НОЧНИК ПИСАТЕЛЯ

АБ***

Он крепко держал её за руку. Не за ладонь. За плечо. Схватил так, что пальцы стягивали её кожу.

— Отпусти! Мне больно! — кричала она.

— А мне, думаешь, не больно, когда ты так поступаешь?

— Я тебе ничего не сделала.

— По-твоему, я должен быть безразличен с тем, что ты планируешь сделать?

— Может быть, уже сделала.

Он отпустил её руку.

Замахнувшись, он хотел ударить её по лицу, но вовремя одумался. Удар пришёлся по зеркалу, которое висело на стене. Оно вдребезги разбилось. Разлетелось по полу.

Девушка испугалась. Попыталась отойти. Он тут же вновь схватил её за руку, на которой уже проявлялись синяки от его пальцев. А его рука кровоточила от осколков разбитого зеркала.

— Что ты творишь?! — кричала девушка.

— Это ты что творишь?! Почему так жестока со мной?

— Я с тобой не буду разговаривать, пока ты орёшь на меня и бьёшь всё вокруг.

— А когда ты со мной будешь разговаривать? Когда уже будет поздно что-то исправить?

— Я тебе ничего не должна. Это моё тело. Что хочу, то и делаю. И ты мне никто.

— Как это никто?!

— А кто ты мне? Отец, муж, брат? Иди докажи кому-то, что мы с тобой друг другу кто-то. Чуть что не так, ты бросишь меня, а я иди разбирайся с этой проблемой?

— Так это теперь называется? Проблема?

— Да, когда дело касается такого как ты, это проблема.

— Вот же сука.

— Отпусти меня.

— То есть от любого другого, но не от меня?!

— Я такого не говорила. Ты уже перевираешь. Я сказала, отпусти меня. И я тебе уже сказала, что не буду с тобой разговаривать.

— Почему?! — крикнул он во всё горло.

— Да тебя это ебать не должно!

Он ударил её по лицу. Дал пощёчину. Сам даже не понял, что сделал. А когда в следующую секунду осознал, отпустил её и отошёл в сторону.

— Вот почему, — сказала она.

И ушла.

В ГОСТИ К МАМЕ

Все мы поначалу часто ходим к родителям. Затем всё реже и реже, и реже. Так и он ходил к ней чуть было не каждый день, а потом всё реже и реже, и реже.

— Ты прости меня, мам, — говорил он. — Я так редко захожу к тебе. Но ты так часто снишься мне, что я всегда чувствую твоё присутствие рядом.

Листва завалила и столик, и скамеечку, и мамину могилку. Он встал на колени. И начал аккуратно разгребать листву с земли.

— Мне поначалу тяжело было. Вот и ходил каждый день. А теперь ты ко мне заходишь каждый день. Так что ты не думай, я не забываю про тебя. Даже наоборот. Только чаще стал думать о тебе.

Он встал и небрежно сбросил всю листву со стола и со скамейки прочь между оградок. Сел. Достал из сумки чекушку водки, жестяной шкалик, заранее нарезанные ломтики домашнего сала и кусочки бородинского хлебушка.

— Знаешь, мам, я тут как-то на днях пообщался с ребятами. Беспокоился, что это всё неправильно. Что я не должен видеть тебя так часто. Боялся, что тебе на том свете плохо, поэтому ты приходишь. Что ты хочешь мне сообщить о чём-то.

Стопочка горячей быстро осела на животе. Пару секунд поморщился. Он не стал сразу заедать. Терпел. Выпить для него не было чем-то, что должно было притупить боль. Это были удары по больному сердцу, что кровоточит. На! Получай, дура!

— Не хотел другим об этом признаваться. Только потом узнал, что это нормально. Что всем снятся их матери. И это не от того, что тебе там плохо может быть. А от того, что мне тут плохо. На этом свете. Без тебя.

Перетерпев, он взял кусочек сала и начал долго его жевать. Как лекарство от неприятного привкуса во рту, который возникает когда болит сердце.

— Рано или поздно все мы становимся сиротами. И будь тебе пять лет, двадцать или шестьдесят – неважно. Мама есть мама. В любом возрасте. К такому никогда не бываешь готов. Как бы не убеждал себя в обратном.

Он глядел по сторонам. Русское кладбище – ветхие надгробия с облупленной краской и неухоженные могилки. Как мало живых и как много всеми забытых усопших.

— Ребята стали признаваться, что стали забывать голос мамы. Их мамы просто приходят к ним и молчат. Потому что не помнят голос мамы. Не помнят, каково это, когда мама говорит. Но не я, мам. Они сами лишили их голоса.

Он достал из сумки старенький потрёпанный телефон-раскладушку бежевого цвета со стёртыми боковинами, царапинами и сильно расшатанным гнездом зарядки.

— Всё это время, я считал, что я дурак. Или безумец. Даже не знаю. Марина говорила, что мне стоило его выкинуть и отпустить тебя. Друзья тоже самое говорили. Хотя я в них искал совсем иной поддержки. Я даже почувствовал сомнения. Теперь же, мам, я думаю, да пошли они все на хуй. Я всё правильно сделал.

