранении, всем остальным – за мной с Рексом.

Услышав свою кличку, пес зевнул и ловко цапнул шмеля, пролетавшего у носа.

Затем капитан дал овчарке понюхать место отруба на крупе, с потеками застывшей крови. Поиск возобновился. Сначала кобель уверенно вел группу по просеке с пружинящей хвоей под ногами, затем снова свернул в бор. Когда солнце достигло верхушек сосен, бор закончился, вышли к луговине. С двух сторон ее окаймляла березовая роща, а позади высился густо поросший цветущим вереском холм.

На лугу, в сотне метров от опушки, у подножия холма серела провалами окон бетонная коробка с остатками крыши. Рядом с ней ржавело нечто вроде паровой машины, а чуть дальше зеленели мхом штабеля бревен.

– Заброшенная лесопилка. Там они, скорее всего, и отсиживаются, – сказал, глядя в бинокль, Гулеватов. Справа и слева от него с Исаевым, рассредоточившись, залегли бойцы. – Только в лоб и с флангов скрытно не подойдешь.

– У меня есть соображение, – пожевал травинку капитан.

– Излагай.

– Вон на той горке, – показал Николай пальцем на холм, – у них может сидеть наблюдатель.

– Это да, я бы точно поставил, – чуть выше поднял бинокль майор.

– Ну так вот, мы с собачкой на него тихо заберемся, если есть – снимем. А затем сверху закидаю коробку гранатами. Ну а вы с первым разрывом туда, добивать, если кто живой останется.

– Дельная мысль, – согласился бывший комбат. – Принимается.

Спустя еще час, обойдя холм с тыла, капитан под монотонный гул пчел в соцветиях вереска осторожно полз вверх по склону. Сбоку на полусогнутых лапах крался Рекс. В левой ладони Николай сжимал финку, карманы бриджей оттягивали две «феньки»[13].

Достигнув верха и затаив дыхание, он осторожно выглянул из-под куста – в паре метрах впереди тускло блестели шипы солдатских ботинок. Немец в кепи, полулежал за вороненым МГ[14] со вставленной в патронник змеистой лентой и, глядя вдаль, тихо напевал песенку «Лили Марлен».

В следующий момент Исаев взвился в воздух, обрушился тому на спину, дважды всадил в бок финку. Песня оборвалась на полуслове, фашист напружинился, а потом обмяк.

Обождав еще несколько секунд, вдыхая запах кислого пота, Николай вытер о мундир немца лезвие ножа, сполз с тела и шепнул возникшему рядом кобелю: «Тихо». Затем, подавшись чуть вперед, заглянул вниз.

Бетонная коробка находилась метрах в сорока и хорошо просматривалась.

Под одной из стен, на сосновых ветках, накрывшись пятнистыми плащ-палатками, дрыхли трое, а у противоположной двое, усевшись на ранцы, играли в карты. В центре, у подобия очага еще один обгладывал здоровенный мосол.

– Да, Рекс, – поглаживая овчарку по затылку, пробормотал капитан, – их тут целое кубло.

Достав гранаты из карманов, прикинул расстояние – не добросить. Покосился на пулемет. Сбоку от него лежала брезентовая сумка с тремя «колотушками»[15]. Эти в самый раз.

Подполз, вынул, отвинтил на деревянных рукоятках колпачки, приподнялся на локтях и, поочередно выдергивая шнуры, метнул внутрь коробки. Когда последняя еще крутилась в воздухе, первые две с оглушительным грохотом взорвались, в клубах пыли раздались вопли.

– Что и требовалось доказать, – передернул Исаев затвор МГ и стал всаживать очередь за очередью. А с опушки леса, развернувшись в цепь и на ходу ведя огонь, к лесопилке рысили бойцы во главе с майором.

Когда, прихватив пулемет, Николай с овчаркой спустился вниз, все было кончено: среди бетонного крошева, посеченные осколками, валялись все шестеро.

– Да, капитан, ловко ты их, – утирая со лба пот, прохрипел майор. – Чувствуется хватка.

– Есть немного, – ответил Николай, аккуратно прислонив МГ к стенке.

– Получается, был наблюдатель? – взглянул на него Гулеватов.

– Получается.

– Товарищ, майор! – крикнул от дальнего угла сержант. – Здесь баба!

Обходя подплывающие кровью тела, они с Исаевым направились туда. У стены в черном мундире и галифе вверх лицом лежала молодая женщина с золотистыми волосами.

– Красивая сучка, – обернулся сержант. – А вон, рядом, не иначе генерал.

