Новое рабство

Предисловие

Советский Узбекистан. Хлопок. Слова, рисующие в воображении знойные поля и вереницы тружеников. Но что скрывается за этой хрестоматийной картинкой? Что мы знаем о подлинной истории «белого золота»?

Наверняка многим знакомы лишь парадные лозунги той эпохи: «Хлопок – белое золото!», «Больше хлопка – богаче страна!». Но кто задумывался о цене, заплаченной за этот советский символ достатка? Кто пытался проникнуть за кулисы триумфальных реляций, чтобы увидеть истинное лицо хлопковой страды?

Я, свидетель и участник тех событий, хочу рассказать о подлинной жизни хлопкоробов. Сорвать завесу с того, что тщательно скрывалось за фасадом помпезных лозунгов.

Все, о чем пойдет речь, – не вымысел. Мои герои – реальные люди, лишь с измененными именами. Я стремился показать читателю неприглядную правду о производстве хлопка для советской державы. Поведать о тех тяготах и лишениях, что выпали на долю студентов, согнанных на уборку «белого золота». Рассказать об их отчаянных попытках изменить несправедливость, отстоять человеческое достоинство в нечеловеческих условиях. И о том, на какой риск они шли, чтобы выжить в той беспросветной реальности.

Когда я поделился с одним знакомым своим замыслом написать книгу о студенческой «хлопковой эпопее», он скептически усмехнулся:

«Да что там описывать? Разве что бытовые неудобства…»

Надеюсь, мне удалось рассказать не только об этом.

Тем, кто сам прошел через горнило хлопковой страды в студенческие годы, я уверен, будет увлекательно снова пережить те незабываемые моменты из юности, когда солнце грело особенно ярко.

Глава 1. Отправка на сельскохозяйственные работы      

Сентябрьское утро, закутавшее Ташкент начала восьмидесятых в пелену облаков, уже пробудило город к жизни. Трамвай номер двадцать пять, словно старый, потрепанный жизнью корабль, медленно покачивался на рельсах, прокладывая себе путь сквозь сонную тишину. Его колеса, то глухо вздыхая на поворотах, то убаюкивающе стуча, задавали свой монотонный ритм, словно пытаясь настроить на него души пассажиров. Из Юнус-Абада, словно из дальней гавани, он двигался в сердце города, увозя туда с собой клубок мыслей, забот и надежд своих пассажиров.

Внутри трамвая царила тишина – не давящая, а обволакивающая, словно старое одеяло. Ее изредка нарушали шелест газет, сдержанное покашливание или приглушенный шепот семейной пары, обсуждающей планы на неделю. Люди в будничной, неприметной одежде казались пленниками собственных дум и тихой отрешенности.

Прильнув к стеклу, они ловили в мелькании улиц и домов ускользающие знаки, словно пытаясь прочесть в них тайные письмена судьбы. Кто-то, закрыв глаза, на мгновение проваливался в зыбкую дрему. Некоторые украдкой посматривали на часы, опасаясь опоздать на работу. Для них время стало самым ценным ресурсом.

Но трамвай неумолимо продолжал свой путь, словно связывая своих пассажиров невидимой нитью общей судьбы, делая их частью чего-то большего, чем просто отдельные, обособленные жизни.

В этом трамвае, на этом маршруте, всегда рождалась атмосфера особого тепла, когда за рулем был Карим. Его широкая, обезоруживающая улыбка, добрые, лучистые глаза и мягкий, ласкающий слух акцент сразу расположили к себе сердца и симпатии пассажиров. И дело было не только во внешности – его истинный дар заключался в умении превращать каждый рейс в незабываемое представление.

Стоило дверям трамвая закрыться, как салон наполнялся его заразительным, бодрым голосом:

– Салам, товарищи! Водитель Карим оченно большая радость говорить вам – здравствуй! Ташкентское время сейчаса около… вот-вот восемь часа утра. Сегодня я хотеть поднять ваша настроения! Погода днем будет савсема другой. Не нада бояться утро туман, он скора уходить, иншалла!

В этот момент даже самые невыспавшиеся и угрюмые пассажиры не могли сдержать улыбки, словно утреннее солнце пробилось сквозь серые тучи. Все жаждали продолжения этого маленького чуда.

– Другой новость будет сделать все улыбка, – громко продолжал Карим. – Я обещай солнце и теплый пагода. Карим никогда не обманывать!

И пусть его прогнозы не всегда совпадали с реальностью метеорологов, это никого не смущало. Пассажиры знали: даже если за окном бушует ливень, день начнется с солнечного тепла Карима.

Каждый рейс он щедро наполнял историями, искусно переплетая вымысел и правду. Даже о дорожных пробках он рассказывал так, что они превращались в захватывающую восточную сказку.

А еще он пел. Чаще всего – узбекские народные песни, мелодии, сотканные из воспоминаний детства. Однажды женщина на заднем сиденье вдруг заплакала. На вопросительный взгляд соседки она прошептала:

– Эту песню пел мой дедушка… Я не слышала ее уже тридцать лет…

В его трамвае витала атмосфера сердечного тепла и искренней доброты. Люди забывали о повседневной суете, обменивались улыбками и начинали день с легким сердцем. Порой тихий смех перерастал в дружный хохот, объединяя случайных попутчиков.

Карим был настоящим артистом жизни, щедро дарящим радость простым людям. Каждый пассажир предвкушал его рейс, чтобы хоть ненадолго погрузиться в мир его искрометного юмора и безграничной доброты.

Карима любили все. Он делал нечто большее, чем просто выполнял свою работу. Своей душевной теплотой и неподдельной искренностью он напоминал людям, что жизнь – это не только бесконечная гонка за успехом, но и радость, спрятанная в самых простых вещах.

И действительно, в мире, полном стрессов и тревог, Карим и его трамвай становились маленьким оазисом тепла и душевного покоя. Люди, выходя из его трамвая, приближались не только к своим делам, но и друг к другу, объединенные общей радостью и верой в добро.

Это был не просто транспорт, а передвижной островок веселья, где пассажиры, зараженные неугасающим оптимизмом водителя, сходили на берег реальности с улыбкой, а порой и с искренним смехом, унося с собой частичку его светлой энергии.

Рассветное солнце только коснулось крыш Ташкента, а трамвай, ведомый добродушным и жизнерадостным Каримом, уже был набит людьми. На задней площадке, словно три тени, держались особняком трое юношей. Они тоже не могли устоять, чтобы не улыбаться искрометным шуткам, которыми Карим щедро одаривал пассажиров.

Одетые небогато, но опрятно, в видавшие виды куртки и грубые кирзовые сапоги, они выделялись из толпы. Рядом на полу громоздились объемистые тюки и тяжелые сумки, набитые чем-то до отказа. Неискушенный путник, бросив на них взгляд, мог бы принять их за неприкаянных бездомных скитальцев.

Однако ташкентцы, привыкшие к подобным осенним приметам, легко распознавали в них студентов, которые отправлялись на хлопковую кампанию. Это была священная обязанность каждого молодого патриота. В их глазах читалось понимание и доброе отношение. Многие из пассажиров сами когда-то прошли через это горнило, зная не понаслышке о тяготах и скромных радостях хлопкового поля.

– Ну и подфартило же нам с сигаретами в этом году! – восторженно воскликнул Жора, обращаясь к Антону и Денису.

– Это точно, халява нежданная! – поддержал Антон. – Если бы не отправили нас на табачку, пришлось бы кровные тратить.

Стоящая рядом девушка, с милой строгостью в глазах, не удержалась от замечания:

– Минздрав предупреждает: курение опасно для вашего здоровья.

Всего несколько дней назад институтское начальство отправило их, группу студентов, на уборку строительного мусора в новом цеху Ташкентской табачной фабрики имени Джахон Абидовой. После завершения работ, на пути к проходной, их взору открылась гора табака, прикрытая навесом. Там были изрядно помятые сигареты, но попадались и целые. Девчонки и некурящие ребята, спокойно пройдя мимо этого «сокровища», поспешили домой. А вот заядлые курильщики остались на «золотой прииск». Они тщательно перебирали сигареты, выискивая заветные «Интер», «Ту-134» и прочие престижные марки.

Жора, Антон и Денис, истинные гурманы табачного дыма, не могли упустить такой шанс. Час, проведенный на свежем воздухе, не только оздоровил их, но и обеспечил запасом курева на месяца вперед. Они позже на хлопке щедро делились своим богатством с товарищами, которые тоже не отказывались от бесплатной сигаретки.

Эта история быстро стала популярной среди студентов и превратилась в легенду, подтверждая старую истину: удача улыбается тем, кто готов к неожиданным сюрпризам.

– Как же глупо мы тогда перебирали эти сигареты, выискивая лучшие сорта! – с легкой досадой произнес Жора. – Если бы выбрали сигареты всех марок, то успели бы больше набрать курева.

– И хорошо еще, что работники с фабрики, проходившие мимо, сжалились над нами и посоветовали не мучиться, а брать любые сигареты, мол, все из одного табака сделаны. Неужели это правда? – с сомнением протянул Денис.

Тоша, как всегда невозмутимый, лишь пожал плечами.

– Конечно, правда! Это же Узбекистан! – убежденно заявил он.