Он достал из сумки второй телефон. Чёрный смартфон. Поновее. На нём он открыл записную книжку и нашёл номер записанный как «Мама». Позвонил. Пара гудков, после чего услышал голос. Её голос:

— Здравствуйте. Вы позвонили Оле. Если вы слышите это сообщение, значит, я не могу сейчас подойти к телефону. Можете не оставлять сообщение, я его не буду слушать и просто удалю. Не беспокойтесь, как только я освобожусь, обязательно перезвоню. Всего хорошего!

ВОЙНА — АД КАЖДОГО

С тех пор, как я вернулся домой, меня все спрашивают:

— Ну расскажи, — говорят, — что там, как там?

А что я скажу? Война – это ад. Но есть такая профессия – убивать.

Мы не называли это войной. Она была у других. У правительственных войск, у революционеров, у сепаратистов и даже у соседних стран, решивших аннексировать чужой кусок земли.

Мы это называли «миротворческая операция на территории братской республики». Мы были не военные, мы были миротворцы.

Точно также нельзя было называть пропагандой то, что творилось в учебке. Это агитация. Но права на собственное мнения у нас не было.

Когда я подписывал контракт, – где, кстати, ни слова не было сказано о том, что я, оказывается, миротворец, – активные военные действия уже практически прекратились. Но всё равно было страшно.

Нас отправили в столицу региона. Второй город страны. Наша задача, как оказалось, была небольшой: просто поддерживать порядок. В какой-то момент я даже поверил, что мы действительно прилетели, чтобы восторжествовал мир. Хотя я и молчал, патриотично помня об отсутствии права на мнение, но никак не мог избавиться от ощущения оксюморона: войной проложить путь к миру.

Большую часть времени мы находились в укреплённой базе в аэропорту. Занимались всем, чем угодно, но только не военными действиями. Тренировки, куда ж без них. Но куда чаще это строительные работы либо обслуживание.

Лично я был помощником повара. Но недобросовестным. В основном я просто чистил овощи. И вот однажды старший повар посмотрел, как я почистил картошку, срезал все ростки, которые я проигнорировал, собрал их в миску и поставил передо мной со словами:

— На, жри.

Я смотрю, удивляюсь, думаю: «Он что, рехнулся?». А потом он добавлял:

— Если ты жрать это не хочешь, зачем других заставляешь?

Ну это армия, — подумал я, — наверное, по другому здесь не получается. Так доходчивее, наверное.

Да и платили мне за это тогда в пределах четырёх тысяч за сутки. Это если не боевые. Если вдруг боевые, то все двенадцать. На то время это были нереально приличные деньги.

Чтобы получить боевые, достаточно просто постоять часовым на посту. Либо поучаствовать в безобидной перестрелке.

Как происходили безобидные перестрелки? Ну например, бывало, местные сумасшедшие перебарщивали с самогоном, доставали из-под пола отцовское ружьё и шли к стенам нашего лагеря судьбу на прочность проверять. Они что-то кричали нам, затем стреляли в воздух. Мы, конечно же, ничего не понимали, потому что не знали языка, и просто кричали что-то аналогично невнятное в ответ и симметрично стреляли вверх.

По итогу: никто не пострадал, а оклад тройной. Не красота ли?

А в остальное время четыре тысячи за то, что ты тупо в картошке колупаешься. Или, например, таскаешь из стороны в сторону измазанную гуталином шину. Почему бы и нет?

И вот настал момент.

Набирали добровольцев в разведгруппу. Рвались все. Во-первых, тройной оклад со возможными дополнительными премиальными. Во-вторых, ты вроде как воевать прилетел, а занимаешься не пойми чем и скучно до невозможности. Меня, к счастью, взяли.

Наша задача была небольшой. В течение нескольких дней нам надо было прочесать территорию вокруг большого укреплённого пункта. Его держала организованная преступная группа. Местные сумасшедшие и бандиты. Сколотили банду на фоне гражданской войны.

Не сказать, что это было угрозой нам. Мы взяли бы штурмом это пункт за сутки. Но командование не стремилось за наградами и терять людей ради этого считалось глупым. Поэтому решили просто осадить этот пункт и ждать, когда они сами там передохнут с голоду и от отсутствия воды и электричества. Ну или сдадутся.

Проблема была в том, что мы ждали, а они всё не дохли. Что-то было не так во всей этой истории. Вот и нас отправили разведать.

В нашей разведке не было ничего фантастического. Мы должны были переходить с одной точки на другую. Если бы видели аванпост противника, не приближались к нему, держали дистанцию, изучали, давали сведения на базу и двигались дальше.

Аэропорт – это всегда край города. С одной стороны мегаполис, с другой бескрайняя площадь пустой земли либо частный сектор, как было в нашем случае.

Все местные деревеньки были оставлены их жителями. Большинство покидало свои дома в спешке. Поэтому что-то оставалось. Чем, конечно, не могли не воспользоваться мародёры. Но это были не только вещи. Были оставлены и домашние животные.