В метре от нее с разбитой головой и парабеллумом в руке скрючился немец с витыми погонами на плечах и дубовыми листьями в петлицах.

– Группенфюрер СС, по-нашему генерал-лейтенант, – подтвердил Исаев.

– Важная птица, – изрек комендант. – Значит так, Лесик. Его и всех остальных гадов обыскать, документы с оружием собрать. Пошли на свежий воздух, капитан.

Оба вышли.

Усевшись в тени на бревно, закурили. Рекс, устроившись рядом, стал выкусывать из хвоста репейники.

Вскоре бойцы принесли и брякнули рядом на траву три шмайсера, штурмовую винтовку, пистолеты в кобурах и две сумки с гранатами. А еще пухлый саквояж да несколько походных ранцев.

– Документов у них нет, только эта планшетка, – протянул сержант Гулеватову глянцевую, с тонким ремешком сумку.

– Тэкс, поглядим, – отстегнул клапан комендант.

Внутри имелись бритвенный прибор, компас, два, остро заточенных, в петельках карандаша и потертая на сгибах карта. Развернули. На ней от польского Катовице по лесам к чешскому Карлсбаду, шла тонкая, пунктиром, линия.

– Издалека пробирались, – хмыкнул майор. – Но почему именно туда?

– Думаю, хотели уйти в американскую зону оккупации, – чуть помедлил Николай. – Ну а там легализироваться[16] или сдаться.

– Открой-ка их вещи, – приказал Лесику Гулеватов.

Предположение Исаева оправдалось: в обшитых телячьей кожей ранцах обнаружилась мужская гражданская одежда, а в саквояже женская. А еще в них были два десятка золотых слитков с имперским клеймом в виде орла, хищно раскинувшего крылья.

– Да, матерые зверюги нам попались, капитан, – взвесил один на руке комендант.

Спустя короткое время, прихватив с собой трофеи, группа двигалась тем же путем обратно.

Вечером Исаев с Гулеватым, пили в его кабинете водку за погибших ребят, недолго переживших Победу. А когда закурили по очередному разу, в открытое, с запахами сирени окно, донеслась песня:

– чуть хрипло выводил под гармошку молодой голос.

– Тоскуют по России солдаты, – вздохнул майор. – Давай еще по одной, капитан. Чтобы живыми туда вернулись.

Глава 2

Неожиданная встреча. Старый долг

Ранним утром «Цундап» снова рокотал на восток, туда, где алела утренняя заря. По обочине проплывали леса с перелесками, луга и кое-где засаженные поля, за которыми изредка можно было разглядеть чешские деревеньки.

На прощание Гулеватов ознакомил Исаева с рапортом на имя коменданта Праги, в котором доносил о проведенной операции, особо отмечая в ней роль капитана.

– Да ладно, – отмахнулся Николай. – Я же уже вроде как запасник[17].

– Э, нет, – возразил майор. – Им будешь, когда станешь на учет в военном комиссариате. Так что тебе награда причитается. Немецкий генерал и двадцать килограммов золота это не хухры-мухры. А рапорт я сегодня же нарочным отправлю адресату.

Кроме того он приказал залить бак мотоцикла и притороченную сбоку канистру бензином, а еще снабдил капитана полным сидором[18] продуктов. Свои они с Рексом подъели по дороге. На прощание комендант обнял капитана, а овчарке пожал лапу.

Заблудиться Исаев не опасался, в багажнике коляски у него имелась карта с заранее проложенным маршрутом, а еще он сверялся с указателями, которых в Чехии было предостаточно. Те места, где он проезжал, от войны особо не пострадали. Дороги, часто асфальтные или булыжные, были целыми, хотя и в бомбовых воронках, значительных разрушений и пожарищ в окрестностях не наблюдалось.

В полдень мотоцикл остановились у опушенной вербами, широкой заводи, на другом берегу которой виднелось селение. Пока остывал мотор, Николай с Рексом искупались в теплой воде и, подкрепившись свиной тушенкой с хлебом и пупырчатыми огурцами, немного отдохнули в холодке.

– Ну что, двинем дальше? – потрепал капитан четвероного друга по холке.

– Гав! – басисто ответила овчарка и потрусила к «Цундапу».

К пяти вечера они подъезжали к окраине города Острава, где располагалась некая воинская часть. У двухэтажной серой казармы стояли несколько автомобилей, а по плацу маршировал с песней взвод солдат. «Не иначе из молодых», – подумал Исаев.