Антон Абакумов, самый старший из троицы неразлучных друзей, пользовался среди студентов некоторым авторитетом, закаленным армейской службой. Подтянутый, жилистый, с серьезными чертами лица и прямыми русыми волосами, он всегда держался сдержанно и уверенно.

Родился Антон на берегу ласкового Каспия, в тихом городке, где терпкий аромат нефти причудливо сплетался со свежим морским бризом. С детства зачарованный, он наблюдал за грациозными теплоходами и неповоротливыми танкерами, скользящими по лазурной глади. После школы поступил на вечернее отделение нефтехимического института, не желая покидать родные пенаты. Днем, постигая азы профессии, он трудился на нефтеперерабатывающем заводе, набираясь практического опыта.

Затем грянула армия. Два года в Волгограде, в старинных «Красных казармах», недалеко от Мамаева кургана, стали для Антона настоящим испытанием воли и духа. Монументальная Родина-мать, словно живая, день и ночь взирала на него, вселяя в душу патриотизм. Армейская муштра, строгий распорядок, преодоление физических и психологических преград – все это ковало его характер, делая сильнее и выносливее.

После демобилизации парень вернулся на родной завод, к привычной работе. Но однажды, оказавшись в зоне повышенной концентрации газов, он внезапно почувствовал удушающую слабость и потерял сознание. Лишь чудом, благодаря своевременной помощи, избежал трагедии.

Этот случай стал для него серьезным предупреждением. Он понял, что работа на заводе – это постоянный риск здоровью, а может даже и игра со смертью. Возможно, сегодня его спасло бесплатное молоко, выдаваемое за вредность производства. Но кто даст гарантию, что так будет всегда?

Вернувшись домой, Антон поделился своими опасениями с матерью и старшей сестрой. После долгого совещания они пришли к единодушному выводу: ему необходимо сменить профессию, найти занятие, которое не будет угрожать его здоровью. И выбор пал на институт связи в далеком Ташкенте.

Решив окончательно для себя вопрос, Антон подал документы и успешно поступил на очное отделение. Так начался новый этап в его жизни, полный надежд и возможностей. Он с головой окунулся в захватывающий мир современных технологий связи, впитывая знания, которые, как он верил, помогут ему найти интересную, а главное безопасную работу.

Денис Богатырев появился на свет в том же прибрежном городке, где и Антон. Но судьба сложилась иначе: миновала его чаша суровой солдатской жизни, возможно, оттого потом он долго грезил офицерскими погонами.

После школы, освоив водительское ремесло в ДОСААФ, год крутил баранку грузовика с кунгом при местной санэпидемстанции, исполняя свой долг с усердием и прилежанием.

Внешне – ростом был, как и Антон, но крепче сложен, более мускулистый. Вороные пряди волос окаймляли лицо, а аккуратные усики того же цвета добавляли ему солидности. В характере – невозмутимость и спокойствие, во взгляде – серьезность и рассудительность, говорящие о внутренней силе.

В общении держался уверенно и достойно, вызывая невольное уважение. Каждое слово – взвешенно, каждый поступок – обдуман. И хотя жизнь не усыпала его путь розами, Денис сохранял оптимизм и непоколебимую веру в светлое будущее.

Георгий Боровой, приземистый крепыш с лукавой искрой в глазах, обладал невероятным магнетическим обаянием, перед которым отступали любые предубеждения. Он умел, как никто другой, смаковать простые житейские радости, заражая окружающих своим неподдельным оптимизмом. Из троих друзей он был самым общительным и жизнерадостным. Его заразительный смех и добродушный нрав делали его душой компании. Однако за этой открытостью скрывалась ранимость. Парень очень ценил мнение окружающих о себе, и малейшая критика могла ранить его до глубины души.

Широкое, открытое лицо обрамляла копна густых каштановых волос, непокорные волны которых выдавали в нем неуемного жизнелюба. Жорик, как любовно звали его друзья, был сыном степей Северного Казахстана. После школы, по направлению родного совхоза, он отправился грызть гранит электротехники в институте связи. Истинной его страстью было радиолюбительство – он готов был раствориться в облаке паяльного дыма, часами колдуя над схемами и деталями, превращая скромную комнату в алхимическую лабораторию, где из хаоса рождались послушные радиоприборы.

Трое молодых однокурсников нашли приют в юнусабадской квартире тети Анны, вдовы, чье сердце хранило незаживающую рану. Ее мир рухнул в тот злополучный день, когда неизвестный автомобиль оборвал жизнь ее мужа, прапорщика, прямо на глазах у их маленького сына. С тех пор тень трагедии окутала их дом, погрузив в беспросветную печаль.

Чтобы хоть как-то рассеять сгустившийся мрак, Анна решилась сдать комнату троим студентам. Просторная четырехкомнатная квартира позволяла ей это, не нарушая привычного уклада жизни.

Студенты, чуткие к горю хозяйки, старались быть аккуратными и уважительными по отношению к ней. Они понимали, что в душе Анны бушует неутихающая тоска, и не хотели тревожить ее покой лишними заботами.

Вечерами, в тихом свете настольной лампы, они собирались в гостиной вместе с Анной и ее сыном. Смотрели телевизор, делились новостями, стараясь согреть этот дом теплом дружеского общения. Их присутствие, словно робкий луч солнца, постепенно проникало сквозь завесу скорби, возвращая краски жизни в этот дом.

Студенты, своей ненавязчивой заботой и искренним участием, помогли Анне почувствовать себя менее одинокой в этом мире. А ее сын, видя их добрые улыбки и искренний интерес, снова начал робко улыбаться, словно подснежник, пробивающийся сквозь снег.

Время неумолимо шло вперед, постепенно залечивая рану и принося с собой слабые проблески надежды. Анна находила в себе силы работать и растить сына, а студенты стали для нее настоящей семьей, опорой в трудную минуту. Они научили ее вновь радоваться простым вещам, ценить каждое мгновение и верить в то, что впереди еще будут светлые дни.

Между собой ребята жили душа в душу. Утром до занятий в институте и днем после них они утоляли голод в студенческой столовой, а вечером вместе готовили ужин на кухне. У них была общая касса – неиссякаемый источник, куда каждый вносил по десять рублей. И как только казна пустела, они тут же пополняли ее той же суммой, чтобы вновь использовать ее для общих нужд.

Сейчас, в трамвае, ребята казались румяными и округлившимися, словно лето щедро одарило их пухлыми щеками и гладкими боками. Вернувшись из родительских гнезд, где их баловали заботливые мамы, они несли на себе отпечаток домашних пирогов и разносолов. Но эта приятная полнота, как первый иней, обещала быстро растаять под лучами осеннего солнца.

Впереди их ждала хлопковая страда, любовно прозванная всеми студентами «хлопком», где нелегкая работа быстро сжигала накопленные за время каникул калории.

Тяжкий труд закалял их тела и дух. Вместе, с шутками и смехом, они превращали серые будни в увлекательные приключения.

– Знаешь, Антон, – задумчиво протянул Денис, – мы с тобой, кажется, обрели талант парикмахеров-самоучек. Подстригли друг друга, как будто вышли из-под руки одного мастера! Правда, немного коротковато, но зато до конца «хлопка» не успеем щегольнуть шевелюрой а-ля «африканский лев».

– Точно подмечено, – ответил товарищ, нежно поглаживая свою аскетичную прическу.

Затем Антон внимательно посмотрел на Дениса и произнес:

– Еще раз прошу тебя, Дениска, не ввязывайся в авантюры с «летучими голландцами», как в прошлом году. Как тебя угораздило впутаться в эту историю?

Воспоминания о «летучих голландцах» отзывались неприятным холодком в душе, но избежать их было невозможно. Эхо прошлогодних событий еще бродило в памяти.

Год назад им не повезло с бригадиром – преподавателем, в котором до времени дремал дух авантюризма. Он сколотил из шести крепких парней команду, прозванную «летучими голландцами». Ночами они рыскали в поисках бесхозных хирманов – временного складирования большой кучи хлопка на земле.

Часто случалось, что другие бригады, будь то студенты, колхозники или даже школьники, из-за нехватки тележек не успевали увезти весь собранный урожай на заготпункт, оставляя часть хлопка на проселочной дороге возле поля. Наутро за ним приезжал тракторист с пустыми тележками, в которые собравшая этот хлопок бригада и загружала его.

Но ночью этот бесхозный хлопок становился добычей тех самых «летучих голландцев». За несколько рейсов они перетаскивали «белое золото», пряча его в укромное место, а утром, как ни в чем не бывало, загружали в свои тележки. Днем летуны отсыпались в кошаре, в так называемом студенческом бараке. Таким образом, каждый из них выдавал бригаде показатели, недостижимые для обычных смертных. Затем вес украденного хлопка делился поровну на всех членов бригады и прибавлялся к реально собранному. Это позволяло выводить всю бригаду на первые места в социалистическом соревновании. Бригадиру – хвала и почет.

Такое ночное воровство хлопка в Узбекистане прозвали «бомбежкой».

Но сколько веревочке ни виться… Однажды ночью воришки попали в засаду и чудом унесли ноги, но Денис, как назло, засветил свое лицо. Потом ему пришлось скрываться от бдительных глаз правоохранительных органов и свидетелей, видевших его физиономию.

– Да ладно тебе вспоминать! – отмахнулся Денис. – Все же обошлось тогда.