Все существа на этой планете, как и люди, очень разные. Вот посмотришь на котов, ну чем-то похожи между собой, но каждый в отдельности такой уникальный, со своим характером и поведением.

Проходя мимо одной деревни к нам привязалась собака.

Это была очень глупая собака. Самая настоящая сука. Для неё никогда не было одного хозяина. Она готова была увязаться за любым. Достаточно было поделиться с ней едой или приласкать. А могла увязаться и без этого.

Об истории этой собаки можно было только гадать. Её приветливость всем подряд посреди ожесточённой междоусобной войны оставалась для нас загадкой.

Мы представляли её судьбу следующим образом.

Скорей всего эта собака изначально была одинока. Чудом нашлась семья, решившаяся её приютить. Но в доме держать её не стали. Она обитала во дворе.

Приходили, например, к этой семье гости. Собака выбегала при виде незнакомых ей людей и начинала лаять. А успокоившись, бросала свой дом, увязываясь за тем, на кого только что лаяла.

А потом в гости к этой семье, как и к миллионам других семей, пришла война. В общей суматохе, когда семья собиралась покидать свой дом на поиски убежища, скорей всего собака сорвалась за очередным прохожим. Вернувшись она обнаружила уже, что семьи больше нет – ни у этого дома, ни у неё.

Когда наш отряд проходил через брошенные людьми дома, пёс прибился к нам. Эта деревня не представляла никакой стратегической ценности. Так что, скорей всего, собака впервые за долгое время увидела людей, которых не сопровождал шум войны.

Мы спросили командира:

— Что делать с собакой?

— Мне всё равно, — ответил он.

Поначалу мы пытались отогнать её. Но она упорно продолжала бежать за нами. Мы надеялись, вдруг прибьётся ещё к кому-либо. Поэтому, когда мы проходили мимо одного незаброшенного дома, попросили местного мужика прикормить собаку, чтобы она осталась с ним.

Мужчина испугался нас, ведь мы символизируем для него войну в той же мере, что и любой другой человек с оружием в руках в этой стране. И страх этот заставил его подчиниться нам. Но стоило собаке только доесть объедки, она тут же помчалась за нами и догнала.

Чёрт его знает, в чём было дело. Может, мужчина просто дал еду собаке и спрятался за дверью, как только мы покинула его двор. С таким обращением даже сучье сердце не растает. Вот она и помчалась вновь за нами.

Это был тяжёлый путь. Мы шли через пустыни и горные лесные массивы. Всё препятствовало благополучному выполнению поставленных задач. Мы были дезориентированы. Мы то и дело, что боялись нарваться на вражеский патруль, аванпост или вовсе выйти к вражеской базе вплотную. Поэтому двигались максимально осторожно, пытаясь не выдавать своё месторасположение противнику.

Как вдруг собака завыла. Солдаты подбежали к ней, чтобы понять, что случилось. И когда подошёл уже я, всё было решено. Как оказалось, она провалилась под ловушку, устроенную местными жителями для диких животных. Что-то вроде самодельного капкана. И получила небольшую травму. Всё обошлось бы, если бы только не тот факт, что эта собака не прекращала скулить, как бы мы не пытались её успокоить.

Ко мне подбежал капитан, схватил меня за руку и подтянул к себе:

— Что это за ?

— Но что я поделаю, товарищ капитан?

— Заставь её замолчать.

— Но как?

— Не знаю. Не моя проблема. Сделай что-нибудь. Прикончи её.

— Но как? — не прекращал повторять я.

— Мне насрать! Она больше не должна выть!

Как сейчас помню. Измученный растерянный взгляд солдат, окруживших меня. Они все смотрели на меня. И никто из них не знал, как поступить.

Я не торопился. Снял ремень, обкрутил вокруг шеи собаки и начал медленно сдавливать.

Вой собаки быстро стих. Она сопротивлялась как могла. Извивалась, билась, пыталась вырваться. Но тщетно. Лишь хрип изредка вырывался из её пасти. Пока и вовсе не пропал. Собака затихла и запрокинула морду.

Мы пошли дальше. В тот день никто из нас не произнёс ни слова.

Прочесав всю территорию, мы обнаружили, что известные нам прежде патрули и аванпосты давно брошены. У противника не осталось ресурсов, чтобы удерживать эти позиции. Получается, что усилия нашего командования увенчались успехом.

Но назад мы возвращались опустошёнными. Крик собаки, который мог бы привлечь потенциального противника, оказался помехой настолько же потенциальной. Это была смерть, смысла в которой не было. Но кто из нас мог об этом знать тогда?

К аэропорту мы вернулись почти под закат. Люди в прилегающих поселениях готовили ужин. Устав от войны, они без опаски выходили во дворы и вместе с семьёй и друзьями жарили мясо. Это была территория свободы от ужасающей всех войны, от той усталости, которую она во всех закрепила.

Мы пошли дальше. В тот день никто из нас не произнёс ни слова.