Миновав часть, в город он въезжать не стал, поскольку знал, что тот разрушен налетами союзной авиации. С ними, а точнее американцами, капитан встретился в Польше за год до исторического братания на Эльбе.

Тогда, после завершения недельного поиска и уничтожения боевки[19] аковцев[20] под Белостоком, его группа отдыхала в небольшой деревне. Перед утром в хату прибежали двое селян и сообщили, что над дальним лесом пролетал немецкий самолет, сбросивший парашютный десант.

– Большой? – натягивая сапоги, спросил Исаев.

– Та не, седем особ.

Захватив с собой одного из селян, знавшего лес, погрузились в полуторку и направились к тому месту. Лес был небольшой, его быстро прочесали, выйдя к болотцу, поросшему камышами, куда вели обнаруженные следы. Залегли.

– Дойчланд зольдатен, капитулирен! – приподнялся на локтях капитан.

Ответом были выстрелы.

Поскольку война шла к концу и в пленных особо не нуждались, решили закидать немцев гранатами, но не успели. Исчезнувший куда-то Рекс, вернулся, притащив в зубах кожаный летный шлем в кровяных пятнах. На его левом наушнике имелось клеймо «US ARMY».

– Твою мать, – выругался Исаев. – Так то ж союзники. Отставить гранаты!

Словно в подтверждении его слов из камышей снова прогремели выстрелы, и кто-то завопил:

– Фак ю!

– Мы русские! – крикнул в ответ Исаев.

Стрельба прекратилась.

– Раша? – недоверчиво переспросил тот же голос.

– Да! Я капитан советской армии.

Короче, разобрались.

А когда вернувшись в деревню, вместе пили бимбер[21], закусывая салом, выяснилось, что во время ночного налета на Берлин, «летающая крепость» американцев, отбомбившись, сбилась с курса, затем кончилось горючее и они вынуждены были оставить самолет. Потом случилось то, что случилось.

Вечером за летчиками из Белостока пришла штабная машина, а на прощание их командир, тот самый, что матерился на английском, подарил Исаеву серебряный портсигар. Со статуей Свободы на крышке и гравировкой внутри: «Captain McDowel».

Сбавив скорость, Николай повернул на тенистую улицу с высокими липами, застроенную каменными одноэтажными домами. Она была пустынной, навстречу по тротуару шла женщина с сумкой в руке, рядом с которой семенил мальчик лет четырех.

Внезапно из проулка выскочила стайка бродячих собак, и одна, рыча, вырвала сумку.

– А-а-а! – в ужасе закричал ребенок.

– Рекс, фас! – нажал на педаль тормоза капитан.

Овчарка, тенью вымахнув из коляски, вгрызлась в горло похитителя, остальные разбежались.

– Фу, – слез с сидения капитан. Рекс нехотя отпустил хрипящего пса, и тот, ковыляя, скрылся в переулке.

Исаев поднял сумку (в ней были две буханки хлеба), обернулся к женщине. Она стояла, прижав к себе мальца, бледная, с широко распахнутыми глазами. Ровесница Николаю, незнакомка была стройной и миловидной.

Капитан протянул ей сумку и спросил (он знал польский и немного чешский), у кого здесь можно остановиться на ночь. Женщина, поколебавшись, ответила:

– У меня.

После чего, взяв сынишку за руку, пошла вперед, а капитан, развернув мотоцикл с прыгнувшим в коляску Рексом, на малом ходу порулил сзади.

Вскоре чешка остановилась у дома с невысокими крашеными воротами, увитым плющом, и, щелкнув замком, вошла в калитку. Затем створки распахнулись, капитан въехал в мощенный плитняком двор с бетонным колодцем, за которым угадывался сад, заглушил двигатель. Кобель тут же выпрыгнул из коляски, обнюхивая незнакомое место, а капитан, открыл багажник и извлек оттуда кожаный баул. Затем поднялся вслед за хозяйкой на крыльцо и, чуть пригнувшись, исчез за дверью.

Изнутри дом, включавший прихожую, кухню и три комнаты, был обставлен старой, но добротной мебелью, внизу лежали половики, а на окнах белели занавески.

– Ваша комната здесь, – сказала хозяйка, пройдя в небольшую светелку.

– Сколько за постой? – вынул из кармана Николай тонкую пачку крон.

– Ничего, – тихо сказала она. – Вы нас защитили.

– Тогда я поделюсь с вами продуктами. Кстати, меня зовут Николай.

– Радка, – чуть улыбнулась женщина.

– А тебя боец как кличут? – присел офицер перед ее сыном.

Мальчик отвернулся и уткнулся в колени матери.