Разговор трех товарищей прервался, когда трамвай, звякнув колокольчиком, подкатил к знакомой остановке возле родного института. Сердобольные попутчики помогли им выгрузить вещи, и ребята, навьюченные тюками словно бурлаки, неспешно двинулись к веренице автобусов, до которых оставалось пройти добрую сотню, другую шагов.

– Ну вот, уже втягиваемся в лямку! На хлопке тюки куда увесистее будут. Лиха беда начало, как говорится! То ли еще будет! – Жорик попытался заразить друзей своим притворным оптимизмом. – Вперед, с песней, навстречу трудовым свершениям!

– Да уж, точно! На хлопке будет похлеще! И не только это! Как вспомнишь прошлые сезоны, так мороз по коже, – отозвался Антон, не разделяя его энтузиазма. – С такими тяжестями и спину сорвать недолго…

И вот она – длинная колонна новеньких автобусов, выстроившихся в ряд, словно на парадном плацу. Блеск их лакированных боков слепил глаза в лучах утреннего солнца, превращая будничный день в феерию. В воздухе трепетало предвкушение дальней дороги, а сердца юных пассажиров отбивали нетерпеливую дробь навстречу грядущим приключениям. Оставалось лишь отыскать свой, заветный автобус, закрепленный за родной группой.

Вдруг, сквозь гомон толпы, прорезался зычный голос Абдуллина, неутомимого генератора оптимизма:

– Дружно ударим коробочкой хлопка по мировому империализму! Связистом можешь и не быть, но хлопкоробом быть обязан!

Его искрометный спич, пропитанный заразительной энергией, мгновенно подхватила развеселившаяся толпа.

«Значит, где-то там наша группа, героически штурмующая автобус своими пожитками,» – подумали друзья.

Несколько десятков шагов – и вот она, долгожданная встреча! Первые ласточки уже успели забросить свои тюки в утробу автобуса, формируя внушительные баррикады на задних сиденьях и полу.

С прибытием новых студентов росла и гора багажа, грозящая достать до самого потолка. Никто не приказывал складывать вещи именно так – то была неписаная традиция, передаваемая из поколения в поколение, от старшекурсников к следующему поколению студентов.

Впереди ждала долгая дорога до джизакских степей, и многие находили на этой мягкой горе укромное местечко для полуденной дремы, превращая утомительный путь в подобие комфортного путешествия.

В воздухе витал пьянящий аромат свободы, энтузиазма и беззаботного веселья. Смех, шутки и байки прошлых лет звенели в унисон с гитарными переборами, доносившимися почти из каждого автобуса.

– Ой, как же вы оба забавно выглядите! Одинаковые стрижки, как у близнецов! В одном барбершопе побывали? – лукаво поинтересовалась Ира, машинально потирая ладони о бедра. Эта привычка была ее визитной карточкой, маленькой причудой, добавлявшей колорита в общую картину.

– Точно, как братья-акробаты! – подхватила Алла.

– Нет, – многозначительно переглянувшись с Денисом, ответил Антон, – мастера у нас были разные.

– Да они сами себя стригут, – с улыбкой разоблачила их Лариса. – Разве не видно?

Антон не мог отвести взгляда от Ларисы, восхищаясь ее легким нравом и лучезарной красотой. Он ловил на себе ее взгляд, полный легкой иронии, и не понимал, почему не находит в себе смелости признаться ей в своих чувствах.

Возможно, дело было в том, что она сама не давала ему ни малейшего повода для ухаживания. А Антон никогда не умел и не любил навязываться.

Ира и Алла – сестры-двойняшки, но словно сотканные из разных нитей! Ни ростом, ни характером – два абсолютно разных мира. Даже память их плясала под свою мелодию. Ира хватала знания на лету, словно бабочка нектар, но стоило экзамену уйти в прошлое, как все выветривалось, словно утренний туман. У Аллы же информация усваивалась с трудом, прорастала сквозь тернии, но уж если что-то западало в память, то держалось там мертвой хваткой, словно корни старого дуба.

Антон с теплотой вспоминал тот семестр, когда судьба свела его с Ирой и Аллой в одну бригаду на получение допуска, выполнение и сдачу лабораторных работ по сопротивлению материалов. Их преподавательница, женщина строгая и непреклонная, требовала от студентов не зубрежки, а глубинного понимания предмета, прежде чем допустить до святая святых – практических занятий.

Втроем, за столом, усыпанным методичками, они корпели над каждой строчкой, пытаясь впитать в себя суть сопромата. Антон и Алла, скрупулезные и внимательные, препарировали текст, засыпали друг друга вопросами, перепроверяли формулы, словно алхимики, выверяющие рецепт философского камня. Ирина же казалась витающей в облаках, вечно отвлекалась на перешептывания с другими бригадами, то и дело срывалась с места, чтобы обменяться парой фраз с кем-нибудь из студентов.

Когда над ними нависла тень преподавательницы, готовой обрушить шквал вопросов, Антон и Алла почувствовали, как подступает легкая паника. Знали, читали, но слова ускользали, формулировки рассыпались в прах. И тут Ирина, словно Феникс, восстала из пепла рассеянности и, к изумлению всех, отвечала четко, уверенно, демонстрируя понимание материала.

Преподавательница была ошеломлена. Антон, потрясенный метаморфозой, не удержался от вопроса:

– Как ты все запомнила, если ни секунды не сидела спокойно?

Ирина лишь пожала плечами, словно не понимая его изумления:

– Ну, вы же читали! Я просто слушала.

Антон вдруг понял, что мозг Иры работает по каким-то неведомым законам. Он, словно магнитофонная лента, исправно записывал информацию, не утруждая себя анализом и осмыслением. Он восхищался этой феноменальной способностью, но в то же время, по опыту общения с ней, он прекрасно знал, что завтра она ничего не вспомнит из пройденного сегодня учебного материала.

Несмотря на все различия, сестры были неразлучны. Они поддерживали друг друга во всем, делили радости и печали, как два крыла одной птицы. Даже редкие ссоры не оставляли глубоких ран, быстро заживая под целительным бальзамом родственной любви. Ведь родственные души всегда найдут общий язык, даже если говорят на разных диалектах.

У колонны автобусов витала густая атмосфера прощания. Столичные студенты, окруженные родителями, внимали последним наставлениям, произносимым с тревогой и любовью:

– Это не ешь! А это – обязательно! Это надень! Жарко станет – сними! Ночью далеко не ходи! Спи хорошо! – и прочее, и прочее.

Эти слова, наполненные заботой и нежностью, смешивались с какофонией звуков: гулом толпы, объявлениями по громкой связи. И вот, наконец, в рупор прозвучала долгожданная команда:

– Всем по местам! Колонна отправляется!

Команда прозвучала как нельзя вовремя – начал накрапывать мелкий, противный дождик. Благодаря внушительному количеству автобусов, места хватило всем. И вот, словно гигантская гусеница, вереница транспорта медленно поползла вперед.

Провожающие и отъезжающие махали руками, что-то кричали, захлебываясь от нахлынувших эмоций. Возбуждение достигло апогея. Даже когда колонна прилично отъехала от города, чувства продолжали бушевать, словно морские волны. Вскоре от этих волн осталась только пена, а потом образовалась водная гладь.

«До скорой встречи, родной и прекрасный Ташкент! До скорой встречи! Жди нас, мы скоро вернемся!» – думал каждый студент, глядя на ускользающий силуэт любимого города.

Однако эта встреча могла и не состояться так скоро, как хотелось. Все зависело от выполнения плана Узбекистаном по сбору хлопка-сырца, спущенного сверху государством в размере шести миллионов тонн. План, как потом стало известно, завышенный на целый миллион, оказался непосильной ношей. Но тогда простой народ об этом еще не знал. Он свято верил в непогрешимость партии и правительства, в светлое будущее, которое вот-вот наступит.

Вскоре колонна миновала Юнус-Абад. Трое друзей на прощание помахали своему дому, точнее, той съемной квартире, где они делили на троих кров и студенческие радости. Далее вереница автобусов вырвалась на бетонку Джизакского тракта. Сколько же хлопка расстилалось по обе стороны дороги! Бескрайние хлопковые поля, уходящие за горизонт. Пока еще глаз радовался этой белой красоте, не подозревая о том, какой титанический труд ждет народ Узбекистана на этих полях. Молодым студентам казалось, что им все по плечу, что они способны свернуть горы. Они еще не знали, какие потрясения, помимо сбора хлопка, уготованы им судьбой. Какие события развернутся на их глазах. А ждало их то, ради чего все это и пишется, дорогой читатель…

Глава 2. Приезд на место

Много раз доводилось слышать вздохи о злоключениях российских студентов, отправленных на сельхозработы в колхозы. Ах, эти «ужасы» – размещение в домах колхозников, бараках, спортзалах, где приходилось ютиться на старых панцирных койках! Бедненькие! То ли дело – сбор хлопка в Узбекистане. Вот где истинный «курорт». О нем, об этом «курортном» жилье, и пойдет мой рассказ в этой главе.

Студенты в автобусах неслись по раскаленной трассе, оглушая окрестности ритмами музыки и взрывами песен. Летние каникулы еще дышали свежестью и бодростью в их сердцах, а предстоящая хлопковая страда манила духом авантюры. Впереди ждало испытание, обещавшее стать незабываемым.

