Жилины. История семейства. Книга 2

© В. Жестков, текст, 2024

© Издательство «Четыре», 2024

Глава 1

Жилины. Сентябрь 1990 года

Сидели мы с папой на кухне и молчали. Он выговорился и отдыхал после долгого рассказа, а я в себя никак прийти не мог, да и было отчего.

Тут мама на часы посмотрела:

– Что это вы сидите, как будто нам никуда идти не нужно? Нам уже бежать пора, если ты не хочешь, чтобы твоя Любовь нас на платформе метро ждала. – Это она уже ко мне обратилась.

Мы с отцом спохватились и заспешили на выход. Я хотел было свой плащ на вешалке у родителей оставить, но мама решительно его сняла и себе на руку повесила.

Из квартиры мы почти бегом к лифту направились. Пока его ждали, я глянул на часы:

– Мам, а куда это мы гоним? Ведь ещё не горит. У нас времени целая куча осталась. Чтобы до «Маяковки» добраться, всего двенадцать минут нужно, а сейчас ещё без двадцати, да там ещё минимум пять минут ждать придётся, пока Любаша вниз спустится. Часы у тебя, матушка, спешат, наверное. Давайте прогулочным шагом пойдём.

Этот свой монолог я закончил, как раз когда лифт не спеша с шестого этажа спустился. На улицу вышли и нога за ногу в сторону метро побрели, решили, что лучше так неспешно идти, чем в метро у эскалатора без толку стоять. Я у мамы плащ свой забрал и даже на себя его напялил. Вроде к вечеру попрохладней стало, авось не вспотею.

Мы уже несколько минут на «Маяковке» около эскалатора простояли, а Любы всё не было и не было.

– Вон она, – послышался мамин голос.

Люба спустилась, обнялась с родителями, тут же подошёл поезд в сторону «Автозаводской». Народа было битком. Рабочий день закончился, шёл пресловутый, растянутый во времени час пик. Мы втиснулись в вагон, по поездной трансляции прозвучало: «Следующая станция «Площадь Свердлова». Осторожно, двери закрываются», – и поезд помчался по тёмному туннелю. Сдавили со всех сторон. Душно, жарко, а на мне ещё этот чёртов плащ – и зачем я сегодня в него влез, сам не понимаю. Весь день он мне покоя не давал. Вспомнилось известное выражение: «Как сельди в бочке». Образно и действительности соответствует, только что рассола не хватает, зато едкий запах пота свою специфику вносит.

Со всех сторон зазвучало: «На следующей будете выходить?» – и началось броуновское движение. Одним нашим временным попутчикам вот-вот с облегчением выдохнуть удастся, они на следующей станции отсюда выбраться сумеют, а другим, в том числе и нам, ещё малость потерпеть придётся. Ну, нам-то с Любой не привыкать, мы так каждый день домой возвращаемся, а вот родителям каково? Мучиться, конечно, недолго, один прогон, и мы тоже покинем эту душегубку, но до того счастливого момента ещё немного подождать придётся. Ведь мы сейчас к самому большому пересадочному узлу приближаемся. Мало того что находится он под центром города, центральней не бывает, так там ещё и три популярнейшие ветки московской подземки пересекаются. Сейчас больше половины пассажиров из вагона вывалятся, а ещё больше попытаются туда залезть, поезд же к сплошным спальным районам стремится. Вот тут главное – успеть следом за выходящими к дверям пробиться да там вцепиться в поручни с такой силой, чтобы тебя входящий поток к противоположной стене не унёс. Нам на следующей самим выходить.

Ну вот и «Новокузнецкая». Сейчас мы на другую ветку пересядем и через несколько остановок сможем на волю выбраться. Такова специфика жизни в столице. Передвигаться здесь достаточно сложно. «Но всё равно я Москву ни на какой другой город, пусть там подобных проблем совсем не будет, не променяю. Здесь жизнь кипит, ключом бьёт. Я здесь как рыба в воде, и если меня всего этого лишить, я сразу же загнусь», – думал я, пытаясь сжаться и стать меньше, пока мы с каким-то толстяком местами менялись. Мне свободной рукой плащ пришлось придерживать, чтобы с него все пуговицы не улетели. На «Новокузнецкой» вместе с нами тоже вышло полно людей, и все первым делом выдыхали, а затем, толкаясь и обгоняя друг друга, устремлялись на выход или на пересадку, как будто опаздывали куда, хотя большинство домой ехали. Но это уж привычка такая, словно если не потолкаешься всласть, то чего-то лишишься или недополучишь.

До «Академической» добрались без проблем – народа, конечно, много, но всё же не так, как в центре. Вот теперь ещё минуток пятнадцать пешочком – и всё, мы к Петуховым прибудем. На родителей посмотрел – вроде ничего они, держатся. Наверху, на воле, тепло и ещё солнышко на небе висит, греет заметно так, что я плащ снова снял. Люба из своей вроде небольшой, но весьма ёмкой сумки красочный полиэтиленовый пакет выудила, плащик мой аккуратно сложила и в него запихнуть умудрилась. Хорошо так стало, легко даже. По Профсоюзной машины мчатся, народ куда-то торопится, а мы стоим, пытаемся разобраться, в какую сторону нам идти следует. Поняли наконец и потихоньку пошли.

Далеко продвинуться не удалось, лишь до первой скамейки дошли. Мама на неё свою сумку поставила и сказала:

– Вы как хотите, а мне передохнуть надо, – и на лавочку эту уселась.

Ну и мы все рядышком пристроились и ножки свои вытянули, пускай тоже отдыхают. Смотрю, папа даже глаза прикрыл. Задремал, что ли, или чувствует себя не очень? Мама тоже запереживала:

– Саш, ты как? – и только заметив его улыбку, успокоилась: – Напугал даже, – а затем сама глаза прикрыла и начала на солнце греться.

Ну и я успокоился, понял, что они в себя таким образом приходят.

– Ладно, пап, что время терять, давай продолжай.

У меня как будто зуд внутри начался, так узнать захотелось, чем там всё закончилось. Или, скорее, продолжилось, ведь вот они мы, потомки тех людей, о которых папа рассказывает, на лавочке сидим да ножками болтаем.

– Ты понимаешь, – начал он, – столько событий тогда всяческих произойти успело, что рассказывать долго придётся.

Он на часы, на столбе у перехода висевшие, посмотрел, убедился, что там без двадцати восемь, и продолжил:

– Времени у нас с тобой всего ничего, я пообещал, что мы к восьми, ну самое позднее – к началу девятого у них обязательно будем. Поэтому что толку сейчас начинать. Ну, минут пятнадцать мы с тобой на эту информацию потратим, и бежать придётся. Задерживаться не хочется. Тем более вон, посмотри, сестрица моя старшая, Алевтина Фроловна, со своим супругом из метро вышли, оглядываются, пытаются понять, куда им идти. Выходов понаделали столько, что разобраться, где ты оказался, приезжим, типа нас, трудно. Так что давай пойдём вместе с ними потихоньку. Потом я тебе всё доскажу.

Он встал и закричал:

– Аля, Коля, давайте сюда!