– Кристоф, – погладила она светловолосую головку.

Чуть позже, сняв гимнастерку с нательной рубахой, он мылся ледяной водой у колодца. Завершив моцион, утерся вафельным полотенцем, оделся, причесал волосы расческой, туго затянул ремень с кобурой. Потом снова открыл багажник, достал оттуда сидор и вместе с Рексом прошел в дом.

Там, остановившись у кухонного стола, за которым Радка чистила проросшую картошку, раздернул горловину сидора и поочередно выложил на крышку кирпич хлеба, две банки тушенки «второй фронт», несколько пачек пшенного концентрата, шмат завернутого в бумагу сала, цибик чая и пачку рафинада.

– Зачем так много? – высоко вскинула брови хозяйка.

– Берите, берите, вам пацана кормить надо.

Спустя еще час, Радка накрыла в зале стол, а Исаев, сходив в светелку, вернулся с обшитой войлоком флягой.

– Здесь ром. Выпьем для знакомства.

Рада подала два стакана. Себе капитан налил половину, ей четверть.

– Ну, чтобы больше не было войны! – протянул руку. Чокнулись. Николай выпил все, Радка тоже. Принялись за еду: жареную на сале картошку и гостинцы майора.

Не был забыт и Рекс, чавкавший на полу из миски вареную пшенку, политую свиным жиром.

Когда все поели, Кристоф слез со стула и что-то прошептал маме на ухо.

– Хочет погладить вашего пса, – сказала Радка. – Можно?

– А почему нет? – рассмеялся Николай. – Он у меня добрый. На-ка, дай ушастому сахарку, – вручил кубик рафинада мальчику. Тот взял, подошел к Рексу и открыл перед ним ладошку.

Пес аккуратно принял лакомство, схрупал, а потом лизнул человечка в щеку.

– Ну вот, считай, друзья, – взглянул на Радку Николай, и теперь рассмеялись оба.

Посидев еще немного, познакомились ближе.

Исаев сообщил, что демобилизовавшись, едет к родителям во Львов, а вот рассказ женщины оказался грустным. В сорок первом ее муж ушел на фронт, и спустя три года его убили на Восточном фронте. Осталась одна, с Кристофом. Была еще дочка, погибшая при бомбежке. В городе работы нет, живут на карточки.

Потом она принялась убирать со стола, а Исаев вышел, уселся на крыльцо и закурил папиросу. Небо хмурилось тучами, в саду шелестели листья.

Когда вернулся в дом, Кристоф уже спал, а Радка готовила ему постель в светелке. Затем, пожелав доброй ночи, вышла.

Сняв обмундирование и сунув «вальтер» под подушку, Исаев улегся в чистые, пахнувшие лавандой простыни, с удовольствием вытянул ноги. На таких за всю войну спать ему не приходилось.

За окном, в небе сверкнула молния, потом ударил гром, а когда его раскаты стихли, послышался шум дождя, ровный и монотонный.

«Грибной», – подумал Николай, смежив веки. Проснулся от горячих губ, закрывших рот – сбоку лежала Радка.

– Милуи те, – на секунду оторвалась, и они слились в объятиях. А когда опомнились, наступило утро.

– Сейчас приготовлю завтрак, – выскользнула из постели женщина, накинула легкий халат и исчезла.

Исаев тоже встал, потянулся, а потом оделся. Прихватив полотенце с туалетными принадлежностями, вышел на крыльцо. Воздух дышал свежестью, на листьях клена в палисаднике жемчугом блестели капли, по двору взапуски гоняли мальчик с собакой.

Когда завтракали на кухне драниками[22] со шкварками, запивая горячим чаем, хозяйка подняла на Исаева глаза:

– Может останешься?

– Прости, Радка, не могу, – отвел свои Николай.

Завтрак закончился в полном молчании, а когда женщина принялась мыть посуду, он, выкурив папиросу, вышел. На крыльце сидел мальчик и показывал овчарке гильзы от патронов. Та нюхала их, недовольно морща нос.

Взъерошив ему волосы, Николай спустился по ступенькам к мотоциклу, проверил давление в шинах, уровень масла в картере, покачал подвеску: все было в порядке.

– Кристоф, – обернулся к мальчику. – Передай маме, я сейчас вернусь. А ты оставайся здесь, – приказал Рексу.

Чуть позже он катил по улице в сторону города. Там выяснил у встретившегося патруля, где находится продпункт и вскоре стоял в очереди у окошка. Она была небольшой: юный младший лейтенант в новенькой форме (не иначе добирался из училища в часть), майор медслужбы и хмурый старшина с рукой на черной повязке.