Перед заходом солнца автобусы, подобно стаям перелетных птиц, разлетались в разные стороны. Их путь лежал к далеким студенческим кошарам, разбросанным по бескрайним хлопковым просторам.

Представьте, если бы все эти тысячи юных тружеников разместили в одном месте! Логистический кошмар! Ежедневная доставка бригад на поля превратилась бы в цирковое представление с участием несметного количества автобусов. Экономически нецелесообразно. Практически – нереально.

Поэтому мудрые головы давно придумали решение: расселять студентов по кошарам. Так и хлопок собирать сподручнее, и бригадам удобнее.

Обычно на бригаду выделяли кошару – приземистое одноэтажное строение с земляным полом и просторным помещением. Зимой здесь находили приют овцы, а в сезон сбора хлопка – студенты.

Перед прибытием «десанта» колхозные умельцы сооружали временные двухэтажные деревянные настилы – те самые «нары». Вот он, апофеоз «комфорта». Ни деревенских домов, ни благоустроенных бараков, ни спортзалов с кроватями. Только спартанские условия, напоминающие скорее пересыльную тюрьму где-нибудь в колымской глуши с добавлением «аромата» отходов животных.

В этой тесной кошаре, под общей крышей, бурлила жизнь. Здесь царила атмосфера безудержной юности. После изнурительного дня на хлопковых полях звучали песни, раздавался стук карт, велись нескончаемые разговоры о будущем и прошлом.

Условия были, мягко говоря, далеки от идеала: Удобства на улице, умывальники тоже, вода в них ледяная и никакого намека на душ. Но эти лишения сплачивали студентов. Они учились понимать друг друга, ценить простые радости, а по вечерам, в тишине, с тоской вспоминали о доме, о близких и о теплых постелях.

Бригада, обычно состоявшая из сотни студентов, включала в себя четыре-шесть студенческих групп, в зависимости от размеров кошары. Формировалось и такое же количество автобусов, отправляющихся в один пункт назначения. Первокурсники еще робели, а старшекурсники института, искушенные опытом прошлых хлопковых кампаний, знали все тонкости и нюансы разъезда колонны.

Какого же было всеобщее удивление, когда сегодня вереница порядка двадцати автобусов, словно стальная гусеница, заползла в просторный двор, обнесенный бетонным забором, и остановилась у одной-единственной, но огромной кошары. Раздалась команда:

– На выход!

– Что за невидаль? – воскликнул Антон. – Отродясь столько автобусов в одно место не пригоняли.

– Может, это перевалочный пункт? – предположил кто-то из однокурсников. – Одна бригада останется, а остальные отдохнут, оправятся и дальше поедут, по своим кошарам.

В воздухе повисло легкое, но отчетливое недоумение. Студенты, застывшие в дверях автобусов, обменивались взглядами и шепотом, пытаясь разгадать ребус происходящего. Двадцать автобусов – это было беспрецедентно! В каждом – молодость, энтузиазм, жажда трудовых свершений. Но то, что маячило впереди, явно выходило за рамки привычного сценария.

– А чего расселись? Вещи выгружать будем или как? Церемоний особых ждете? – прогремел возмущенный голос Прокопченко, преподавателя высшей математики, временно исполняющего обязанности нашего бригадира на период хлопковой кампании.

Из-за своей фамилии он носил прозвище «Копченый», а за интеллигентную внешность и манеры – «Пьеро». Невысокий, всегда аккуратный, с характерным жестом растопыренных кистей рук при ходьбе, он казался комичным персонажем, но в дальнейшей истории нашей бригады ему было суждено сыграть отнюдь не второстепенную роль.

– Мы что, все здесь остаемся? – прозвучал удивленный вопрос из толпы.

– Да, – отрезал Прокопченко, не поднимая глаз от списка.

– И все будем жить… в одной кошаре? – в голосе Ларисы звучало крайнее недоверие. – Такое большое количество людей?

– А что вас смущает? – Преподаватель вскинул брови и кивком указал на монументальное строение. – Вы посмотрите, какая громадина. Места хватит на несколько бригад.

И действительно, здание поражало своими размерами. Таких огромных кошар студенты еще не видели. Поначалу даже закралась мысль, что это не жилье для хлопкоробов, а какая-нибудь передовая ферма.

– Шевелитесь! Выгружайте пожитки! Автобусы ждать не будут! – рявкнул Прокопченко, теряя остатки терпения.

– Ну и ну! – выдохнул кто-то, обводя взглядом гигантское сооружение.

– Кошара… Да это же целый скотный двор!

Новоиспеченные хлопкоробы, ошеломленные масштабом увиденного и слегка разочарованные, начали выгружать свои пожитки. Пыльная дорога, безжалостное солнце, резкий запах земли – все это контрастировало с привычным уютом студенческих комнат общежития и, тем более, городских квартир студентов из самого Ташкента. Несмотря на ропот и недовольство, они понимали, что нужно спешить. Не только потому, что автобусам не терпелось вернуться в столицу. Нужно было быстро обустроиться в этом подобии лагерного барака. Что-то подсказывало, что впереди их ждет нечто особенное.

Еще в институте, ведомые нерушимой студенческой дружбой, ребята загодя решали, кто с кем разделит спартанские условия кошары, организуясь в небольшие, но крепкие группы. Оттого и стремились занять место поудобнее, чтобы организовать свой общий угол. Двойкам было проще, но случались и артели по четыре, а то и по шесть душ. В таком случае медлить было смерти подобно, иначе пришлось бы им ютиться по разным углам необъятной кошары, ощущая зыбкость и дискомфорт в этой непривычной обстановке.

И вот, груженные вещами, студенты, словно муравьи, потянулись к громаде кошары, где им предстояло провести не один месяц. Сердца их бились в предвкушении, полные волнения и робкой надежды на новую, полную приключений главу жизни.

Девчонки, как правило, метили на нижний ярус – и забираться легче, и всегда можно присесть, словно на нижнюю полку в поезде. Но доставались заветные места не всем девушкам, желающих из-за преобладания слабого пола всегда было больше, чем «нижних» нар. Парням же полагались свои бонусы: верхние этажи дарили тепло в промозглые ночи и не было пыли, осыпающейся с верхних полок вниз, когда на них шевелились неугомонные соседи. Нары, как правило, сколачивали из грубых, неструганных досок, а порой и вовсе из горбыля, прибивая их ровной стороной вверх.

И в том, и в другом случае идеальным считалось место в углу, подальше от сквозняков у входа и суеты прохода. Многое зависело и от расположения самих нар. В общем, все решалось стремительно, на месте, и тот, кто прозевал, рисковал остаться у разбитого корыта, обрекая себя на неудобства и бессонные ночи.

Однако, едва переступив порог кошары, все их планы и расчеты рассыпались в пух и прах. Даже видавшие виды студенты не могли припомнить такой причудливой планировки. В центре кошары зиял широкий проход, от которого, словно щупальца, расползались узкие коридорчики, ведущие в укромные уголки, разделенные тонкими деревянными перегородками. Обычно в кошарах поменьше нары тянулись по периметру стен, а если позволяла ширина, то еще один ряд водружали посередине, оставляя проходы по бокам. Но здесь все было устроено совершенно иначе.

Время не ждало, и, отбросив раздумья, все бросились занимать места, обустраиваться и успеть поужинать, ведь за окном уже сгущались сумерки.

Едва выяснив, в каком закоулке этой гигантской ночлежки будет квартировать каждая бригада, студенты принялись энергично готовиться ко сну. Быстро пересмотрев планы, они принялись делить территорию, определяя границы своих «отсеков».

Основной ритуал заключался в расстилании матрасов на нарах. Место, увенчанное матрасом, негласно считалось личной территорией. А уж натянутая веревка с повешенным покрывалом или простыней служила безоговорочным сигналом: здесь властвует конкретный небольшой коллектив студентов.

Со всех сторон доносились деловые выкрики, создавая какофонию организованного хаоса:

– Прибивай сюда гвоздь! Да побольше, этот слишком мелкий! Веревку не выдержит!

– Натягивай, да посильнее!

– Ребята, помогите гвоздь прибить! У нас женскими руками не получается!

– Сейчас я помогу!

– Эй, ты зачем сюда матрас положил? Не видишь, что мы уже все тут заняли?

Конечно, не всегда все шло гладко, и стычки между группировками были неизбежны, но до драк, к счастью, дело не доходило. Все-таки все свои. Поворчав немного, быстро приходили к компромиссу, удовлетворяющему обе стороны. Благо, вокруг всегда находились «адвокаты», готовые выступить в роли миротворцев.

– Ребята, не ругайтесь! Сейчас разберемся.

– Да ладно вам! Чуть-чуть подвинем это сюда, а это туда, и все будет в порядке.

– А это можно здесь повесить, и никому не помешает.

– Вот видите, как здорово получилось! А вы переживали!

В первый вечер каждый довольствовался тем скромным ужином, что припас из дома, – кухня еще томилась в ожидании своего часа. Организационные вопросы, словно нити судьбы, были распутаны и распределены еще до отъезда из солнечного Ташкента. Два столпа студенческой братии – повар и весовщик-учетчик – были уже назначены руководством факультета. Задача повара была ясна как день: накормить проголодавшуюся бригаду.