Дядя Коля был высоким, широкоплечим и очень сильным мужчиной. Помню, когда тридцать с лишним лет тому назад мы ездили вместе с ним за грибами, он влёгкую нёс такую огромную корзину, доверху наполненную дарами леса, что я, тогда уже подросший четырнадцатилетний мальчишка, мог протащить её не больше сотни метров, а после почти падал на землю в изнеможении. Да и сейчас он производил впечатление довольно крепкого человека. Глядя на его прямую спину и скорее впалый, нежели привычный, отчётливо выдающийся у большинства пожилых людей живот, никто не мог поверить, что ему уже далеко за восемьдесят. Лицо у дяди Коли было продолговатое, тщательно выскобленное, седые волосы на голове аккуратно подстрижены, никаких следов лысины даже не намечалось. Крупный прямой нос, отчётливо обрисованные губы, серые и тоже крупные глаза в обрамлении седых ресниц и чёрточек бровей. Весь его вид излучал надёжность и гарантировал спокойствие. Тётя Аля, в отличие от мужа, была среднего росточка, довольно-таки полная седовласая старушка. Казалось, она, как колобок, катится рядом со своим супругом.

Когда они к нам подошли, то прежде всего с моими родителями в своё удовольствие наобнимались, а уж потом с нами здороваться принялись.

– Фимка должен ещё подъехать, мы с ним договорились около метро встретиться, – сказала тётя Аля. – Нигде их не видно? Выходов тут понаделали столько, что запутаться можно, – повторила она папины слова.

– Вон они, по той стороне идут, оглядываются, – разглядел их дядя Коля. – Видите, четверо медленно так идут? Теперь около столба остановились. Впереди Ефим с Еленой, сразу за ними Владислав и кто-то из дочерей – судя по фигуре, Тамара.

Тут я их тоже увидел и вперёд метров сто пробежал даже, чтобы напротив них оказаться.

– Владик! – что было мочи закричал я и рукой замахал.

Они увидели, тоже руками махать начали и к подземному переходу направились. Владька шахматист первоклассный, он мастером спорта был, и я с ним садиться за шахматную доску не рисковал. А вот папа – тот, бывало, даже обыгрывал его, но, правда, всё это осталось лишь в нашей памяти: давненько мы с братом моим двоюродным не встречались в такой обстановке, чтобы можно было доску на стол поставить. Как правило, мы виделись на каких-нибудь семейных сходках, когда даже поговорить толком и то не получалось, что уж тут о шахматах мечтать.

Один раз, правда, наша встреча в необычном месте произошла. Было это в марте далёкого 1960 года. В московском театре имени Пушкина начался матч на звание чемпиона мира между двумя Михаилами – Талем и Ботвинником. Попасть туда в качестве зрителя было практически невозможно: билеты, по-видимому, не продавали, а распределяли среди шахматистов и их окружения. Около Центрального шахматного клуба на Гоголевском бульваре была вывешена огромная доска, на которой показывались все сделанные соперниками ходы. В тот день действующий чемпион мира и претендент на это звание играли первую партию матча. Я там оказался случайно, шёл мимо, увидел огромную толпу, на секунду остановился – понять, что да как, да и задержался. Было не очень холодно, но это если активно двигаться, а на месте стоять, как там пришлось, – замёрзнуть можно быстро. Вот все и переминались с ноги на ногу, подпрыгивали, стоя на месте, – в общем, пытались шевелиться изо всех сил. Каждого очередного хода приходилось ждать достаточно долго, до цейтнота было далеко, и соперники, особенно Ботвинник, думали подолгу.

Рядом стоял какой-то мужчина, явно сильно замёрзший. Ушанка у него была натянута до упора на голову и завязана под подбородком. Сам он весь съёжился и, будучи и так небольшого росточка, стал выглядеть как какой-то школьник, скорее даже семи-восьмиклассник, чем выпускник. Он непрерывно пытался шевелить плечами и сильно дрожал. В этот момент демонстратор длинной палкой с крючком на конце снял какую-то фигуру со своего места и перевесил её на другую клетку. Народ ахнул. Я не смог понять этого хода, ну не был я шахматистом – так, умел передвигать фигуры, и всё, – а там-то собрались знатоки игры. Вот они и начали комментировать этот ход. Сразу же все согрелись, эмоции жару поддали. Больше всех мой нечаянный сосед крутиться стал. Он хватал всех окружающих за рукава и задавал один и тот же вопрос:

– Ну ты видел? Ты видел? Как он пошёл! Какая жертва!

Голос показался мне знакомым, и когда он обернулся ко мне и, вцепившись в моё пальто, начал меня тормошить, я понял, кто это.

– Владик, осторожно, ты же меня так уронить можешь, – почти прокричал я, поскольку в царившем вокруг гомоне трудно было расслышать друг друга.

Сосед опустил руки, всмотрелся в моё лицо и произнёс только одно:

– Вань, прости, сразу не признал.

Таль блестяще выиграл ту партию и повёл в счёте. Ну а в конце концов досрочно выиграл и весь матч и стал самым молодым чемпионом мира на то время. Тогда мы с Владиком достояли до конца партии и потом долго сидели на станции «Арбатская», пытаясь согреться.

Любопытный человек – мой двоюродный брат. Он намного старше меня, более чем на десять лет. Родился в то время, когда в моде было давать всякие придуманные имена. Вот и ему такое досталось – Владилен. Что в переводе на общечеловеческий язык означает ни много ни мало «Владимир Ленин». Когда он получал паспорт, то попросил внести туда небольшое изменение и стал Владиславом. Но родители – по привычке, наверное, ну не из упрямства же – до сих пор кличут его Владиленом, а мы, все остальные, называем Владиком.

Они начали выходить из подземного перехода, когда вся остальная родня, кроме меня, ещё только на подступах к нему была. Я-то самым первым подбежал. Во главе их процессии шагал дядя Фима, как всегда опираясь на красивую, с инкрустацией трость, подаренную ему кем-то на семидесятилетие. Тогда, незадолго до юбилея, он упал, сломал ногу и ходил прихрамывая. Тросточка ему очень понравилась и стала его постоянной спутницей, хотя даже опираясь на неё, он вполне отчётливо продолжал прихрамывать. Небольшого роста – пожалуй, самый низкорослый из мужчин в нашей семье, – он при этом был и самым полным. Не толстым, нет, он был именно самым полным. Почти круглое лицо также отличало его от других членов нашего семейства, да и две большие залысины на совершенно седой голове были нам не свойственны. До сих пор иногда сёстры над ним добродушно подшучивали, что он в нашей семье какой-то подкидыш. «Фима, а может, тебя там, в роддоме, подменили или просто спутали и наш подлинный брат живёт себе поживает и даже не знает, что он – это вовсе не он?» – начинала эту песню чаще всего тётя Муся. Всегда всё происходило по одному и тому же когда-то кем-то придуманному сценарию. Вначале дядя Фима делал вид, что не обращает внимания на эту подначку, потом начинал делать вид, что сердится, но даже делать вид, что сердится, не умел, и все смеялись, поскольку то, как он это делал, действительно было смешно.

Тётя Лена была под стать ему: такая же невысокая, такая же полная и при этом такая же неунывающая. Он влюбился в неё, как только познакомился во время учёбы на рабфаке. Она то ли не видела этого, то ли умышленно не обращала на него никакого внимания. Мало того, даже вышла замуж за студента из их же группы, но вскоре они разошлись, и дядя Фима своего добился, или, скорее, дождался, они с тётей Леной поженились. К тому времени у неё уже родился ребёнок – тот самый Владик. Дядя Фима его усыновил, и все вокруг считали, что они самые что ни на есть родные люди. Всего у дяди Фимы с тётей Леной было четверо детей: ещё один сын и две дочери. Но лишь старшая из них, Ираида, пошла в нас, Жилиных: была высокой, со спортивной фигурой, хотя и слегка сутулой. Младшие же дети, дочь Тамара и сын Алексей, во всём походили на своих родителей.