Отоварив впереди стоящих, кладовщик выдал Исаеву продпаек, положенный в пути всем демобилизованным. А поскольку тот был офицер, помимо прочего выложил на прилавок две пачки печенья, три «Беломора» и бутылку водки с засургученной головкой. Полученное капитан сложил в брезентовую сумку, застегнул клапан и вернулся к «Цундапу». Вскоре тот снова въезжал во двор дома.

Когда Николай вошел в комнату, Радка, сидя на стуле у окна, штопала детскую рубашку.

– Это вам, – опустил рядом сумку. – Подкормишь сына. И еще вот, – положил на подоконник кроны. – Они мне теперь без надобности.

– Может, все-таки останешься? – отложив шитье, встала женщина, а затем, прижавшись к его груди, всхлипнула.

– Я же сказал, не могу, – погладил ее по плечам Исаев, достал из кармана фигурку Будды из оникса, величиной с орех, и протянул Кристофу, – держи на память.

В полдень, оставив позади Чехию, он подъезжал к Кракову, бывшей столице Польши.

Дорога с прилегавшей к нему местностью была изрыта воронками от бомб и артиллерийских снарядов, в кюветах тут и там ржавела немецкая техника, с заросших бурьяном полей наносило легким сладковатым запахом.

Мост через Вислу был взорван, в город Исаев добрался по понтонному. В отличие от разрушенной Варшавы, Краков был почти целым. Его древние замки, соборы и дворцы не пострадали, как и жилые кварталы.

По роду прежней службы Исаев знал, что, отступая, немцы готовили взрыв города, но им это не удалось, благодаря диверсионной группе НКВД, заброшенной туда незадолго до наступления советских войск.

Миновав окраину с оживленным движение транспорта и все еще возвращавшимися в Краков беженцами со скарбом, мотоцикл направился в сторону центра. Капитан собирался посмотреть местные достопримечательности, а затем пообедать где-нибудь в кафе или ресторане, которых, как оказалось, здесь открылось великое множество.

Деньги у него остались советские, полученные в финчасти – двадцать одна тысяча рублей новенькими купюрами выпуска 1944 года.

С вступлением советских войск на территорию Европы все расходы РККА покрывались за счет так называемых «военных денег», шедших в соотношении один к одному с местными. Причем интенданты со снабженцами, а также военнослужащие рассчитывались ими и с населением.

Экскурсию решил начать с господствующего над местностью Вевельского замка, древней резиденции польских королей. Вскоре мотоцикл стрекотал вверх, по не менее древним улицам. Народу здесь было меньше, а транспорта вообще не наблюдалось.

Объехав по периметру грандиозное строение с крепостными стенами, дворцом и высокой, с часами башней, Исаев остановил «Цундап» на обширной, мощенной гранитом площадке, откуда открывался вид на Вислу, широкую в этом месте и полноводную. У берега, под замком, стоял десяток советских бронекатеров с трепетавшими на флагштоках вымпелами, по фарватеру проходила баржа.

– Да, хорошо жили короли, – немного прогулявшись с овчаркой у исторического памятника, сказал капитан. – Умирать не надо.

Обозрев город сверху, определил еще достопримечательность: широкую, с архитектурными формами площадь.

– А ну-ка, Рекс, двинем туда, – направился к мотоциклу.

Когда, спустившись вниз, подъехали, площадь оказалась много больше. Она была квадратной, находилась в окружении средневековых зданий и костелов, с арочными торговыми рядами в центре, где кипел людской муравейник.

Останавливаться на площади капитан не стал – не любил шума и многолюдности, неспешно покатили дальше. Посмотрев еще несколько объектов, в том числе бьющий у одного из дворцов фонтан, решили подкрепиться. Для чего немного проехали по бульвару и остановились у здания с лепниной на фронтоне и большими окнами. На двери первого этажа висела вывеска «Restauracja».

«А почему нет?» – подумал Николай. Как-никак победитель.

Остановив железного коня в тени отцветшего каштана, он заглушил двигатель, слез с седла, одернул гимнастерку и поправил кобуру, после чего, сказав выпрыгнувшей овчарке «Охраняй», пошагал к двери заведения.

Внутри оно впечатляло интерьером, просторным, со шторами на окнах залом, хрустальными люстрами на потолке, а еще музыкой, льющейся с небольшой эстрады – старый, в потертом костюме скрипач исполнял полонез Огинского. За столиками тут и там сидели военные, с женщинами и без, в воздухе синел табачный дым, пахло духами.