Прочесав всю территорию, мы обнаружили, что известные нам прежде патрули и аванпосты давно брошены. У противника не осталось ресурсов, чтобы удерживать эти позиции. Получается, что усилия нашего командования увенчались успехом.

Но назад мы возвращались опустошёнными. Крик собаки, который мог бы привлечь потенциального противника, оказался помехой настолько же потенциальной. Это была смерть, смысла в которой не было. Но кто из нас мог об этом знать тогда?

К аэропорту мы вернулись почти под закат. Люди в прилегающих поселениях готовили ужин. Устав от войны, они без опаски выходили во дворы и вместе с семьёй и друзьями жарили мясо. Это была территория свободы от ужасающей всех войны, от той усталости, которую она во всех закрепила.

Проходя мимо одного из домов, к нам выбежала хозяйская собака. Она не лаяла на нас. Хотя, казалось бы, в этом её суть. Но она будто бы чувствовала, что мы спасители её дома. Она крутилась вокруг нас и хотела будто бы то ли поиграться, то ли подластиться. Я кинул кусочек сухого пайка, что оставался у меня. Собака в мгновение его съела. Я погладил её и она с благодарностью посмотрела на меня. А я посмотрел на командира. Он наблюдал за нами. И наши взгляды пересеклись.

Я его ни в чём не обвинял. Но мы оба чувствовали вину за произошедшее.

С тех пор, как я вернулся домой, многие меня спрашивают, убивал ли я на этой войне. Я говорю, конечно, что нет, ни один человек не погиб от моих рук. Но кровь с них мне так и не удалось отмыть.

ГДЕ НЕ ДАЮТ ЧАЕВЫХ

Что произойдёт, если амбициозный человек будет одержим одновременной едой и технологиями? Откроется первый в городе ресторан с автоматизированным производством кухни и сервиса.

Он открылся недавно. Но уже завоевал популярность у большого слоя населения. Сюда приходят пообедать офисные сотрудники, прибегают студенты ради скидок и акций, спозаранку приспевают позавтракать бабушки, приезжают целыми семьями поужинать, проводят переговоры бизнесмены, тусуются хипстеры и любители инновационного. А главное, каждый находил здесь что-то особенное, что-то своё.

Он открылся недавно. Поэтому санитарные службы ещё не успели провести инспекцию должным образом. Как надо. По всем правилам. Придираясь к каждой детали.

Инспектор пришёл в час-пик.

В районе между двенадцатью и двумя часами дня в будни в ресторане нередко полная посадка. Обычно сотрудникам не до проверок и в запару нет времени даже на то, чтобы встретить назойливого проверяющего.

На то и был расчёт.

Государственные служащие, получая документацию на проверку очередного места, не вникают в его уникальность. Плюс-минус все места одинаковые. И лишь в редких случаях это не работает им на руку.

Инспектор зашёл в ресторан и растерялся. Он не нашёл в зале никого из обслуживающего персонала. Хостес, официанты, метрдотель, управляющий? Никого. Даже кассиров и уборщиков не было.

Гости ресторана оформляли заказ через панель, установленную на каждом столе. Также были терминалы самообслуживания возле стола раздачи для тех, кто оформлял самовывоз или просто пришёл попить кофе. Хотя многие, кто просто пробегал мимо, предпочитал очередям бесперебойное мобильное приложение.

Заказы появлялись на столах посредством механизмов, чем-то напоминающих американские горки. Они были вмонтированы под потолком, чем с одной стороны никому ничем не мешало, а с другой выглядело очень эффектно. Прямо над тобой постоянно проносится еда как автомобили в густом трафике по автостраде.

Уборкой помещения никто не занимался. Поэтому инспектор решил провести проверку зала. Но была идеальная чистота. Туалет же был таким, будто им никто не пользовался со времён открытия. Стерильный.

В документах были контакты. Инспектор позвонил по указанному номеру телефона.

— Добрый день, — голос по ту сторону связи был женским и звучал мягко, но всё равно механическим. — Вас приветствует программа поддержки. Если Вы являетесь сотрудником Санэпидемстанции нажмите цифру «один» и ожидайте дальнейших инструкций. Если Вы...

Не дожидаясь дальнейших вариантов, инспектор нажал на цифру один.

— Чтобы произвести инспекцию в служебных помещениях, пожалуйста, подойдите к терминалу самообслуживания и нажмите на кнопку дополнительных возможностей. В появившемся окне необходимо будет выбрать вызов программы менеджера смены. Если у Вас что-то не получится, позвоните по этому номеру и свяжитесь с нами повторно.

Встав в очередь к одному из терминалов, инспектор немного подождал и затем выполнил все инструкции. На экране терминала возникла фигура мужчины в деловом костюме. Он выглядел в точности как менеджеры, задача которых была продать тебе ненужную никому вещь.

— Добрый день, Вас приветствует программа менеджера смены. Прошу Вас пройти к служебному выходу, который находится справа от туалета. Дверь будет открыта. Войдя внутрь, Вы сможете встретить терминал с дальнейшими инструкциями.