Но на плечи весовщика-учетчика ложилась ноша потяжелее. Ему предстояло встречать каждый вздох поля – хлопок, собранный студентами, взвешивать его и заносить в строгий учет тетради. Его шариковая ручка выводила сводки, летящие в администрацию штаба факультета, – он был бухгалтером, летописцем хлопковых свершений.

Была еще одна небольшая неприятность в его работе: постоянные споры со студентами. Между килограммовыми значениями весов были и стограммовые. Что прикажете писать учетчику, принимающему хлопок, если весы показывают дополнительные, скажем, шестьсот грамм? В какую сторону округлять? Он всегда округлял в меньшую, со всеми вытекающими из этого неприятностями споров. Кому из сборщиков хотелось напрасно трудиться десятки минут?

Комсорг бригады – еще одна фигура, предопределенная в ташкентских кабинетах, но нуждающаяся в формальном признании. Комсомольское собрание, как дань традиции, должно было закрепить его полномочия. Хотя по сути он был лишь правой рукой бригадира, тенью, повторяющей его движения, звание «комсомольский организатор» требовало соблюдения ритуала.

Каждый втайне молил небо избавить его от этой «почетной» участи. Комсоргу приходилось нести двойной крест: отвечать за всех и пахать больше других, являя собой живой пример трудового энтузиазма, знамя, ведущее к сияющим вершинам коммунизма. Если обычного студента могли вызвать на ковер в штаб за скудный сбор урожая, то комсоргу такая оплошность была непростительна. Кому же улыбнется это «счастье» – стать вожаком бригады, – покажет день грядущий.

Тем временем голые нары в кошаре начинали обживаться, впитывая в себя дух грядущего сезона. Особенно девушки старались вдохнуть жизнь в это убогое пристанище, превратить его в подобие дома, ведь здесь им предстояло провести немало времени.

Несмотря на стесненные условия и бытовые неудобства, люди находили в себе силы раскрашивать серые будни. Незатейливая картинка, приколотая к стене, маленькое зеркальце, отражающее уставшее лицо, или цветастая занавеска, призванная скрыть суровую реальность, – каждый искал свой способ создать иллюзию уюта.

Умельцы, раздобыв дощечки, прилаживали их к стойкам нар, сооружая подобие ступенек, облегчающих восхождение на верхний ярус.

Под нижними нарами, в тени, прятались чемоданы и сумки, хранящие личные сокровища и вещи, не нашедшие себе места в тесных отсеках.

Земляной пол, нары, скудный свет от тусклой лампочки под потолком – вот и все наше жилище на ближайшие недели. О личном пространстве приходилось временно забыть. Десятки людей, юношей и девушек, втиснутых в одно помещение, создавали неповторимую атмосферу тесноты и общей суеты.

Наступила ночь, сотканная из усталости и надежд. После скромного ужина все залегли по своим местам. Гомон стих, уступив место тихим перешептываниям, а затем и вовсе растворился в ночной тишине. Кошара, словно утомленный зверь, погрузилась в сон.

Первые ночи давались особенно тяжело. Непривычный запах, скрип деревянных настилов под весом ворочающихся тел, кашель, храп, разговоры в полусне – все это мешало заснуть. Но постепенно все привыкали и к этому. Усталость от работы на хлопковых полях брала свое, и сон все-таки приходил, пусть и не всегда спокойный.

В светлые времена суток все мысли постоянно будут только о хлопке. Впереди

ожидают бескрайние поля, палящее солнце, колючие коробочки и ветки хлопчатника, оставляющие царапины на руках, спины, ноющие от постоянного наклона, пот, заливающий глаза. Но нужно будет собирать, собирать, собирать. План, норма, социалистическое соревнование – эти слова зазвучат как заклинания, подгоняя юных хлопкоробов вперед.

Вечерами на ужин всегда будет предложена невзрачная еда. А потом найдется время для небольших развлечений. Песни под гитару, нехитрые игры, разговоры о доме и будущем. Эти моменты будут скрашивать суровую реальность и позволят хоть ненадолго забыть о тяжелой работе и спартанских условиях.

И, несмотря на все тяготы, этот опыт на всю жизнь останется в памяти каждого, как нечто особенное. Время юности, время испытаний, время дружбы, закаленной в совместном труде. Время, когда мы научились ценить простые вещи и понимать, что такое настоящая жизнь.

Все это будет потом. А в настоящее время, завтрашним утром, всех спящих ждал первый бой на хлопковых полях. Отныне каждый день будет отмечен тяжким трудом.

Здесь не знают выходных, даже седьмое ноября, годовщина Великого Октября, – не повод для отдыха. Лишь проливной дождь, превращающий поле в непролазную грязь и промачивающий студентов до нитки, может остановить этот неумолимый конвейер. Обычный дождь и снег – не аргумент для начальства. Порой приходилось собирать хлопок, утопающий в белой пелене снега. А как известно, белое на белом – зрелище не для слабонервных. Ну-ка разгляди, где хлопок, а где снег?

Повторюсь: все это – в будущем. А пока – тишина и покой, объятия сна.

Глава 3. Честь и достоинство

События, о которых я поведаю, развернулись в той самой бригаде, где мне довелось быть частью этой истории. Я был не просто сторонним наблюдателем, а непосредственным участником главных событий, и посему свидетельствую обо всем с полной ответственностью.

Воспоминания о тех днях всплывают в памяти, как старые фотографии, пожелтевшие от времени, но не утратившие своей четкости. Каждый эпизод врезался в сознание, оставив неизгладимый след. Мы были молоды, дерзки, полны энергии и иллюзий. Нас объединяла не только общая цель, но и нечто большее – чувство братства, взаимовыручки, готовность поддержать друг друга в любой ситуации.

Мы прошли через многое вместе: взлеты и падения, радость побед и горечь поражений. Были моменты, когда казалось, что все рушится, что выхода нет, но мы находили в себе силы идти дальше, не отступать перед трудностями.

Оглядываясь назад, я понимаю, что то время стало для нас настоящей школой жизни. Оно научило ценить дружбу, быть верным своим принципам, не бояться рисковать и отстаивать свою правду. И хотя многое изменилось с тех пор, те события навсегда останутся в нашей памяти как яркая и значимая глава жизни.

Я не стану идеализировать прошлое. Были ошибки, были разочарования, были моменты, о которых хотелось бы забыть. Но в целом, это был период становления, формирования личности, период, который сделал нас тем, кто мы есть сейчас. И я благодарен судьбе за то, что мне довелось быть частью этой истории, быть рядом с этими людьми, быть одним из тех, кто прошел все это.

***

Расцвело первое утро нового сезона белого золота. В шесть утра, словно грубый набат, прозвучала команда подъема, безжалостно исторгая студентов из сонных объятий Морфея.

Неохотно, будто выныривая из глубин забытья, одни поднимались, другие же, с трудом стаскивая себя с неуютных верхних нар, брели к уличному подобию туалета, а затем – к холодным рукомойникам. Ледяная вода, хлеставшая из кранов, мигом изгоняла остатки ночной дремы.

Завтрак был скромен, почти аскетичен: горячий, чуть подслащенный чай из титана, ломтик черствого хлеба и жалкий десятиграммовый осколок масла, выдаваемый на кухонном пункте. Столовой, в привычном понимании этого слова, не существовало и в помине. Не было даже столов, что создавало немыслимые неудобства, обрекая студентов на поиск альтернативных способов приема пищи.

Приходилось есть прямо под открытым небом, где каждый пытался сотворить подобие обеденной зоны из подручных средств – ящиков, досок или просто клочка земли. Но с приходом непогоды все менялось. Тесная кошара, забитая нарами, превращалась в единственное пристанище для утоления голода.

С наступлением холодной осени, когда рассвет скупился на свет, а вечер быстро подкрадывался, студенты были вынуждены коротать завтраки и ужины, теснясь на нарах, лишенные даже намека на комфорт. Обитателям нижних ярусов, вроде бы, повезло больше, но и их подстерегала своя беда: с каждым движением соседей сверху в их тарелки дождем сыпалась пыль. Чтобы уберечь пищу от этой напасти, они балансировали своими скромными трапезами над проходом, примостившись на краю нар.

Обеды же проходили прямо в поле, на холодной земле. В студеные дни, спасаясь от пронизывающего ветра, приходилось приседать на корточки, что лишь добавляло усталости и без того измученным телам.

Отсутствие столовой тяжким бременем ложилось на плечи студентов, отравляя их и без того нелегкое существование. Необходимость в вечном поиске места для приема пищи, неудобства и полное отсутствие элементарной гигиены вызывали раздражение и горькое чувство несправедливости.

В таких нечеловеческих условиях приходилось не только изнурительно трудиться на хлопковых плантациях под палящим солнцем, а потом и под ледяным ветром, но и постоянно бороться с чувством дискомфорта и унижения. Закрадывались мысли о том, что даже самый необходимый труд не должен превращаться в каторгу, лишающую человека элементарного комфорта и достоинства.

В то первое утро, вкусив скудный завтрак, Антон с тяжким вздохом потянулся, словно отряхиваясь от остатков дремоты.

– В армии и то баланда была получше, – проворчал он, недовольно скривившись. – Там на завтрак, помимо этой жижи, хоть кашу плеснешь в рот, а по воскресеньям и вовсе два яйца перепадало. Тут же о яйцах разве что в мечтах увидишь.