Заняв столик у стены с окнами, Николай снял фуражку, положил ее на свободный стул, и тут же рядом возник официант, изогнувшийся:

– Цо пан бажает?

– Горячего борща, что-нибудь из мяса да грамм триста водки.

– Маем журек, бигос и зубровку.

– Пойдет, – согласился капитан. – Да, вот еще что, принеси мне еды для собаки.

– Не разумем? – вскинул брови поляк.

– Какой-нибудь колбасы и хлеба.

– Добже, – умчался.

Вскоре вернулся с бумажным пакетом. Там лежал круг ливерной колбасы и четверть пшеничного каравая.

– Так, я на пару минут выйду, – Николай взял пакет, – а ты неси остальное.

Рекс, грустно лежавший у мотоцикла, при виде хозяина оживился.

– Вот, подкрепись и ты, – выложил тот на траву гостинцы.

Овчарка, вскочив, начала с колбасы, довольно пуская слюни.

Когда Исаев вернулся, на столе исходил паром душистый мясной борщ, стояла изрядная порция бигоса и отливал янтарем графинчик.

Наполнив рюмку, капитан опрокинул ее в рот, взял из розетки тонкий ломтик хлеба, намазал горчицей и стал с аппетитом есть, одновременно по привычке наблюдая, что делается вокруг.

А вокруг царило веселье, что было понятно: кончилась война, наступил долгожданный мир. Через столик от капитана, сидели три офицера-артиллериста в такой же, как у него, полевой форме; напротив, у другой стены – подполковник в габардиновом кителе с молодой полькой, чуть дальше военные моряки, а также еще несколько компаний. С женщинами и без них. Время от времени доносился смех, теперь скрипка играла что-то веселое и задорное.

Съев все и опустошив графинчик, Николай махнул рукой официанту и расплатился, отсчитав несколько новеньких купюр. А еще дал червонец на чай, от кого-то слышал, что так полагается. Потом, откинувшись на спинку стула, вынул портсигар, щелкнул крышкой и закурил, слушая очередную мелодию.

Звякнул колокольчик на входной двери, в зал вошла группа польских офицеров, при параде и изрядно навеселе.

Пройдя вперед, уселась напротив артиллеристов. Спустя несколько минут стол «жовнежей»[23] ломился от выпивки и закусок. Приказав официанту убрать рюмки, стали пить из стаканов. А потом, стуча кулаками по столу и заглушая мелодию скрипки, заорали:

Один из артиллеристов (старший лейтенант) попросил союзников вести себя тише, после чего к нему нетвердо прошагал польский майор. Встав в двух шагах, выхватил их кобуры парабеллум и выстрелил тому в голову – промазал. Очередной раз не успел.

Старлей, с побелевшими от бешенства глазами, вырвал оружие и рубанул им поляка в лоб. Тот, обливаясь кровью, повалился спиной на пол. В зале раздались женские вопли и визг, назревал скандал, вскоре появился комендантский патруль, попытавшийся задержать артиллеристов.

Но, как говорится, не судьба. Тот же старший лейтенант, держа их на прицеле, потребовал пропустить (блюстители устава отступили), и все трое выскочили в двери. За окнами процокали быстрые шаги, а потом стихли.

– М-да, не хилые ребята – пожевал мундштук погасшей папиросы Исаев, бесстрастно наблюдавший драму. К полякам он относился неоднозначно, к чему имелись причины.

Когда наши войска вошли на территорию бывшей Речи Посполитой, часть ее сынов, из Армии Крайовой, находившихся в подполье, стали совершать на освобожденной территории диверсии, а также убийства советских офицеров и солдат. Несколько таких боевок капитан уничтожил лично, когда служил в СМЕРШЕ.

Армия Людова, сформированная в 1944-м году, при поддержке Москвы, тоже не впечатляла. Опыта ведения боевых действия она не имела, да и храбростью не отличалась. Местное население встречало освободителей тоже не особо приветливо. Так что случившееся в ресторане Николая не удивило. Видел много хлеще.

Когда в начале августа 41-го они вышли лесами к своим, то сразу же влились в отступавшие к Киеву части. Двигались всю ночь, по дорогам и бездорожью. В слитной людской массе вперемешку двигались танки, орудия и повозки, а над ними, тяжело сотрясая воздух, в небе плыли волна за волной следующие на восток армады немецких бомбардировщиков.

На западе не утихала бой, от тяжелых ударов вздрагивала земля. К переправе вышли на исходе ночи. Она была наведена из понтонов и вся запружена отступающими войсками.