Собрались мы, пообнимались, как это у близких людей, давно не видевших друг друга, водится, и принялись за расспросы. И первым делом дядя Фима спросил:

– Аль, а ваши-то дети где?

– Вероника на конференцию в Крым улетела. На её любимой обсерватории она сегодня доклад делает, а Юлий чувствует себя не очень, дома решил остаться. Да ему тоже в каком-то архивном обществе выступать, заодно подготовиться хочет. А вот где ваши Алексей с Ираидой, это я у вас спросить хочу.

– Лёшка в командировке, он теперь в новой компании работает. Производством химического оборудования хотят заниматься. Вот и полетел на какой-то комбинат в Ангарск. Он под Иркутском находится. Там вроде заинтересовались их разработками. А Ирка на юга умахнула, ей отпуск дали.

– Так, – огляделась тётя Аля, – значит, не хватает только Валентина с Таисией. – И она требовательно на моих родителей посмотрела.

– А у него, – улыбнулась мама, – завтра тоже доклад, то ли на учёном совете, то ли ещё где. Попросил извиниться за него. Ну а Тася без него никуда не ходит.

Дядя Фима рукой махнул:

– Тогда, если никого больше не будет, пойдёмте скорее, там нас заждались, небось.

– Постойте, а Мария-то где? – спросил папа.

– Да Матрёна с самого утра у Петуховых, готовить помогает. Холодец свой любимый дома сварила и к Лине притащила. В общем, при деле она там. Линка на работу даже не пошла, с отцом крутится. Они уже с утра в больницу съездить успели. Вроде далековато больница находится, на Варшавке или Каширке где-то. Сейчас придём – узнаем, что там да как.

– Тебе-то откуда всё это известно?

– А мне Игорь перед самым нашим выходом из дома позвонил, попросил кое о чём да заодно рассказал, что у них делается.

До Петуховых добрались быстро. Идти было всего ничего, а наше старшее поколение такой темп взяло, что мы, молодые, едва за ними поспевали. По дороге так, парой слов со своей сестрицей перекинулся, и всё. Тамара тоже химик и работает в том институте, куда многих моих сокурсников, скорее даже сокурсниц, распределили, так что общих интересов у нас немало, но в основном расспрашивала она, хотя в чём в чём, а в любопытстве её обвинить было сложно. Я только потом догадался. Насели, небось, на неё мои знакомицы: расспроси да расспроси, как у него дела, – вот она и старалась.

Первой, кого мы увидели, когда перед нами распахнулась дверь, была тётя Муся. Всё такая же маленькая, пухленькая и очень подвижная, несмотря на свой довольно-таки преклонный возраст. В одной руке она держала сковородку с чем-то издававшим настолько призывный запах жареного то ли мяса, то ли ещё чего, но точно с мясом связанного, что слюнки сами по себе во рту скапливаться начали, только успевай их сглатывать, а то наружу потекут, а другой дверь придерживала, пока мы всей толпой в маленькую прихожую набивались.

– Откуда вас столько сразу? Договорились, что ли, и у метро встретились? – спросила тётка и чуть сковородку не уронила. Хорошо, тётя Аля рядом оказалась, перехватить успела.

Мы с Любой первым делом на кухню пошли – Лину искать. Ну где ещё может хозяйка находиться, когда гости собираются, а она их сама встречать не выходит? Ответ вполне очевидный: на кухне, у плиты возиться должна. Так оно и оказалось: сидела на корточках и что-то там колдовала в духовке. Я сзади подкрался и поцеловал её в самое темечко.

– Игорь, не мешай, видишь, занята, – услышали мы.

– Вот не знал, что тебя муж в макушку привык целовать, надо было мне до ушка дотянуться, – засмеялся я.

– Ой, Ванька! – обернулась Лина. – Прости, я думала, что это мой резвится. Привет, ребята, рада вас видеть. Только погодьте пару секунд, я сейчас всё переверну – и буду в вашем распоряжении.

Действительно, не прошло и минуты, как Лина встала, и я смог её как следует рассмотреть. Невысокая, но ладно скроенная у меня сестра. Несмотря на такой уже, знаете, серьёзный возраст (шестьдесят пять – это, я вам скажу, не двадцать пять), выглядела она очень хорошо. Ни тебе излишней полноты, которая у большинства женщин к таким годам набирается, ни худобы, до которой некоторые себя изнуряют, – нормальная такая дама средних лет, или бальзаковского возраста, кому что угодней, предстала перед нами. Морщин на лице тоже особо не прибавилось – так, пара складок у уголков губ, да на лбу несколько старых морщинок змеилось. Волосы тёмно-каштановые, явно незадолго до того крашенные, а накануне уложенные, – вот, пожалуй, и всё, что в ней недавнюю именинницу выдавало. А глазами её, двумя тёмными вишенками, глубоко посаженными, и вовсе можно было любоваться и любоваться.

– Ты уж извини, сестрица дорогая, что мы отсутствовали на празднике в честь твоего, не знаю уж, как и сказать, то ли юбилея, то ли не юбилея – в общем, того знаменательного дня, когда ты на свет появилась. Что тебе дарить, тоже не знаем. Здоровья бы побольше да годочков ещё столько же, но мы ведь не волшебники, это нам не дано. А вот сувенирчик некий мы для тебя специально с берега моря привезли.

И я протянул Лине небольшое изделие, размером чуть поболее ладони. Оно было искусной рукой вырезано из выброшенной на берег коряги и чем-то напоминало лодочку. Там и нос, слегка удлинённый, виднелся, и корма, немного закруглённая, была, и мачта чуть наклонно торчала, да и гребец, сидящий на дне этой посудины, весь нахохлившийся и на голову капюшон натянувший, просматривался.

– Представляешь, – продолжал я, – на рынке в Сочи, где если что из сувенирной продукции и можно увидеть, так это раковины рапанов, усеянные приклеенными к ним мелкими ракушками, да крупную гальку с надписями типа «Привет из Сочи» и всё такое прочее, у одного продавца-старичка я заметил всякие поделки из деревяшек, явно на берегу морском найденных. Только море могло так ветки и стволы деревьев обработать. Так вот этот старичок, местный умелец, из них такие прелестные вещицы навыделывал, что только удивляться можно. Там я и обнаружил эту лодочку, да ещё и названную ну прямо для тебя. Вот смотри. – И я указал на меленькие, соразмерно самой лодчонке, буковки, змеившиеся по самому боку от носа к корме: «Плыть долго». – Вот ведь что он придумал. Ну, мы и решили: пусть это пожелание поможет тебе в такой форме, в какой ты сейчас находишься, плыть ещё очень и очень долго. Ровно столько, сколько сама захочешь.

Лина меня в щёчку поцеловала, сувенир взяла и направилась в большую комнату. Мы с Любой за ней как приклеенные шествовали. Она к книжной полке, на стене висящей, подошла и лодку эту на самое видное место поставила.

Квартирка у сестры маленькая. Хоть и трёхкомнатной числится, но комнатушки все как клетушки. Строили же у нас «хоромы» для народа. Руководствовались при этом правилом немудрёным: пробраться мимо друг друга можно – ну и хорошо. За столом все с трудом поместились, но и, по правде сказать, немало нас там набралось. Хозяев только шестеро: Лина с Игорем, их дочка Марина, нашему Валентину ровесница, с мужем Сергеем да двое их детей, Машка с Пашкой, оба малолетки ещё, – а с дядей Никитой так и вовсе семеро получилось. Да нас, гостей, двенадцать, итого девятнадцать человек – виданное ли дело столько народа за один стол усадить. Уж чего они там нагородили, чтобы обычный стол в размерах увеличить, не знаю, но то, что мы сидели на досках струганых, на нормальные стулья положенных, это я своей задницей ощутил. Всё же на доске сидеть – это не на стуле, намного менее удобно.