Денис, не удержавшись, усмехнулся:

– Ага, а в тюрьме сейчас макароны дают.

– Да в тюрьме и то привольнее, – упрямо твердил Антон, бывший армейский служака. – Там, по крайней мере, от работы и быта не чувствуешь себя рабом на галерах. И спят на нормальных кроватях, как белые люди.

Лариса, невольно оказавшаяся свидетельницей их перебранки, вдруг бросила Антону, окинув его оценивающим взглядом:

– Тоша, а ты чего это сегодня не брился? Вон, посмотри на Дениса – как денди.

Антон, поглаживая едва пробившуюся щетину, пожал плечами:

– Денис пусть поступает, как хочет, а я решил пока отдохнуть от бритвы. Бороду, может, отращу.

– С чего вдруг? – удивилась девушка.

– Да неохота холодной водой мучиться, – отмахнулся он. – Отвык от армейской необходимости каждое утро лезвием по щекам возить, пользуясь ледяной водой. Натерпелся я там этого «удовольствия» вдоволь. Особенно зимой. Если бы этот повар-самодур не кидал сахар в чай раньше времени, можно было бы водичку разбавить им для согрева. А так – холодной не хочу. Тебе не нравится, что я с бородой буду?

– Да мне как-то все равно, – безразлично отозвалась Лариса.

В тот самый миг, словно удар грома, прозвучала команда:

– Строиться!

Кошара загудела, как растревоженный улей. Пять бригад – около полутысячи душ – представляли собой пеструю мозаику. Среди них были как европейские, так и национальные и интернациональные потоки. Это означало, что здесь находились русскоязычные, узбекские и смешанные группы. В состав последних входили казахи, киргизы, таджики, туркмены, татары и даже гордые выходцы с Кавказа. Эти различные по составу национальностей группы, распределялись по всем бригадам.

Каждая бригада выстраивалась по своим лекалам, еще не скованная узами комсомольской организации. Пока не выбрали комсоргов, командовали бригадиры. Как я уже писал ранее, бригадиром студенческой братии, членами которой являлись Антон, Денис и Жора, был Прокопченко.

Казалось бы, формальное построение, но в нем чувствовался какой-то сакральный смысл. За ним угадывалось стремление к порядку, дисциплине, единству – качествам, столь необходимым в этом бурлящем котле жизни, особенно в этих суровых условиях.

И вот, как по заведенному ритуалу, бригадир разразился витиеватой речью, где каждое слово было пропитано духом партии, народа и Родины. В кульминационный момент он изрек:

– Вам выпала великая честь своим самоотверженным и ударным трудом приумножить богатства нашей Родины «белым золотом»!

Взгляд его скользнул по притихшей толпе хлопкоробов. В их глазах плескалось равнодушие – непроницаемое, как гладь застоявшегося пруда. Казалось, его пафосные слова тонули в этой бесчувственной тишине, не вызвав и малейшей ряби. Бригадир же, увлеченный собственной речью, словно не замечал этого ледяного безразличия. Возможно, ему мешала натянутая маска глашатая трудовых подвигов, скрывавшая истинные чувства за фальшивым энтузиазмом.

И вдруг, словно булыжник, брошенный с высокой кручи в тихий омут, из глубины строя вырвался дерзкий, как пощечина, выкрик:

– А мы недостойны такой чести?!

Взрыв хохота, будто залп картечи прокатился по рядам. Прокопченко побагровел, брови его злобно сдвинулись к переносице.

– Прекратить безобразие! – рявкнул он, реагируя на смех, и поинтересовался:

– Кто это сказал?! Выйти из строя!

В ответ – звенящая тишина.

– Я спрашиваю последний раз, кто это выкрикнул? – и, не дождавшись ответа продолжил:

– Раз молчите, запомните: свои шуточки оставьте при себе, если не хотите оказаться на ковре в штабе! Там вам так пошутят, что охоту надолго отобьют.

Прокопченко медленно обвел взглядом строй, словно хищник, выбирающий жертву.

Лица студентов были непроницаемы. Ни один мускул не дрогнул, ни один взгляд не выдал причастности. Казалось, они все разом оглохли и ослепли. Это было поразительно – такая выдержка. Прокопченко нутром чувствовал, что кто-то из них сейчас внутренне ухмыляется, наслаждаясь своей маленькой победой.

«Ага, сейчас к тебе подбежит признаваться тот, кто тут такой остроумный нашелся, – подумал Антон. – Дураков нет».

По голосу было ясно – это Громов. Кто же еще? Антону вспомнился армейский сослуживец Котрин, которого за подобные выходки в строю прозвали «контрой». Однажды он так же ответил замполиту ракетного дивизиона, когда тот объявил на построении воинского состава части о «большой чести» заступить в морозную новогоднюю ночь в караул в количестве тридцати трех солдат на охрану военных складов. Эту байку Антон потом не раз травил однокурсникам.

Иван Громов, хоть и не отличался робостью, сейчас старался раствориться в строю, стать незаметным. Лишние проблемы ему были ни к чему. Хотя все и так догадывались, чей голос прозвучал в тот момент. Просто не смог сдержаться. Фраза о «большой чести» словно эхо, донесшееся из глубины памяти, воскресла из истории, рассказанной Антоном еще на заре их студенчества.

Теперь, глядя на грозное лицо Прокопченко, Иван немного пожалел о своей выходке. Кому нужны неприятности, да еще в самом начале кампании? Но было уже поздно. Что сделано – то сделано.

Громов уже смирился со своей участью, ожидая неминуемой кары. Но Прокопченко, словно смилостивившись в первый день, лишь на миг отвернулся к студентам спиной, промолчав. Он явно не хотел омрачать начало компании инцидентом.

Нарушитель спокойствия омута облегченно выдохнул. Знал ведь, могут показательно взгреть, преподать урок всей бригаде, но не смог удержаться от нахлынувшего душевного порыва. Сегодня пронесло. Впредь будет держать ухо востро.

Не найдя дерзкого шутника, а скорее сделав вид, что не нашел, бригадир перешел к делу. Голос его звучал твердо и уверенно:

– Товарищи комсомольцы, предлагаю без промедления открыть комсомольское собрание! Сегодня мы должны избрать вожака, комсорга нашей бригады. Итак, кто готов предложить достойную кандидатуру, кто поведет нас к новым трудовым свершениям? Слово за вами!

Ответом, как и предполагалось, снова было гробовое молчание. Что тут скажешь? Всем прекрасно было понятно: на верху уже все давно решено и утверждено. Многие из тех, кто могли бы оказаться быть достойными, с трепетом ожидали вердикта: фамилию того, кому выпадет такая «удача».

Немного подождав, обводя взглядом бригаду, Прокопченко продолжил:

– Раз предложений нет, то я предлагаю на эту ответственную должность избрать Антона Абакумова.

Студенты на линейке облегченно выдохнули, поворачиваясь к Тохе, как они его ласково называли в институте. А Антон стоял, словно громом пораженный. Слова бригадира эхом отдавались в голове. Взгляд его блуждал по лицам собравшихся, словно пытаясь найти ответ на вопрос, который крутился в его голове:

«Почему меня? Вот так приплыл. Вот так «обрадовали». Попал в ситуацию, которая совсем не блещет положительными эмоциями. Что же я такого сделал, за что заслужил такую честь? Попробуй теперь пойти в отказ и сказать бригадиру, что не достоин чести занимать такую должность. И ведь не найдешь убедительной причины для отказа. За что? Ах, вот в чем дело! Это из-за того, что я командовал на военной кафедре перед окнами всего института. Декан и обратил на меня внимание. Ему-то хорошо было видно из своего кабинета, как я демонстрировал командирские навыки. Видать, он разглядел во мне качества, необходимые для комсорга. А эти сейчас все, как один, поднимут руки, как будто сдаются. Вернее, сдадут Антона Абакумова со всеми потрохами. Лишь бы не их «осчастливили» этой высокой честью».

Абакумов нутром чувствовал: отказ будет воспринят не только как проявление неуважения к администрации факультета, но и как оппозиция, возможно даже как саботаж. Придется тащить лямку, которую не выбирал. В душе бушевал ураган противоречий: страх ответственности, горечь несправедливости и острое желание доказать, что он чего-то стоит.

А линейка жила своей жизнью. Прокопченко, не замечая замешательства Антона, вещал о важности комсомольской работы, о доверии, которое коллектив возлагает на будущего комсорга, и прочей… ерунде.

Тохе было над чем поразмыслить. Он знал: от его решения зависит не только его судьба, но и судьба всей бригады. Тяжесть ответственности давила на плечи.

С тоской вспоминал Антон времена, когда его заботы ограничивались утренним построением и строевой подготовкой по понедельникам – в день военной кафедры. Командир взвода, командир потока – там он был лидером, олицетворением дисциплины, ответственным за учебный план. А теперь, волею судеб, его назначали командиром бригады – должность куда более сложная и неблагодарная.

Теперь ему предстояло не просто руководить бригадой сборщиков хлопка и следить за выполнением плана, но и, как шептались за спиной, стать «цепным псом» для начальства, или, вернее сказать, «сукой», как выражаются в определенных, не столь отдаленных местах. Бремя ответственности за порядок в бригаде, за самовольные отлучки студентов, за их загулы и прочие прегрешения легло тяжким грузом на его плечи.