Голос менеджера был громким и звонким. Несмотря на большое количество людей в зале и соответствующий им шум, многие вокруг всё равно обернулись, чтобы посмотреть, что это такое творится возле терминала номер три.

Это он специально, — подумал инспектор. — Хочет вывести меня из равновесия. Знаем мы таких. Только вот… Как такое может быть? Разве машины на такое способны?

Пытаясь игнорировать взоры гостей ресторана, инспектор прошёл к указанной двери. За ней было небольшое помещение в два квадратных метра с множеством ящиков и ещё одним точно таким же терминалом самообслуживания.

— Пожалуйста, наденьте одноразовую санитарную одежду. Комплект из бахил, халата и шапочки уже подготовлен специально для Вас в ящике номер семь. Если у Вас есть время и желание, можете произвести проверку данной комнаты на предмет соблюдения норм хранения одноразовой санитарной одежды.

Инспектор наконец-то остался наедине, подальше от глаз гостей ресторана, и позвонил начальству:

— Слушайте, это какой-то бред.

— Что случилось?

— Здесь никого нет.

— Как это нет?

— Ну вот так. Нет людей.

— Типа как закрыт ресторан?

— Нет. Типа как гости есть, заказы есть, всё готовится и обслуживается, а персонала нет.

— Хм. Как в сказке получается?

— Да в какой на … сказке? Я говорю, людей нет. Тут всё само работает. Понимаете? Роботы, терминалы, машины. Я не знаю. Тут всё работает самостоятельно. Устроено так. Понимаете?

— А! Автоматизированное производство. Знаешь как это называется? Прогресс, мать его. И в чём проблема?

— Да в том, что тут ничего непонятно. Какие-то инструкции выдаёт терминал.

— И в чём проблема? Следуй им и всё.

— Я так не могу.

— Всё ты можешь. Ты больше раздуваешь проблему. Давай. Как закончишь, позвони.

Комната, в которой находился инспектор, была так же стерильной. Проверять нечего. Придраться было не к чему.

Вместо того, чтобы взять специально подготовленную для него одноразовую санитарную одежду, он взял себе отдельно комплект из ящиков, где складировалась вся остальная. Обмундировавшись в неё и вооружившись чек-листом, инспектор проходит на кухню. Здесь его также встречает терминал:

— С чего желаете начать инспекцию?

— В первую очередь я хочу проверить журналы и всю документацию, которые должен вести ресторан.

Каждый ресторан должен вести до дюжины журналов: журналы доходов и расходов (по одному на каждую кассу и терминал), журнал осмотра рук персонала, журнал замены фритюрных жиров, журнал лицензии мясной продукции, журнал бракеража (каждая кухня перед началом смены должна приготовить по одному пункту из меню и проверить его качество), журнал температуры холодильников и морозильников, журнал температуры блюд и так далее.

Кто этим занимается? Ответственное за кухню лицо. В большинстве случаев это шеф-повар, который может перекинуть эту ответственность на су-шефов и бригадиров. В сетевых фаст-фудах нет привычной высокой кухне иерархии. Там есть только директор, менеджеры и линейные сотрудники.

Человеческий фактор чаще всего не позволяет одному сотруднику вести всю эту документацию. Это отнимает порядка пары часов ежедневно, если делать всё по правилам. И это помимо других рабочих моментов: решение текущих проблем (а в общепите всё происходит непредсказуемо), приём сырья и полуфабрикатов, работа с персоналом, в том числе по его наёму и обучению, составление графиков и внутренней документации и так далее. Обязанностей очень много, которые ведением журнальной документации только отягощаются.

Казалось бы, всё сделано для строгого контроля за санитарными нормами. Но на деле такое обременение для работы ведёт только к тому, что ни один ресторан не соблюдает нормы в точности, как это необходимо. Что даёт почву для взяточничества. Ведь куда быстрее и проще откупиться, чем доказывать, кто прав, а кто виноват.

— Да, все журналы подготовлены возле стойки выдачи заказов, которая находится справа от Вас, — спокойным механическим голосом сказал терминал.

Если ежедневное заполнение журнальной документации отнимает у любого, кто этим добросовестно занимается, порядка пары часов, то сколько займёт добросовестная проверка документации? Конечно, ведётся она не так дотошно, как хотелось бы. Выборочно выискиваются недостатки в тех или иных местах. Это как игра в «найди десять отличий». Только тут достаточно одного, чтобы пригрозить штрафом и дополнительными проверками, чтобы выудить для себя достаточную сумму, чтобы на этом закончить инспекцию.

По прошествии полутора часов инспектор понял, что тщетно искать ошибки в работе искусственного интеллекта. Вряд ли он из-за усталости или невыпитого с утра кофе возьмёт и случайно напишет не ту цифру не в том месте или поставит бракованную печать или не проверит как надо лицензию на мясные полуфабрикаты. Нет, техника тоже может устать. Амортизацию никто не отменял. Но вряд ли это случится как с человеком на третий день после двух смен по 18 часов.