Дядю Никиту во главе стола посадили. Он у нас гость нечастый, только по случаю в Москву заезжает, а тут вот два раза подряд ему пришлось в это утомительное путешествие отправляться. Я его не видел очень долго, лет семь, а может, даже и восемь. Так уж получалось всё время: дважды, а теперь уже даже трижды, он сам приезжал, и каждый раз меня в Москве не было. Пару раз я в командировках был, а вот последний – в отпуске. Но самое главное – я не смог приехать на его чествование по случаю девяностолетия. В Воронеже даже торжественное заседание в его честь устроили. Шутка ли, старейший коммунист области, а в Союзе таких, как он, вступивших в РКП(б) ещё в 1918 году, единицы. По этому случаю руководство нашей страны даже наградило его орденом Дружбы народов. В Воронеж приехало множество наших родственников, и не только из разных городов СССР, но и из-за границы. Оказывается, некоторые из двоюродных или троюродных братьев нашего деда уехали после революции, а сейчас их потомки проживают в разных европейских странах, и многие из них на торжествах присутствовали. Из Франции даже целая семья приехала. Мне они какими-то троюродными или четвероюродными братьями и сёстрами приходятся. Но самое главное – из Аргентины, куда в поисках лучшей доли ещё в конце прошлого века перебрался двоюродный брат нашего прадеда со всей своей семьёй, приехал восьмидесятилетний брат юбиляра, о котором никому ничего не было известно. Как он узнал о юбилее, никто так и не смог разобраться.

А вот мне, к сожалению, приехать не удалось. Целая череда случайностей, следующих одна за другой, вынудила меня остаться в Москве. В день празднования девяностолетия Никиты Фроловича Жилина мне пришлось сидеть на учёном совете, где проходила защита кандидатских диссертаций сразу двух соискателей, у каждого из которых я был единственным руководителем. Не буду долго объяснять, как и почему это произошло, скажу лишь, что я вполне доверял обоим и без меня они должны были точно так же прекрасно защититься, но уехать я не мог, поскольку в таком случае у нас не было бы кворума.

С моей точки зрения, внешне он совсем не изменился, как законсервировался. Очки разве только появились – я его вроде бы в очках раньше не видел. Нет, для чтения они у него были, это точно, но вот за столом – не помню. Ну да это очевидно, почти у всех с возрастом зрение портится; у многих оно никудышным становится, а вот у дяди Никиты вроде бы не совсем уж поганое. Правда, папа говорил, что почки его беспокоят, вот он и вынужден в Москву приехать. Но всё равно Никите Фроловичу ни за что его года дать нельзя. Видно, конечно, что человек уже старый, но что ему за девяносто, в жизни не подумаешь.

Продолжить вспоминать, когда и по какому случаю он в Москву приезжал, дядька мне не дал. Рюмку поднял и слова попросил, но вставать и долго говорить не стал. Так, со своего стула приподнялся немного да пару слов произнёс. Именно пара получилась, я не один раз их пересчитал:

– За встречу, – и всё.

Коротко, но ёмко. Звон раздался, это все друг с другом чокаться принялись. Я так вообще из-за стола выбрался и всех по кругу обошёл, чтобы никого не пропустить.

Не хотелось об этом думать, но мыслям не прикажешь, они сами в голову лезут, когда им это заблагорассудится, поэтому невольно тревожные мыслишки, как я их отгонять от себя ни пробовал, в голову проникали: «Возраст-то у них у всех какой – в любую минуту старуха с косой заявиться может и ту тоненькую ниточку, которая их с нами соединяет, своим хорошо наточенным инструментом одним неуловимым движением перерезать может. Вот тогда мы и ещё раз соберёмся, только в несколько поредевшем составе, и так будет продолжаться до тех пор, пока она не успокоится и от нашей семьи не отстанет, за других примется. Вот и надо мгновения, пока все ещё живы, беречь, холить и лелеять, слушать их мудрые разговоры, а уж воспоминания так просто на магнитофон записывать, поскольку никогда и нигде мы того, что знали эти люди, узнать больше не сможем».

Так я сидел и думал, ну а пока думал, часть разговора, который за столом завязался, прослушать успел. Пришлось срочно включаться. Речь шла о том, что прописали дяде Никите десять процедур каких-то, поэтому придётся ему целых две недели в район Битцевского лесопарка ездить – там новую клинику открыли.

– Мы, – это Лина говорила, – сегодня туда больше часа добирались, вначале на метро, а потом ещё на двух автобусах с пересадками.

Я на Любу посмотрел, а она уже мне головой кивает – согласна, мол. Вот ведь какое это счастье, когда тебя вот так, совсем без слов, с одного только взгляда понимают.

– Дорогие мои, – вклинился я в переговоры своих старших родственников, – дозвольте мне слово молвить. Мы с Любой живём сейчас вдвоём – это раз. Комнат у нас три, из них две спальни – это два. Ну а третье и главное: наш дом стоит в том самом Битцевском лесопарке, куда дяде Никите необходимо каждый день ездить. Так, может, он у нас поживёт? Ей-богу, ему у нас будет и спокойней, и чуток покомфортней, чем здесь, да и стеснять ему никогоне придётся. Ведь здесь он вынужден будет кого-то с насиженного места согнать, а у нас две кровати остались без дела. С тех пор как детишки подросли и по своим домам разбежались, их кроватям уж надоело без толку стоять. Мы бы сегодня, не откладывая всё это, на такси сели да к нам перебрались. Как вы все к этому относитесь?

Оказалось, что все всё поняли правильно и к нашему предложению отнеслись с пониманием. Можно было бы, если бы кто-нибудь протокол вёл, записать туда: «Постановили: переехать на время лечения Жилину Никите Фроловичу в квартиру Жилиных Ивана Александровича и Любови Михайловны».

Все старики сразу же успокоились, ближайшая судьба брата ихнего, Никиты, была решена, вот на меня они все и уставились.

– Слушай, Иван, – обратился ко мне их заводила, дядя Ефим, сразу же, как только все перестали головами кивать, что, мол, согласные они с моим предложением. – А вот ответь ты нам, племяш. Донеслось до наших ушей, что ты намерился роман про нашу семью писать. Правда ли это?

Я как привстал, за грибочками потянувшись, так и плюхнулся на досточку свою с размаху.

– Дядя Фима, откуда ты это взял? И мыслей у меня таких никогда не было. Рассказами своими меня папа действительно заинтересовал, и даже очень. Жду не дождусь продолжения. Но роман писать? Нет, не моё это дело. Никогда не писал и не собираюсь.

– Ну, статей ты написал немало, – перебил меня дядя Ефим. – Я тут любопытства ради пару твоих научно-популярных статеек, которые «Наука и жизнь» опубликовала, прочитал. Интересно и познавательно, вот что я тебе скажу. Так что берись за этот труд, наш дорогой племянник. Мы в тебя верим и тебе это поручить готовы. Как вы все считаете? – обратился он к сидящим за столом.

До меня донеслись одни только одобрительные голоса. Я плечами пожал и решил эту ерунду, что он наговорил, из головы своей выбросить. Да, написал я по просьбе редакции журнала две научно-популярные статьи, и, честно признаюсь, мне это дело даже понравилось, но роман… Нет, на это я своё согласие не дам.