В этот предутренний час, когда с минуты на минуту могли возобновиться налеты немецкой авиации, все отступающие войска старались как можно быстрее преодолеть водную преграду и укрыться в лесах на восточном берегу.

На подходе к переправе скопилось огромное количество техники и людей, среди которых царили хаос и неразбериха. Временами эта масса начинала движение, понемногу втягиваясь на мост, затем оно стопорилось и снова возобновлялось. Все перемещения колонн и разрозненно отступающих групп сопровождались ревом моторов, ржанием лошадей, звуками команд и густым матом.

Когда бойцы, с которыми следовали пограничники, подошли к переправе, движение на ней вновь прекратилось. На середине моста стояли две закопченные «тридцатьчетверки», в двигателе одной из которых копались несколько танкистов в замасленных комбинезонах.

По виду машин можно было со стопроцентной уверенностью заключить, что они недавно вышли из боя и находились не в лучшем состоянии. С правой стороны танки обтекали матерящиеся пехотинцы, для движения же орудий, грузовых автомашин и повозок оставшейся ширины понтона явно не хватало.

Уже через несколько минут к танкам подбежали несколько офицеров, требуя немедленно освободить проезд. Между ними и экипажами начался бурный диалог, который был прерван звуками раздавшегося за спинами автомобильного клаксона.

Непрерывно сигналя, к месту затора подвигалась запыленная «эмка», в которой находился какой-то крупный военный чин в хромовой куртке с охраной – капитаном и двумя автоматчиками. В нескольких метрах от «тридцатьчетверок» автомобиль остановился, а незнакомый командир в сопровождении капитана подошел к экипажу и хрипло рявкнул:

– Старший, ко мне!

Один из танкистов подбежал и, приложив руку к шлемофону доложил:

– Командир второй роты сорок третьего танкового полка лейтенант Краснов!

– Почему, мать твою, стопоришь ход переправы?! Немедленно убрать машины!

– Товарищ генерал, поломка в двигателе практически устранена. Через пять минут начну движение!

– Никаких пяти минут, приказываю сбросить поврежденный танк с переправы. Выполнять!!!

– Виноват, у меня приказ своего командования, вывести технику на…

Договорить он не успел. Хлопнул выстрел, и танкист стал оседать на настил понтона. В руке генерала дымился пистолет.

– Немедленно сбросить машину с переправы! – приказал он застывшему у танка экипажу, сел в «эмку», и та, набирая скорость, понеслась в сторону правого берега.

Несколько мгновений люди в комбинезонах молча смотрели на своего мертвого командира, затем старший из них что-то бросил остальным, те быстро втащили тело в танк и сами скрылись в люках. Еще через секунду взревел двигатель и, сдав назад, бронированная махина сбросила своего поврежденного собрата с моста. Затем башня тридцатьчетверки слегка развернулась, орудийный ствол пошел вниз и уставился на въезжающую на противоположный берег «эмку».

Оглушительно грохнуло, и на месте автомобиля взметнулся разрыв, в разные стороны полетели колеса. А танк, взвыв мотором, залязгал по настилу на восток. Переправа возобновилась…

Выйдя из ресторана, капитан надел на голову фуражку и направился к мотоциклу, а когда стал его заводить, услышал за спиной, со стороны бульвара громкий крик:

– Никола!

Обернулся. К нему спешил польский поручик.

– Янек? Живой? – широко раскрыл глаза, и они обнялись.

В ночь начала войны Ян Новак, близкий друг Исаева, еще с двумя пограничниками находился в секрете[24]. Когда заставу подняли «в ружье», и она, приняв бой, полегла – исчез. Николай считал, что сержант погиб. А он вот, целый и здоровый.

– Ты как здесь? Да еще в польской форме, – держа за плечи, разглядывал он товарища.

– Долгий разговор, – махнул тот рукой. – Вот так встреча! А собачка, гляжу, вроде как Рекс, – кивнул на овчарку.

– Того убили еще под Бугом, – ответил капитан. – Но этот не хуже.

Словно в подтверждение его слов, кобель дважды басовито гавкнул.

– Ну, так что? Давай обмоем встречу, – лучился радостью Новак. – Знаю тут одно хорошее место. Вскоре мотоцикл с сидевшим сзади новым пассажиром откатил от сквера.

«Хорошее место» оказалось уютной пивной в старой части города, имевшей открытую террасу с видом на Вислу. Судя по всему, Новака здесь хорошо знали, и вскоре друзья, хлопнув за встречу по рюмке водки, под скворчащие колбаски потягивали золотистый пильзнер, закусывая орешками.