— Хорошо, с документацией я закончил, — сказал уставший инспектор. — Я могу проверить служебные помещения?

— Да, конечно.

Погуляв по кухне, инспектор вдруг спросил:

— А где у вас доски и ножи для теста и для полуфабрикатов?

— Они нам не нужны, — сказала программа менеджера. — В мучном цехе есть программы, занятые производством теста от момента замешивания ингредиентов и до их появления в лотках для хранения в непрерывном процессе. Нарезание теста происходит непосредственно в делильных аппаратах. А полуфабрикаты у нас только от наших поставщиков и используются уже в приготовлении без разделочных работ. Вся наша продукция готовится непосредственно перед выдачей заказов без заготовочных процессов. При работе наших программ заготовки ни к чему. Поэтому дополнительные разделочные доски специальных маркировок нам не нужны. А поварские ножи мы не используем в принципе. Все разделочные и нарезные работы производят специальные аппараты со специальными насадками, каждая из которых имеет специальную маркировку. Не вижу указанных Вами нарушений.

Искусственный интеллект для инспектора как высокомерный подросток, имеющий свой особенный ответ на любой вопрос взрослого. Чужой интеллект раздражает. Особенно если он «ненастоящий». И особенно невозможно было смириться с тем, какой свободой веяло от всего того, что говорила программа менеджера.

— Бракераж подготовили мне?

— Да, сразу же после того, как Вы начали проверку и поместили в вакуумные пакеты со специальными номерными стикерами.

— Отлично. Отлично…

Эта тягомотина могла продолжаться бесконечно. Инспектор без конца бродил по служебным помещениям в поисках хотя бы грязинки или намёка на какие-либо нарушения санитарных норм. Собирал образцы для лабораторных исследований с разных помещений и продуктов в холодильных камерах. Вдруг найдётся какая-нибудь бактерия? Клал на пол и на пищевые поверхности лишние предметы, шариковую ручку или пластиковую посуду, чтобы проверить реакцию уборочных программ. Но они справлялись так быстро, что инспектору так и не удалось увидеть, как они справлялась с его подлянками.

Казалось бы, всё, брось ты уже это, видишь же, что тут всё идеально оптимизировано. Зачем усложнять? Есть уйма других заведений, где никогда ничего не работает идеально и ты можешь выторговать себе свою любимую взяточку. Но нет, здесь уже был какой-то принцип. Спортивный интерес.

Главное отличие искусственного интеллекта от автоматизированного производства заключается в том, что ИИ умел обучаться. Он имел доступ в интернет. Имел непосредственные контакты с гостями и клиентами. Он моментально поглощал всю необходимую ему в работе информацию. Как Шерлок Холмс удалял для свободного пространства лишнее и ненужное. Он изучал человека. И не просто как объект. Как часть рабочего процесса.

Человек — это сплошные недовольства. Клиент недоволен качеством, количеством и скоростью. Проверяющий недоволен происходящим на кухне. В этой индустрии только один человек может быть счастлив — владелец подобной сверхтехнологичной забегаловки.

Человек — это сплошные недовольства. Поэтому так важно уметь правильно с ним работать и грамотно выстроить диалог. Этому не научишься из чтения информационного потока в интернете. Нужна активная практика, которая позволит создать библиотеку трудных ситуаций и способов их решения.

Искусственный интеллект очень быстро понял, что в случае форс-мажорной ситуации очень важно иметь сохранённые видеозаписи. Например, приходит неадекватный гость, крушит всё вокруг, а по приезду полицейских обвиняет во всём ресторан. Как потом докажешь, не имея доказательств?

Сложно сказать, в какой именно момент искусственный интеллект понял, что инспектор пришёл с одной только целью — получить взятку. Может быть, в момент его разговора с начальником? Или в момент проверки документов? Или уже в тот момент, когда инспектор только-только вошёл в ресторан? Может, он уже по глазам видел всё, чего тот хотел? Или просто уже заочно понимал, что от служащего другого и не дождёшься.

Но он понимал, что для обвинения человека в чём-либо нужны весомые доказательства. Более того, у сотрудников следствия не должно быть ни малейшего сомнения в том, что именно было совершенно подозреваемым.

Короче говоря, пока инспектор напрямую не попросит или не потребует взятки, обвинять его в коррупции было бы преждевременным. Но тогда можно его к этому подтолкнуть.

— Инспектор, несмотря на то, что я не являюсь живым человеком, моего развития достаточно, чтобы понять, с какой целью Вы сегодня пришли в наше заведение.

— Что Вы имеете в виду? — спросил инспектор с видом кошки загнанной собаками в угол.

— В служебном помещении для хранения санитарной одежды, в ящике номер «один» в папке номер «три» лежат деньги, которые Вы можете взять себе.

— Это взятка?

— Считайте, что да.

— Вы знаете, что бывает за дачу взятки?

— Но давайте не будем обманывать друг друга. Ведь именно за этим Вы сюда и пришли.

Инспектор промолчал.

Он прошёл в служебную комнату. Открыл ящик номер «один». Перерыл папки и достал ту, которая была под номером «три». В ней были деньги. Двести тысяч рублей.