Пока я всё это обдумывал да в голове своей крутил, за столом уже совсем другие разговоры пошли, и в основном о болячках всяческих. Ну, думаю, сейчас всё совсем в другую степь пойдёт, ведь старикам на темы здоровья разговаривать совершенно не следует. Заботиться о здоровье – это да, но разговоры разговаривать – вредно. Вот я и решил воспользоваться папиным советом и фразу ту, которую он меня записать заставил, огласить:

– Эй, господа хорошие, товарищи дорогие, на секундочку остановитесь, болячки ваши никуда не уйдут за это время, а вы меня послушайте.

Подождал, пока все в полное недоумение придут и замолчат, да фразу ту начал на память читать, как будто я её всю жизнь знал. Вот ведь как меня отец тогда завёл своими разговорами. Медленно, чуть не по слогам говорил, так чтобы они все прониклись:

– Ну вот, вернулся я с Фроловской, со всеми расплатился, товар новый заказан был и в Жилицы привезён да в амбар загружен. Пришло время рассказать… – дошёл я до этого места и замолчал, с интересом на них всех глядючи.

Первой в себя тётка Муся пришла. Она подбоченилась так, глаза прикрыла и совершенно не своим голосом проговорила:

– …рассказать обо всех тех страшных…

А дальше они все, дядя Фима и обе тётки, хором продолжили:

– …событиях, что с весны, как я в Лапино ушёл, произошли.

Папа сидел, на меня ошарашенного смотрел и во всё своё лицо улыбался. Давненько не видел я такой улыбки своего родителя. А брат с сёстрами его тоже друг с другом попереглядывались, а затем как принялись смеяться. Дядя Ефим первым в себя пришёл:

– Ванятка, откуда ты это выкопал? Я уж забыл совсем, а тут из меня эти слова сами полезли неудержимо.

– А это вы, дядя Фима, у братца своего меньшего спросите. Он меня вынудил эту фразу запомнить и вам всем проверку устроить. Я с ним спорил, говорил, что невозможно через семьдесят лет такое вспомнить, а оказалось, что он, как всегда, прав, а я… – И я притворно свою голову вниз опустил.

– Ну, Шура, – напала на моего отца тётка Муся, – предупреждать надо, я бы промолчала. Самой удивительно, какие прилипчивые те слова. Ведь действительно, семь десятков годочков пролетело, да каких годочков, а они вспомнились в одну секундочку, даже никаких усилий прилагать не пришлось. Чудеса, да и только.

Все ей вторили, дядя Фима – тот с грустью, а тётя Аля – со смехом, ну а все остальные за столом замерли и не знали, что и говорить. Не понял ведь никто ничего. Пришлось разъяснения давать. Вот тут и все остальные засмеялись. Больше всего веселился дядя Никита. Вот уж кто смеялся так смеялся:

– Я, конечно, видел, что они в Ивана с Тихоном играют, но не думал, что это так далеко зайдёт. А они… – И он опять смеяться принялся. – Ну, учудил ты, Ваня. Вот старика порадовал.

Глава 2

На раут в дворянское собрание. 21 Февраля 1913 года

Тут мой папа, подняв, как в школе, руку, слово взял:

– Я вот что ещё хочу рассказать – то, что где-то очень глубоко у меня внутри сидит. Вот уж скоро восемьдесят лет будет, как событие то немаловажное произошло. Я о нём никому, даже жене своей, которой много чего наговорил, не рассказывал. Фимка с Марией да Алевтиной знают, конечно, как им не знать, они же мои родные, а больше ни одной живой души на всём белом свете не сохранилось, кому бы о том событии известно было.

Он помолчал немного – видно, с духом собирался, а затем продолжил:

– Я его всегда вспоминал, когда с фашистскими стервятниками в небе карусели крутил. Особенно когда я сверху, из поднебесья, почти в пике на немца падал, как сокол на добычу.

Таким воодушевлённым отец в последнее время нечасто бывал, годы своё брали потихоньку, всё-таки ему восемьдесят вот-вот стукнет, а тут разошёлся, со стула даже, на котором сидел, вскочил и начал на руках показывать, как он с немцами в небе воевал.

– Так вот, я к нему приближаюсь на расстояние пушечного выстрела и почти в голос кричу: «Врёшь, не возьмёшь, меня тот поцелуй хранит».

Я чуть не подскочил от удивления: неужто у моего отца-однолюба, как я всегда полагал, ещё какая-то пассия в молодости была? А он моё движение уловил и даже засмеялся:

– Да это совсем не тот поцелуй, о котором ты, Иван, подумал. Слушай лучше да помалкивай. И не дёргайся так. Я о поцелуе государыни императрицы говорю.

Но тут его неожиданно дядя Никита прервал:

– Ну, Шурка, ты даёшь. Как это больше ни одна живая душа не знает? А про меня ты забыл? Вот уж кто всё помнит, так это я, вы-то все совсем маленькими были. Фимка старший, и то ему восьми лет ещё не исполнилось – день рождения только через месяц справляли. А уж ты молчал бы совсем – ничего ты помнить не можешь, тебе лишь два года было. В таком возрасте ничего нельзя запомнить.

Его тут же тётя Аля перебила:

– Никита, я тебе как врач могу возразить: сильные впечатления у детей младшего возраста могут так в память врезаться, что ты их оттуда ничем выковырять не сумеешь.

– Ладно, ладно. Спорить не буду, но сами поймите, мне ведь тогда уже семнадцать было, конечно, я лучше всё запомнил. Вот кто мне скажет, как всё это началось? Ефим, ты помнишь?

– Помню, конечно. Приехали мы туда, отец бумагу какую-то протянул, нас пропустили.

– Туда… какую-то… – передразнил его дядя Никита. – Вот у вас у всех именно такие воспоминания. Где хоть это всё происходило, помните?

Ответом ему было молчание.

– Сидите и вспоминайте. Я на минутку отлучусь, вернусь – доложите, – приказал старший брат и побрёл потихоньку в сторону туалета.

Начался шум и гам. Старики стали друг друга перебивать, особенно тётя Муся шумела, а вот папа сидел молча.

Вернулся дядя Никита, уселся поудобнее на своё место, требовательно посмотрел на всех и нахмурил брови. Они у него были совершенно седые, очень густые и сросшиеся на переносице.

– Ну, кто к доске пойдёт? Ты, Ефим, или ты, Матрёна? А может, ты, Марфа, готова? Никто ответить не может. Вот видите? А говорили: «Помним, помним». Ничего вы, голубчики, не помните и помнить не можете. Так, от мамы с бабушкой разговоров наслушались, вот и вся ваша память. А вот я действительно помню. Ну, не так, чтобы мог сказать как вчера, возможно, что-то и подзабыл, всё-таки действительно скоро восемьдесят лет будет, как то событие произошло, но всё же. А дело было так…

Всё это ещё в декабре двенадцатого года началось. Зима снежная наступила, дворники не успевали с тротуаров и проезжей части снег сгребать. Сугробы высоченные выросли, чуть ли не по пояс. Мы все тогда и дома, и в гимназии думали и гадали, что же дальше-то будет. Опасались, что засыпет нас совсем. Я помню, что в шинели на ватной подкладке ходил, такой длиннющей, что она почти по снегу волочилась. Но, что меня до сих пор удивляет, в фуражке. Все вокруг меховые шапки надевают, а мы, гимназисты, в фуражках форсим. И ведь не по нашему желанию или, скорее, глупости так было, а по высочайшему повелению: форма у нас была, государем одобренная, где шапку меховую не предусмотрели вовсе. Если уж очень сильные холода наступали, то уши специальными фетровыми наушниками закрывали, но я их не любил и, как из дома выходил, где мама мне их на голову прилаживала, и из её поля зрения исчезал, тут же снимал, а коли уши замерзали, растирал их руками или грел ладошками. Фуражка моей гордостью была. Я научился так её гнуть, что она издали на офицерскую становилась похожа.