Антона поставили перед выбором, разрывающим душу: заслужить расположение студентов, видевших в нем товарища, или беспрекословно повиноваться начальству, требующему лишь исполнения своих приказов и заданий. Он должен будет личным примером зажигать сердца и мотивировать коллектив на трудовые подвиги, а сам чувствовал себя лошадью, на спину которой взвалили дополнительный тяжелый груз.

Он прекрасно понимал, что окажется между молотом и наковальней, что сохранить справедливость станет непосильной задачей. Каждый день обещал стать битвой – с самим собой, с бездушной системой, с неумолимым ходом обстоятельств. Оставалось лишь надеяться, что силы не покинут его в этой схватке, и верить, что однажды эта прогнившая система рухнет, и ему больше не придется терзаться муками выбора между долгом и совестью.

Осознавая, что отказ от внезапно свалившегося «доверия» невозможен, Антон принял решение, прозвучавшее в голове как приговор самому себе: безоговорочно согласиться на «долгожданную» должность.

Собрание продолжалось своим чередом.

– Предлагаю перейти к голосованию, – провозгласил преподаватель. – Кто за это предложение? Кто против? Единогласно. Поздравляю вас, товарищ Абакумов!

Бригада разразилась дружными аплодисментами. Втайне каждый подумал с облегчением:

«Пронесло!»

Однако «виновник торжества», услышав поздравления и овации, лишь бросил на преподавателя печальный взгляд. В его глазах не было ни искры радости, ни капли гордости – лишь горькое разочарование. Тем более, что он не был готов к такому исходу этого фарса. Собравшись с духом, он сделал шаг вперед. И в голове уже начал созревать план. План, который, возможно, спасет его от комсомольского рабства. Но сработает ли он? Это мы узнаем совсем скоро.

Сейчас же, глядя на преподавателя, Антон подумал с грустной иронией:

«Пусть себе поздравляет, если ему так этого хочется! Хотя, что на него обижаться? Не сам же он вызвался выдвигать мою кандидатуру. Кто-то другой принял за него это «гениальное» решение. Он тоже пешка в чужой игре, над ним тоже висит Дамоклов меч начальства. Возможно, ему даже хуже, чем мне, а он вынужден надувать щеки перед студентами. Ах да, нужно же что-то ответить на его поздравление. Нам ведь еще предстоит работать вместе. Поругаться всегда успеем».

– Спасибо! – коротко бросил новоиспеченный комсорг бригады.

Его голос был ровным, бесцветным, без малейшего намека на эмоции. Студенты обменялись взглядами, пытаясь разгадать, что скрывается за этой скупой фразой.

Абакумов молчал, и его хмурое лицо красноречиво говорило о том, что он не разделяет всеобщего ликования. Он прекрасно понимал, что эта «победа» – всего лишь очередная ступенька в запутанной игре, правила которой ему еще предстоит постичь. Его избрали комсоргом бригады, но он чувствовал себя скорее узником этой должности, чем ее хозяином.

Преподаватель, довольный собой, пронзительным взглядом обвел строй студентов. В его глазах читалось удовлетворение от проделанной работы, а в голосе звучала уверенность, граничащая с фальшью. Он изо всех сил старался казаться строгим, и это было понятно: на нем также лежала немалая ответственность. Вот только эта строгость выглядела натянутой, словно маска, что придало Антону толику уверенности.

«Плохой из него артист. И хорошо то, что он не фанатичный идиот, – подумал он, усмехнувшись про себя. – Сработаемся!»

Когда собрание и линейка подошли к концу, Иван Громов подошел к Антону. Хлопнув по плечу своего новоиспеченного начальника, с нарочитой веселостью поздравил:

– Ну что, Тоха, ты теперь у нас большая шишка! Поздравляю! Можешь начать радоваться и зазнаваться!

Но Антон, вместо проявления радости, лишь кинул на него взгляд, явно выражающий негодование, граничащее с раздражением.

– Издеваешься или злорадствуешь?! Нашел с чем поздравлять! С тем, что у меня теперь будет меньше покоя, чем у всех вас?! Ты еще позавидуй мне! Тут за себя-то не хотелось отвечать, а теперь еще и за вас всех придется. Велика радость! Прямо всю жизнь мечтал покой потерять из-за вас. Вы уж точно постараетесь в этом поучаствовать! Как, например, с твоей сегодняшней выходкой.

Но Иван не унимался.

– Не дрейфь! Прорвемся! Где наша не пропадала?! Если что, поможем и поддержим! Постараемся тебя не подвести!

– Поддержат они! Как же. Сами себя не подводите, уже какая-то помощь от вас будет. Посмотрим, как вы умеете помогать. Поживем – увидим. Хочется, чтобы никому не пришло в голову держать камень за пазухой для своего «любимого» комсорга. Не всем нравится подчиняться такому же бесправному студенту, какими они и сами являются. Многие будут думать, что я не свое на себя беру.

Другие тоже поспешили заверить его в своей поддержке:

– Да мы, Антон, всегда за тебя!

– Да ты же нас знаешь!

– Да мы тебя никогда не подведем!

Подошел бригадир и скомандовал:

– Ну что, Абакумов, приступай к своим прямым обязанностям: подавай команду всем получать фартуки, – деловито произнес Прокопченко.

«Вот и началось», – невесело подумал новоиспеченный комсорг.

Получив фартуки, завязав лямки и накинув их на плечи, не спеша, гурьбой двинулись к хлопковому полю. Пошли пешком, и это означало, что поле находится недалеко. Минут через десять бригада подошла к фронту работ.

Глава 4. Рабский труд

Вот оно, хлопковое поле – белое, простирающееся до самого горизонта, словно заснеженная равнина, источающее дурманящий, чуть сладковатый аромат. Кажется, сама природа разлила здесь молоко, создав идиллическую картину невинности и спокойствия. Лишь неопытный новичок, впервые соприкоснувшийся с этим видом деятельности – сбором белого урожая – очаруется кажущейся безмятежностью.

Хлопкоробы, чьи спины согнуты годами непосильного труда, чьи руки иссушены палящим солнцем и огрубевшие от ран, нанесенных жесткими стеблями, знают истинную цену этой красоте. Для них это не белоснежная сказка, а каждодневная, изнурительная работа, пропитанная потом и болью. Сейчас я попытаюсь приоткрыть завесу над их миром, расскажу о тонкостях их нелегкого ремесла. Кому-то подробные детали покажутся однообразными и утомительными, но без них невозможно постичь всю глубину истории, которую я собираюсь рассказать. Если вы хотите узнать, как рождается хлопок, вырастая до пушистого волокна, прочувствовать каждый этап этого пути, ощутить на себе тяжесть крестьянской доли – тогда советую читать дальше. Кто не захочет, может пропустить эту главу.

Осенний запах прелой листвы, словно невидимая сила, пробуждал в моей памяти картины знойного солнца, земли, взметающейся под ногами, и бесконечных рядов белых кустов. Я ощущал на губах вкус пыли, в горле першение от сухого воздуха, а на руках – мозолистые и израненные кисти рук, огрубевшие от тяжелой работы.

Годы пролетели незаметно, вытесняя старые воспоминания новыми. Но каждый год, когда ветер доносил до меня этот прелый запах, я словно возвращался в прошлое – на то поле, под палящим солнцем, с ноющей болью в натруженном теле и свинцовой тяжестью в сердце.

Лишь теперь, спустя много лет, я наконец-то смог освободиться от этой зависимости. Теперь осень для меня – это время умиротворения, ярких красок и прохладных вечеров. Однако иногда, в тихие осенние дни, я все же вспоминаю о том поле, о своем прошлом и о запахе с вредным оттенком, который навсегда останется частью моей памяти.

В начале каждого сезона по сбору хлопка бескрайние поля, покрытые пушистыми белыми шапками, обжигались беспощадным солнцем. Жара стояла в воздухе, наполненном запахами земли и чего-то едкого, химического. Это был запах дефолиации – обработки растений смесью вредных веществ, которая должна была заставить листья опасть, обнажив ценные волокна.

В воздухе витали пары ядовитых веществ, которые использовались не только для дефолиации, но и для безжалостной борьбы с вредителями. Пестициды, щедро распыляемые самолетами на полях, проникали в легкие, впитывались в кожу и попадали в пищу. Хлопкоробы дышали ими, ели их, не имея возможности смыть эту отраву с рук перед скудным обедом.

Врачи предостерегали, шептали о страшных последствиях: поражении печени, почек, селезенки, легких и сердца. Но их голоса тонули в оглушительном гуле пропаганды, которая воспевала «белое золото» как символ процветания нации, как манну небесную. Партия, словно всевидящая и всезнающая мать, знала лучше, что нужно ее народу. И народ верил, наивно надеясь на светлое будущее, которое обещали ему с высоких трибун, утопающих в красных знаменах.

Но в тишине ночей, когда боль разжигала суставы, а кашель не давал уснуть, люди задавали себе вопрос: стоит ли «белое золото» таких невосполнимых жертв?

Городские узбеки, выросшие в условиях комфорта и удобств городских квартир, разительно отличались от своих сельских сородичей, словно жители разных планет.