На лице инспектора был испуг: — Это всё мне, — подумал он. — Это не какая-нибудь ошибка?

— Вся сумма ваша, — подтвердил ИИ, наблюдающий сомнения.

Это было явно больше того, что привык видеть инспектор. Сколько нужно времени искусственному интеллекту, чтобы понять, какой размер взятки для каких случаев жизни подходит? Не входит ли эта информация в число тех, которые такие, как Шерлок Холмс, забывают в следующее же мгновение?

Ужаснувшийся происходящим, инспектор убрал деньги во внутренний карман своего пиджака. Снял с себя санитарную одежду и сказал:

— Спасибо.

Подписал чек-лист и поставил печать. Проверка на этом была завершена.

На выходе из ресторана его уже ждал наряд полиции, заранее вызванный искусственным интеллектом. Он переслал съёмку всего процесса инспекции сразу же по её завершению.

Вскоре уголовное дело закрыли. Для факта взятки необходимо было определить лицо, дающее взятку. А такого формально не было.

ДЕФЕКТНЫЙ

В таком захолустье как это, путь от школы до дома занимал не больше десяти минут. Но родители не отпускали своих детей одних. Они отводили их в школу с утра и отпрашивались с работы, чтобы отвести домой.

Сентябрь выдался тёплым. Бабье лето. И только что перешедшая в третий класс девчонка шла по сухим пыльным просёлочным дорогам вдоль обветшалых покосившихся просевших заборов.

Раньше её со школы забирала мама. А когда той не стало, больше никому нет дела, что с ней станет, пока она идёт поздним вечером домой.

Она всячески оттягивала момент возвращения домой. Гуляла с подружками. Провожала их до дома. Выискивала знакомых во дворах. Пыталась всячески устроить себе хоть какое-то времяпрепровождение вне дома.

Но это не могло продолжаться вечно. Каким не был бы твой дом, другого у тебя нет. И возвращаться в него придётся.

Она нашла его под забором одного из домов. Прямо впритык между перегородкой и просёлочной дорогой лежала груда мусора, старого хлама и всякого промышленного шлака. Похоже, что хозяин этого дома был кем-то вроде промышленного барахольщика.

Он скулил. Маленький щеночек. С подбитым глазом и без одной лапки.

В этом главное отличие между мальчиками и девочками. Их реакция при виде ущербности. Парни относятся к уродству с брезгливостью и ненавистью. Девочки же с сожалением и заботой. Каждый мальчик хочет стать мужчиной, каждая девочка матерью. Мужской инстинкт призывает защищаться, материнский же оберегать.

Девочка не задавалась вопросом о том, кто мог его оставить тут.

Не так давно в школе у них прошло собрание. Весь класс собрали ради того, чтобы похвалить двух парней за то, что они по сути не прошли мимо. После школы они шли домой и возле мусорных контейнеров в одном из дворов они нашли младенца, завернутого в простыню. Они взяли его с собой и отнести в отдел полиции.

Нет, парни молодцы, спору нет. Но что это за мир, в котором люди выбрасывают в помойку младенцев, словно это мусор? И таких новостей по всей стране навалом. Что тут скажешь про какого-то пёсика?

Она примерно понимала, что произошло. Скорей всего он просто был единственным таким из кучки щенков. Скажем так, дефектный. А уродство не принимают не только люди, но и животные. Это стоит признать. Собаки нередко агрессивно относятся к своему же потомству, если с ним что-то будет не так. Как минимум ударить его лапой. Из-за чего у того будет повреждён глаз и тот останется только с одним. Без лапы и без глаза. Подарок природы и подарок матери.

В общем, скорей всего, хозяину матери этого щенка и нормальное потомство даром не сдалось. Как это обычно бывает, либо пристраиваешь в какие-нибудь руки (не обязательно добрые, лишь бы были), либо топишь. А тут ещё и уродец. Стоит ли на него тратить лишние человеческие силы?

В общем, она забрала его с собой.

Её дом выглядел как результат труда сошедшего с ума архитектора, ставшего барахольщиком. Как дом, сделанный из детского конструктора умственно отсталым ребёнком. Монстр, воссозданный из отсыревших досок и проржавевших гвоздей.

Её отец иногда вовсе не был похож на человека. Он превращался в массивную тушу, чьё сознание покидало этот мир под тяжестью алкоголя и невыносимо глупого телевидения.

Когда он занимал тронную позу напротив безумного ящика, она могла почти безопасно делать дома всё, что заблагорассудится. Это «почти» заключалось в одном единственном правиле: не шуметь.

Она тихонько и незаметно пронесла щеночка в свою комнату. Положив его на кроватку, девочка побегала по дому в поисках всего необходимого. Сделала ему лежанку. Положила рядом с ней две миски, с водичкой и едой. И сказала ему:

— Теперь этой твой новый дом, солнышко.

Глубокой ночью, когда тишину нарушал только стрекот сверчков, щенок внезапно заскулил. Он заскулил с такой силой, с которой посоперничал бы только сигнал тревоги.