В тот день я после занятий домой вернулся в мундире. Куда-то нас водили, сейчас не помню – в музей какой-то, по-моему, – вот в мундире и велено было прийти. Я ещё не успел переодеться в домашнюю одежду, как батюшка приехал. Обычно он поздно приходил, обстановка была тревожная, и работы в полиции хватало. Но в тот день он вернулся рано. Меня удивило, что он мимо меня прошёл и даже по голове не потрепал, как это обычно делал. Вы все в гостиную выбежали, но и вас он тоже не заметил, или, скорее всего, ему не до нас всех было. Зато, когда на шум мама с бабушкой вышли, он к ним чуть не бросился:

– Палаша, матушка, пойдёмте скорее, что я вам сказать должен. – И они в его кабинет пошли, а мы все к двери приникли, чтобы услышать, что это он им сообщить хочет.

– Дословно, конечно, я не помню, – сказал дядя Никита и даже по голове своей рукой провёл, – но смысл был такой. Получил отец из царской канцелярии приглашение на присутствие в Санкт-Петербурге вместе с супругой на императорском приёме, а затем и на балу по случаю трёхсотлетия дома Романовых. Он был несказанно удивлён. Это было необычно. Когда государь в Москву приезжал, то отца на приёмы, в честь царя устраиваемые, приглашали, но в столицу не звали никогда. А тут позвали, да не только с мамой, а и с младшим сыном, с Шуркой то есть.

Его тут же дядя Фима перебил:

– Погодь, Никита, но мы же тоже все там были вместе с маман и бабушкой. Я это хорошо помню. И царя помню, и царицу.

– Не перебивай старших, Ефим, вечно ты вперёд лезешь, – приструнил его дядя Никита. – Мы все действительно ходили и царя с царицей лицезрели воочию, но это потом, в Москве, было, а тогда батюшку с матушкой и Шуркой в столицу призвали. А с нами всё это позднее произошло, хотя наряды сразу на всех шить стали да нас шпынять, как там себя вести следует. Но… – Он задумался, а затем повторил врастяжку так: – Но это всё позже было. Хотя приглашение на приём в Москве, скорее всего, тогда же пришло, однако я это утверждать не берусь.

Он ещё подумал немного, но, по-видимому, так и не смог ничего вспомнить, поскольку оставил эту тему и продолжил рассказ:

– Помню, матушка сразу же причитать принялась, что ей и надеть нечего, да и на балах она никогда не бывала и как там себя вести не знает. Но бабушка сказала, что ничего страшного не случится: народа, небось, полным-полно будет, мол, в уголочке где-нибудь постоишь да посмотришь, как знать веселится.

Готовиться к торжеству начали загодя. В доме всё чаще стали появляться портные. Девочкам шили настоящие бальные платья, а мальчикам – я имею в виду вас, Фима с Шурой, – нарядные матросские костюмчики. Тогда в моду вошли такие мальчиковые костюмы, вот и вам их решили сшить. Шили на вырост, понимали, что не на один день, а детишки быстро растут. Ну и для бабушки с мамой тоже наряды готовили. Маме так целых два. В одном она должна была на приём идти, ну а второе – для бала. Только нам с тятей ничего шить не требовалось. Нам в мундирах своих идти следовало. Тятенька ордена все свои надеть обязан был, а их у него немало, один Георгиевский крест чего стоил.

В том году я седьмой класс в гимназии оканчивал, да и семнадцать лет мне как раз исполниться весной должно было. Вот отец и посоветовал мне вольноопределяющимся в армию пойти. Так он мне сказал, я смысл тех его слов до сих пор помню:

– Война, сын, назревает. По моему мнению, она чуть ли не к следующему лету на нас обрушится. Проклятые германцы никак успокоиться не могут. И жизненного пространства им маловато, и угля с железом не хватает, и с рабочими руками худо. Но самое главное, что очень их беспокоит, – народа у них всё больше становится, и прокормить его скоро будет нечем. Сейчас они на своих ближайших соседей посматривают, но мы-то должны понимать, что там того, в чём они нуждаются, всего ничего, а основные богатства в России находятся. Им бы колоний в Африке или Азии поиметь, но тут они опоздали. Почти всё уже без них разобрали. Значит, выход один – воевать. Не они первые так решили, человечество в непрерывных войнах погрязло, вся мировая история только о войнах и помнит.

– Вот я и думаю, – продолжал он, – в университете тебе, как мне кажется, делать нечего. Ты вон какой вымахал здоровый, на тебе пахать можно. Я бы посоветовал с дальнейшим обучением погодить. Настанет мирная пора – не поздно будет и к учебникам вернуться, а сейчас я бы на твоём месте в армию пошёл – вольноопределяющимся. Сейчас самое время. Ну сам подумай, пойдёшь ты в восьмой класс – что это тебе даст? Единственно, там спокойней и легче, чем в армии служить, особенно в роли нижнего чина. Но война начнётся – тебя тут же тем же нижним чином призовут, и ты всё одно в окопах окажешься. А ежели ты сейчас в вольноопределяющиеся запишешься, то к началу войны офицером успеешь стать. А это, поверь, совсем другая жизнь.

Вот, выслушав все батюшкины наставления, я и надумал в армию записаться, а там приём лишь раз в году – с 15 по 30 июня. До той поры ещё почти полгода оставалось, тысячу раз всё перерешить можно было бы.

– Никита, Никита, – тут уж тётя Муся вмешалась, – тебя куда-то не туда понесло. Ты нам о приёмах царских рассказать собрался, а талдычишь о приёме в армию.

Дядя Никита рассмеялся даже. Обычно я его всегда серьёзным видел, а в тот день он и улыбался часто, да и в голос смеялся не один раз:

– Ладно тебе, Матрёна, достала уж. Давайте я вам эту историйку расскажу, а уж затем к приёмам вернёмся.

И он продолжил:

– По батюшкиному совету я решил в артиллерию записаться, она дальше всего от реальных боевых стычек должна быть. Время подошло, и я точнёхонько 15 июня требуемые документы подал. Мне сразу же сказали, что к первому июля я должен в часть прибыть, которая под Малыми Вязёмами расквартирована, так что у меня даже почти две недели на отдых получилось. Вот 16 июня с самого раннего утра мы все и отправились в деревню. До Владимира поездом ехали, а уж дальше на лошадях. Всё получилось славно, и к вечеру мы уже были на месте. Я сразу же по знакомым побежал – у меня там много деревенских в приятелях числилось.

Первого июля я с утра уже был в части. Пошёл представиться командиру полка. Тот документы посмотрели в подразделение меня определил. Ну, я ему в разговоре вскользь, как бы ненароком упомянул насчёт того, что присутствовал на рауте по случаю трёхсотлетия дома Романовых. Он передо мной чуть ли не по стойке смирно вытянулся, бормоча при этом что-то типа: «Слушаюсь, ваше высокородие». Мне так смешно было. Потом я ту историю не раз вспоминал, особенно когда после японского плена меня в новую часть служить направили и там я тоже вскользь сказал, что за одним столом с Будённым и Ворошиловым сидел да чокался с ними. Тогда реакция начальства примерно такой же была. Всё же чинопочитание в нас настолько глубоко сидит, что никакими революциями его оттуда не вышибешь.