Сельские труженики, изможденные непосильными и вредными условиями труда, часто были невысокого роста и отличались хрупким телосложением, что невольно вызывало ассоциации с щуплыми вьетнамцами, пострадавшими от американских дефолиантов, призванных уничтожать джунгли. Суровые, отравленные условия сельского труда навсегда оставили свой трагический, неизгладимый след на их измученных, истерзанных телах, свой отпечаток на их физическом развитии.

С раннего детства сельские узбеки проводили по пять месяцев в году на хлопковых плантациях. Их жизнь подчинялась неутолимому ритму сельскохозяйственных работ, и, помимо сбора хлопка, им приходилось выполнять множество других задач: прополку, обработку земли и борьбу с вредителями.

Даже зимние месяцы не приносили долгожданной передышки. В декабрьские и январские стужи школьные спортзалы превращались в подобие хлопковых цехов, куда свозили курак – незрелые и нераскрывшиеся коробочки хлопка. После звонка, возвещавшего об окончании уроков, дети, вместо игр и отдыха, корпели над очисткой курака, отделяя драгоценное волокно от жесткой оболочки. Время утекало сквозь пальцы, силы таяли, а вместе с ними уходила и радость детства.

Жизнь сельских узбеков – это нескончаемая череда лишений и непосильного труда, закалявшая их тела и души. Их выносливость и стойкость – не дар, а результат ежечасной борьбы с суровой природой и безжалостными условиями жизни.

Приезжим студентам этот «курорт» тоже не сулил легкой жизни.

Подъем в шесть утра был подобен удару хлыста, безжалостно вырывающему из объятий сна. Полчаса на сборы и скудный завтрак – и вот уже студенты бредут к полю. Поначалу они шли навстречу новому дню полные энтузиазма и бодрости. Но с каждым днем, с каждой каплей пота, пролитой на хлопковом поле, энтузиазм угасал, и шаги становились все медленнее и тяжелее. Загорелые лица, потухшие глаза, уставшие от монотонного труда, без радости смотрели в никуда.

К семи утра каждый занимал свое место в этом живом конвейере. Двенадцать часов под палящим солнцем, от рассвета до заката, руки болели от непрерывного движения, спина ныла от неудобной позы и постоянного сгибания, пот заливал глаза. Никто не жаловался, все понимали: это необходимо, ради будущего, ради страны.

Домой возвращались чаще пешком, в сгущающихся сумерках. Усталость ватным одеялом накрывала тело, ноги заплетались, поднимая пыль сельских дорог. Но они шли, поддерживая друг друга душевными разговорами, вспоминая родные дома, рассказывая о семьях.

Так проходил день за днем, без выходных и праздников. Это было настоящее испытание на прочность, проверка физических и моральных сил. Но студенты выдерживали, верили, что их труд не напрасен, что он станет фундаментом для получения образования, которое, в свою очередь, откроет окно в новую, лучшую жизнь.

Пришло время рассказать о работе в хлопковых полях.

Раньше сбор хлопка представлялся мне одноактным действом: комбайн или хлопкороб прошел по полю – и все, работа закончена, возвращаться не нужно. Как с любыми другими сельскохозяйственными культурами. Как же я глубоко ошибался!

На одном кусте хлопчатника зреет до сотни коробочек, раскрывающихся не одновременно. В теплую пору этот процесс растягивается на два месяца, в холодную – до пяти. Получается, собирать хлопок на одном поле приходится многократно.

Труд хлопкоробов не затихает на протяжении всего сезона. Собрали созревшие коробочки – через несколько дней, недель возвращаются, чтобы собрать новые, успевшие раскрыться.

Еще одно мое наивное заблуждение – комбайны справятся с уборкой сами, а студентов привлекают лишь для ускорения процесса. Реальность оказалась куда прозаичнее.

Во-первых, комбайны не способны собрать хлопок полностью, даже с уже раскрывшихся коробочек. Мощная машина, призванная к эффективному сбору, оставляет после себя россыпи «белого золота».

И вот, на следующий день, после триумфального прохода комбайна, на это поле выходят студенты. Им предстоит кропотливая работа – собирать жалкие ошметки волокон, оставшихся на верхних и нижних ветвях кустов, да и просто валяющиеся на земле.

Хлопковый сезон всегда начинался со сбора «чистого» хлопка, когда на земле еще мало «паданок» – упавшего с кустов хлопка после его сбора комбайнами. Собирается только хлопок. Без коробочек и листьев. Он складывается в так называемый фартук, который висит в районе живота.

Казалось бы, логично собирать только крупные остатки хлопка, не тратя время на мелочь. Но нет. Периодически появляется бригадир и грозно указывает на упущения:

«Поле после вас должно быть черным!»

Зачем? Ведь завтра оно снова покроется белым пухом раскрывающихся коробочек. Абсурд. Мнение студентов, разумеется, никого не интересовало.

С горькой иронией студенты прозвали себя не хлопкоробами, а «крохоборами». Это прозвище метко отражало суть их изнурительного труда – сбор небольших остатков после прохождения комбайнов. Крох.

Руководство института, словно не замечая этой печальной реальности, продолжало спускать студенческой бригаде непосильный план, как будто перед ними – девственно нетронутое поле.

Каждый день – разочарование и физическое истощение. План – сорок килограммов хлопка на человека. Вы только вдумайтесь: сорок килограммов ошметков, разбросанных по кустам и под ними. Вот она, студенческая «хлопковая страда».

В этом случае студенты не могли не позавидовать той, пусть и вынужденной, цельности полей, что была у чернокожих рабов, гнувших спины на плантациях до появления хлопкоуборочных машин. Их труд, каторжный и беспощадный, все же имел видимую цель, некую завершенность, которой напрочь была лишена бестолковая суета студенческой повинности. Быть может, в этом рабстве прошлого было меньше оскорбительной нелепости. Там был заинтересованный хозяин.

Это обстоятельство душило студентов в тисках безысходности, распаляло гнев и будило протест. Они остро ощущали абсурдность происходящего, словно барахтались в трясине бессмысленности, но любое движение лишь глубже затягивало их. Заложники бездушной системы, они были обречены на непосильное бремя нерациональных требований, словно их волю испытывали на прочность, а разум – на предел.

Те, кто студентами познали хлопок на полях, навсегда запомнили смысл слова «партизан». Работа выматывала до костей, а неподъемная дневная норма казалась издевательством. На дальних участках, скрытых от зоркого ока бригадира, урожай мог быть куда богаче. А если и нет, то там хотя бы не приходилось тратить драгоценное время на сбор жалких ошметков хлопка, словно объедков со стола.

И вот, после обеденного перерыва, охваченные тайной жаждой если не наживы, то справедливости, молодые парни, словно тени, ускользали в поисках Клондайка, где белые коробочки щедро усыпали поля. Они уходили на «охоту», уходили «в партизаны». Это был их тихий, негласный бунт, их способ выжить в этом безумии. Формально не нарушая правил, они искали лазейку, чтобы хоть как-то приблизиться к невыполнимой норме. Уходили далеко, за горизонт бригадирского взора, в земли, обетованные щедрым урожаем.

Опытный бригадир, конечно, видел их уходящие спины, но мудро делал вид, что ничего не замечает. Он нутром чуял, что эти «партизаны» принесут больше хлопка, чем если бы они корпели под его неусыпным надзором. В конечном итоге, его личный успех зависел от общего результата, и он нес ответственность за невыполнение плана в первую очередь. Поэтому бывало, что порой начальство пропадало долой с глаз студентов, предоставляя им полную свободу.

Оторвавшись от своих ненавистных грядок, ребята, рискуя получить нагоняй, собирали до двадцати пяти килограммов отборного хлопка (если повезет с «подбором») и тащили этот неподъемный груз на плечах, подобно Атлантам, обратно к оставленному ранее полю. Дорога назад из-за тяжелого груза казалась бесконечной.

Парадоксально, но часто случалось, что девушки и парни, остававшиеся верными своим грядкам, собирали не меньше, а то и больше этих дерзких «летунов». Но «партизаны» не сдавались. Им было легче терпеть боль в натруженных плечах и пояснице, чем копаться в мелочевке. А главное – в этих отчаянных рейдах они обретали глоток свободы, иллюзию выбора в мире, где выбора не было.

В маниакальном стремлении набрать как можно больше хлопка «партизаны» шли на невероятные ухищрения, подвергая свои измученные тела чудовищным перегрузкам, а позвоночники – смертельной опасности. Одним из таких варварских способов было ношение хлопка в фартуках, вес которых порой достигал тридцати килограммов!

Наверняка, какой-нибудь опытный хлопкороб, знающий толк в этом нелегком деле, усомнится в правдивости моих слов. Что ж, позвольте мне поделиться личным опытом, свидетельствующим о том, что такое было возможно.

Чтобы водрузить на себя этот адский груз, хлопок тщательно утрамбовывали ногами в двух фартуках. Затем один фартук, набитый под завязку, аккуратно водружали поверх другого, а лямки обоих, предварительно удлиненных капроновыми веревками, связывали в один большой круглый тюк. Получался не тюк, а настоящая круглая гора. Взвалить на плечи, сидя на корточках, а потом еще и встать на ноги с такой махиной в одиночку было немыслимо. Без помощи товарищей не обойтись. Самый сильный и ловкий «партизан» умудрялся последним самостоятельно взвалить этот груз себе на плечи. Такие богатыри ценились в этих походах на вес золота.