– Значит, желаешь знать, как я здесь и почему? – заказал поручик по второй кружке. – Тогда слушай… Если помнишь, в ту ночь со мной в секрете были Паша Золотов и Сергей Швачка. У меня «дегтярь»[25], ребята с винтовками. Лежим, значит, у реки, наблюдаем, соловьев слушаем.

Под утро со стороны запада гул самолетов. Идут на большой высоте на восток, целыми косяками. Серега говорит: «Это, братцы, война». А я ему: «Молчи, дурак», хотя и сам так думаю. От одного отделились несколько, слышим, в той стороне, где застава – взрывы. А с другого берега из тумана появились надувные лодки с солдатами. Насчитали полтора десятка. Как только достигли середины, я приказал «Огонь!» – половину расстреляли. Потом еще и еще, у меня даже ствол раскалился. А затем по нам ударили из минометов, второй серией накрыли. Очухался, в ушах звон, слева Сергей, посеченный осколками – справа, без головы, Пашка. Поднял глаза, а там ствол винтовки в лоб – ауфштейн! Кое-как встал – рядом чужой солдат в каске. Скалит зубы и толкает прикладом – форвертс! Спустя полчаса у развалин заставы таких, как я, построили человек пятнадцать, все в исподнем и пыли, видно, камнями завалило. Среди них политрук Куперман с разбитыми очками. Вперед вышел офицер и в него пальцем: «Юде?» Тот в ответ: «Я коммунист, а ты пошел на х…» Политрука тут же вытащили из строя, поставили напротив и расстреляли. А один солдат, с галуном на воротнике, подошел, расстегнул штаны и помочился на тело. Офицер захлопал в ладоши – браво, другие немцы хохотали.

– Твари, – потемнел лицом Исаев.

– Слушай дальше, – продолжал Ян. – Короче, попал я в лагерь для военнопленных под Тернополем. Кормили раз в сутки баландой из жмыха, а еще водили на работы: закапывать расстрелянных евреев из местного населения. К осени половина из нас отдала Богу душу. Оставшихся погрузили в вагоны и отправили в польский Хелм[26], откуда спустя год мне удалось бежать. В лесу наткнулся на польских партизан, а в сорок четвертом вступил в армию Людову. Теперь поручик, командую ротой.

– Да, досталось тебе, – нахмурился Исаев. – А почему не вернулся на Родину?

– Не иначе зов крови, – улыбнулся Новак, – ты же знаешь, я по отцу поляк. А если серьезно – побоялся.

– Чего?

– Оказаться снова в лагерях, только теперь наших. Помнишь приказ Сталина, объявивший сдавшихся в плен изменниками Родины и призывавший уничтожать их всеми средствами, а семьи репрессировать? Его зачитывали нам на плацу в Хелме.

– Был такой, помню. Но ведь ты не сдавался, вел бой до последнего.

– А чем я теперь это докажу? – навалился локтями на стол Ян.

Николай молчал. Сказать было нечего.

– Ладно, не будем больше о плохом, – закурил поручик сигарету. – У тебя-то как дела? Насколько понял, еще служишь?

– Да нет, брат, – ответил Николай. – Демобилизовался, следую на Родину, во Львов.

– Родители как, живы?

– А вот этого не знаю. Когда город освободили, отправил им несколько писем, но ответа не получил.

– Ясно. А где собираешься ночевать? На ночь выезжать опасно.

– Что-нибудь придумаю.

– А чего думать! Давай у меня. Есть жилплощадь.

– Не стесню?

– Обижаешь, – рассмеялся Новак. – Я пока холостяк и жениться не собираюсь.

Вскоре мотоцикл стрекотал дальше.

Квартира поручика оказалась в пригороде, в небольшом доме, рядом с частью, где он служил. Заехали во двор.

– Дзен добри, пан Новак – певуче сказала из соседнего молодая полька, стиравшая белье в корыте.

– Добри, – ответил тот, отпирая ключом дверь, – заходи, Коля, располагайся.

Внутри было чисто прибрано и уютно.

– Послушай, – сказал бывший пограничник. – А давай снимемся на память? Тут неподалеку фотография.

– Можно, – кивнул Николай. – У меня за всю войну ни одного снимка.

– А кроме хэбэ[27] у тебя что-нибудь есть? – продолжил Ян. – Хотелось, чтобы выглядели мы на все сто.

– Имеется, – тряхнул чубом капитан, после чего вышел и вернулся