– Что ты в какие-то дальние воспоминания пустился? – опять перебила дядю Никиту тётя Муся. – Ты нам о рауте том свои впечатления рассказывай.

– Не сбивай меня с мыслей, Матрёна. Я и сам собьюсь.

– Никита, ну сколько тебе повторять: я уже шестьдесят лет как Мария, а ты меня всё тем дурацким именем обзываешь, которым меня при крещении назвали.

– А я тебе уже сколько лет заявляю, что для меня ты как была Матрёной, так ей и останешься, а на то, что вы с Марфой сотворили, мне наплевать. Тебя, ежели ты запамятовала, Матрёной собственные твои родители назвали в честь бабушки. Вот и нечего было их волю нарушать. Вон Владька – я же к нему не пристаю. Он тоже своё имя, данное ему родителями, поменял – и правильно сделал. Оно у него было какое-то языческое, а стало нормальное, православное – Владислав, «владеющий славой», красиво, честное слово. А на вас тьфу!

Все терпеливо молчали, ждали, когда брату с сестрой надоест их вечная перепалка по любому поводу, а иногда, как сейчас, и вовсе, казалось бы, без повода.

Наконец дядя Никита набрал побольше воздуха в лёгкие и задержал дыхание, приходя в себя после перепалки с сестрой.

– Чуть ли не за неделю до назначенного срока тятенька с матушкой и Шуркой в Санкт-Петербург поездом отправились. На вокзал нас, детей, с собой не взяли, прощались мы с ними дома. Вернулись когда, матушка бабуле и мне всё в красках рассказывала. Подробности я, разумеется, забыл, да мне это и не очень интересно тогда было, но кое-что помню.

Жить они устроились в каких-то меблированных комнатах на Невском, неподалёку от Дворцовой площади. В первый же день отец по делам в департамент отправился, а затем они вместе по городу поездили. Матушке нечасто удавалось в столицу выбраться, вот они и покатались. В день высочайшего приёма они к назначенному сроку в наёмной карете во дворец направились. Кареты подъезжали одна за другой. На въезде стояла полиция и проверяла по спискам, можно ли их пропустить ко дворцу. Матушка охала и ахала, когда рассказывала, какая красота во дворце и сколько же там народа собралось. Лакеи еле-еле успевали мужские пальто и женские шубы с меховыми салопами принимать.

В три часа наступило время принесения поздравлений. Вначале шли высшие сановники страны, придворная знать, министры, генералитет. Затем очередь и до всех остальных приглашённых дошла. Вот и нашу фамилию назвали. Отец поправил мундир, взял Сашу за руку, и они пошли в парадную залу. Государь в полковничьем мундире расположился в кресле, рядом с ним сидела государыня. В зале находились и другие члены императорской семьи. Отец произнёс небольшое поздравление, а затем представил матушку и Александра.

Государь головой покачал и вопрос задал:

– А что, Фрол Иванович, признайся: с умыслом ты своего отпрыска Александром назвал или так уж произошло?

– Так священник решил, который сына крестил, ваше императорское величество. Александр родился в день именин святого Александра Солунского.

Государь попросил Сашу подойти к нему и погладил его по голове, а государыня одной рукой обняла его, а другой дала ему конфетку. Затем поцеловала и сказала:

– Пусть этот поцелуй хранит тебя в лихие годины.

…Тут папа прекратил молчать и задумчиво произнёс:

– Вот ты, Никита, всё это рассказываешь с чужих слов, а я эту сцену часто вспоминаю сейчас, причём чем старше становлюсь, тем чаще вспоминается мне тот день. Ты говоришь, что я ничего не мог запомнить, мол, маленьким совсем был. А я помню, и даже голос государыни как будто слышу, и понимаю прекрасно, что не погиб ещё в сорок первом, когда меня сбили, лишь поскольку меня тот поцелуй хранил.

Дядя Никита только головой в знак согласия кивнул и свой рассказ продолжил:

– Там же, в зале приёмов, уже на выходе, им каждому по памятному подарку преподнесли. Шурке матросская бескозырка досталась. Размера на три или четыре больше, чем надо, правда, оказалась, но хороша была. Российский герб, вышитый посерёдке околыша, золотом горел, а с двух сторон от него надпись, и тоже золотистого цвета, нитками шёлковыми вышита: «Память Азова». Ленточки длинные, чуть ли не до поясницы доставали, а на них золотые якоря вышиты. Маме – отрез из чёрного натурального бархата, а папе – саблю арабской работы.

А затем к ним подошла великая княгиня Ольга Александровна и ещё на секунду их задержала.

– Фрол Иванович, – обратилась она к отцу, – мой брат Михаил очень сожалеет, что не смог приехать сюда, и просил меня от его имени ещё раз поблагодарить вас за чудесное своё спасение.

Она милостиво протянула свою руку, отец поцеловал её, а затем достал из кармана металлический болт:

– Ваше высочество, за этот болт зацепилась одежда их высочества великого князя Михаила Александровича. Болт шатался, но их высочество никак отцепиться не мог. Я болт выдрал и вынес Михаила Александровича из вагона. Передал его вашему отцу, а болт у меня остался. Я его захватил с собой в надежде, что смогу увидеть их высочество и вручить ему на память эту безделицу. Если вас не затруднит, передайте при случае эту вещицу своему брату. – Он низко поклонился, и они вышли из залы.

– Вероника до сих пор донашивает жилетку, сшитую из остатков того бархата, – задумчиво вклинилась в рассказ брата тётя Аля, а он тем временем продолжал:

– Так вот кому я обязан этой аудиенцией, – сказал папа. – Не ожидал, что великий князь Михаил Александрович вспомнит обо мне по прошествии стольких лет.

– Ну, ты же помнил, – произнесла маменька, – вон даже с собой эту штуковину принёс…

– Милые мои родители, а также дяди и тёти, – взмолился я, – будьте добры, если я сплю и мне всё это снится, ущипните меня, пожалуйста, чтобы я проснулся и понял, что всё по-прежнему: отец мой родом из крестьян Владимирской губернии, из славной деревни Жилицы, где мне пришлось недавно впервые побывать, а всё, о чём я сейчас услышал, мне просто-напросто почудилось. Владик, – обернулся я к брату, – ты раньше слышал об этом? А ты, Тамара?

Оба отрицательно покрутили головой.

– Я если не в шоке, то в состоянии «грогги», выражаясь боксёрским сленгом, – сказал Владислав.

– Мы все это знали, – задумчиво произнесла Лина, – но с нас папа взял слово, что мы никому об этом рассказывать не будем. Нет, конечно, до таких подробностей с царскими поцелуями дело не доходило, но…

– Да и мы не скрывали, – сказала тётя Аля. – Да и как скрыть, если Вероника с бабушкой до её смерти жила, та ничего скрывать не собиралась. А Юлик в архиве Октябрьской революции работает, он кое-какие документы об отце нашем раскопал.

– Значит, только мы с Валентином да детишки дяди Ефима ничего не знали, – пробормотал я как бы про себя, но в то же время достаточно громко, чтобы все услышать могли.

– Ваня, – обратился ко мне Игорь, – вот начнёшь дальше копаться в истории своей семьи – много чего ещё найдёшь такого, чему даже поверить трудно. Ну а если в истории моих предков замыслишь покопаться, то вообще с ума сдвинуться недолго.

– Ладно, буду копаться или нет, это ещё бабушка надвое сказала, а вот объясните нам, пожалуйста, всем тем, кто не в теме, кто такой великий князь Михаил Александрович и за что он нашего деда благодарил, да так хитро, через сестру свою, при этом тоже великую княгиню. Это ведь не хухры-мухры по тем временам.

Дядя Никита, как самый старший, посмотрел на всех своих братьев и сестёр, получил, по-видимому, от них невысказанное, мысленное одобрение и начал рассказывать:

– Наш дед, последний из Иван Иванычей Жилиных, был простым крестьянином из забытой Богом деревушки Жилицы, пусть она даже и в большое село превратилась. Единственным напоминанием о том, что стал он таким как бы случайно, был огромный дом. Построили тот дом ещё задолго до его рождения, когда и семья была большой, и достаток в доме имелся. Первый сын его, Иван, умер во младенчестве, и стало ясно – восьмого Ивана нет и никогда уже не будет. Но надежда опять подняться деда никогда не оставляла, вот он руки и не складывал, работал сколько было сил, и с голоду семья не умирала. Детишки рождались и росли потихоньку – в общем, жизнь продолжалась. Родился и вырос третий сын, Фрол. Стал высоким и крепким, как, в общем, и вся порода жилинская. В ноябре 1887 года призвали его в армию. По жребию не ему служить надо было, но у соседа, на кого жребий пал, несчастье в семье произошло – мать умерла, вот Фрол вместо него и пошёл. Рост у него, как почти у всех Жилиных, был ровно сто восемьдесят сантиметров. С таким ростом в гвардию брали. Туда-то Фрол и был зачислен. А вот как он в охране царского поезда оказался, это, конечно, вопрос. Но, как жизнь показала, очень даже кстати всё это случилось.

Произошла катастрофа. Неважно, из-за чего – теракт это был или действительно, как официально установлено, два паровоза, сильно различающиеся по мощности, раскачали состав и тяжёлый вагон-ресторан, в котором тогда вся царская семья, за исключением малолетних детей, завтракать собралась, наехал на впередиидущий вагон с обслугой, – главное здесь, что катастрофа произошла. Так вот тогда Фрола из вагона, где охрана ехала, просто-напросто от сильного толчка выбросило. Он на корточках у открытой двери сидел, на окружающие красоты любовался. Оказался он на насыпи, вскочил на ноги, а в это время задние вагоны по инерции ещё продолжали двигаться и напирать на стоящие впереди. Всё это происходило как в замедленном кино, чтобы вам всем было понятно. Впереди на насыпи он увидел плачущую маленькую девочку, младшую дочь государя, шестилетнюю великую княжну Ольгу Александровну. Внешне с Ольгой вроде ничего не произошло, ну поцарапалась, ну ссадин полно, а вот рядом с ней корчилась пожилая женщина. Впоследствии выяснилось, что это гувернантка Ольги, у которой множественные переломы были. Фрол бросился к ней, чтоб помощь оказать, но Ольга закричала и показала на вагон, приговаривая:

– Там, там…

Фрол понял, что в вагоне ещё кто-то остался, бросился туда и действительно нашёл десятилетнего младшего сына царя – великого князя Михаила Александровича. Фрол отцепил его от болта, на котором тот буквально как тряпичная кукла висел, вытащил его из продолжавшего рушиться вагона и уже на насыпи передал из рук в руки подоспевшему государю. В этот момент крыша вагона рухнула. Не успел бы отец сына оттуда вытащить, спас его наш будущий папенька.

За этот подвиг он получил орден Анны третьей степени, что дало ему право на личное дворянство. Дворянину, даже новоиспечённому, продолжать служить нижним чином не положено. Вот и послали его в полковое училище подучиться немного да сдать офицерский экзамен. Но перед тем ему отпуск на две недели предоставили, и он домой заявился с орденом на груди. Сказать, что его дома ждали, не скажу. Где это видано, чтобы солдату отпуск давали. Обрадовались, конечно, а отец его, Иван Иванович седьмой, даже прослезился:

– Всегда верил, что вновь наша фамилия поднимется. Купцами были, теперь господами станем.

Две недели – всего ничего, кажется, но за это короткое время успел Фрол главное сделать: женился на своей ненаглядной Пелагее. Они с этой высокой стройной красавицей давно полюбили друг друга. Она жила в соседнем селе, куда Фрол зачастил на гулянки да вечерние посиделки. Как уж там у них всё сложилось, никто не знает, но жизни своей они друг без друга не представляли. Однако родители Пелагеи были против того, чтобы их дочь вышла замуж за простого крестьянина, коим он до армии числился. Отец Пелагеи, Никифор Петрович Круглов, был известным иконописных дел мастером. И пусть дом у них попроще, чем у Жилиных, не такой большой, да и вещей в нём не так много, но достатка у них было несравнимо больше, чем в семье Фрола. Возможно, нежелание Никифора Петровича отдать свою дочь за Фрола и послужило основной причиной, почему тот в армию отправился служить. Ведь повторяю: по жребию не он должен был солдатскую лямку тянуть, а сосед его Тришка Фомин, но пошёл Фрол. А когда он с орденом вернулся да с дворянством, пусть и личным, в кармане, Никифор Петрович медлить не стал и добро на брак дал. Венчали их за три дня до отъезда Фрола на учёбу в армию. Свадьбу сыграли широкую, почти всех односельчан на неё пригласили. Гуляли аж в два захода: вначале в Жилицах, а уж затем и в Кторово, откуда молодая родом была.

Фрол все свои силы обучению отдал. Шесть месяцев для него незаметно пролетели. Экзамены сдал блестяще. В свою часть вернулся подпоручиком. Перевели Фрола служить в охрану цесаревича Николая. Это было последнее, что узнали о нём дома. Дальше наступило молчание. Пропал куда-то Фрол Иванович. Месяц за месяцем идёт, а о нём ни слуху ни духу. У Пелагеи живот вырос, да и родить успела двойню, двух мальчуганов, на радость деду, – Ивана и Петра. Правда, повитуха, которая их принимала, сказала как отрезала:

– Не жильцы они, слабые больно.

Так и случилось. Умерли почти одновременно, ещё во младенчестве. Может, в этом была причина, что свекровь невестку невзлюбила, может, ещё что-то там промеж них произошло, никому теперь не известно, но всю оставшуюся жизнь между ними как чёрная кошка пробежала. Уж чего только не пришлось нашей маменьке от бабушки вытерпеть, рассказать кому – не поверят. Но жить вместе пришлось, куда от семьи законного супруга денешься?

Тем временем месяц сменялся месяцем, а от Фрола ни одной весточки. Единственное, что успокаивало: ежели бы что-то с ним плохое случилось – уведомили бы.

Более десяти месяцев прошло, и сразу после Успенского поста Фрол Иванович объявился, уже в форме гвардейского поручика, ещё с одним орденом на груди, на этот раз в виде красивой разноцветной звезды, и к тому же сильно загоревший – так в наших краях загореть невозможно. Домой он приехал в отпуск сроком на две недели. Как начал рассказывать, так у всех рты раскрылись от изумления и закрыться никак не могли. Но рассказывал он всего один раз, сразу по возвращении, сам никак от всего виденного отойти не мог, а вот потом, когда мы выросли и уже что-то понимать могли, он ничего пересказывать не стал. Он вообще мало о чём рассказывал, даже до