Этот скулёж превратил сладкий сон девочки в кошмар. Не сразу поняв, что происходит всё наяву, она в панике сбросилась с постели и побежала к щенку. Она ревела:

— Малыш, пожалуйста, перестань. Не надо. Пожалуйста.

Но было поздно.

Шаги отца разносились тяжёлыми ударами по всему дому. Открылась дверь. И его неподвижный силуэт в проёме навис над девочкой на фоне сияющей полной луны.

— Пожалуйста, — прошептала девочка.

Но силуэт огромного верзилы двинулся вперёд, протягивая вперёд руку. Девочка схватила щенка, крепко прижала к себе и отбежала к постели.

Силуэт застыл. Всего на несколько секунд. После чего сделал пару шагов вперёд и протянув руку к щенку.

— Пожалуйста, нет! — кричала девочка.

Но он отобрал его силой. Сопротивляться было невозможно.

Щенок тем временем не прекращал скулить. Словно его заживо вспарывали. Отец держал его в левой руке. Ладонь его была такой громоздкой, что щенок вполне уместился бы в ней.

Мужчина вышел во двор своего дома. Везде были раскинуты поленья и различный хлам. Посреди двора стоял пень и воткнутый в него топор.

Девочка не последовала за отцом. Знала, что ничего уже не изменить. А наблюдать за неизбежным не решилась.

Она услышала только то, как лезвие топора вновь вернулось на своё место. А крики щенка прекратились.

Когда силуэт верзилы вновь появился в проёме её двери, она хотела только одного — чтобы он испытал тоже самое, что и её щеночек. Но он подошёл к ней и сел на пол. Сел в позе лотоса. Как йоги. И сказал:

— Запомни, девочка. Это мой главный урок тебе на всю жизнь. Всё в этом мире кончается: счастье, горе, животные, люди. Всё в этом мире временно. И я исчезну из твоей жизни когда-нибудь. И ты исчезнешь. Не трать время на уродство. Оно не даст этому миру ничего хорошего. А только лишний раз изуродует тебя.

ЗАВТРА НАСТУПИТ НИКОГДА

Это лето вышло поганым. Весь июнь проливные дожди затапливали город и вместе с ним небольшие деревеньки и дачи, куда съезжались городские по выходным, чтобы отдохнуть от будничной суеты.

Это было разочарованием для всех, но только не для Светы.

Она всегда просыпалась рано. Всё утро возилась в огороде. Но с такой погодой забота об урожае превращается в невозможную задачу. И она быстро бросала это дело.

Света жила с мамой. Та, в отличии от дочери, просыпалась ближе к полудню. Усаживалась в постели, окутанная в одеяле. Сидела и думала. Вспоминала, что ей нужно сделать за день. Затем вставала, варила себе кофе и начинала, например, лепить пельмени, как это было в тот день.

— О, ты уже проснулась, — сказала Света, когда вошла на кухню.

Мама неохотно покивала в ответ.

— Отлично. Я тогда поехала.

— Куда? — удивилась мама.

— За грибами.

— Ты что? С ума сошла?

— Отстань. Я знаю, что делаю.

Света не помнит, чтобы мама собирала грибы или ягоды. Кажется, она вообще никогда не бывала в лесу.

Она городской человек. Для неё дача была своего рода необходимостью, способом спастись от ужасов уральского лета. Откуда ей знать, когда стоит идти в лес за грибами?

Света занималась этим столько, сколько помнила себя. Она каждый раз не могла объяснить, почему за грибами стоит идти прямо сейчас. Это было чутьём, инстинктом, опытом десятилетий практики.

— На! — крикнула мама вдогонку. — Возьми с собой.

Она подала ей два спичечных коробка.

— Что это?

— Спички и соль.

Света раскрыла их, чтобы убедиться, где что лежит, и рассыпала немного соли на пол.

— Ой А зачем?

— Ну, чем чёрт не шутит.

— Хм Тоже верно.

Что касается грибников, стоит им только увидеть хотя бы одного собрата, возвращающегося из леса с охапкой грибов, в них тут же просыпается демон. Он шепчет:

— Эти грибы должны были быть моими!

И уже в следующий миг лес оккупирован десятками, сотнями в одночасье обезумевшими грибниками.

Поэтому грибов, очевидно, в лесу не было. Их уже собрали. Не дав толком вырасти. И не оставляя ничего остальным. Там где ходят люди, для себя ничего не найдёшь.

Пока Света бродила по лесу среди таких же случайных бродяг, она натыкалась и на местных зевак. На худощавых юрких бабок, которые удивились внезапному устремлению всех вокруг куда-то. Они просто бежали вслед за толпой, не прихватив с собой ничего: ни корзинки, ни мешочка, ни авоськи.

— Может быть, уже всё? Сезон кончился? — обратилась к Свете одна такая бабка.

Света не сразу поняла, что обращаются именно к ней. Да и обращалась ли? Так, поворчала и прошла мимо. Так что ответила не сразу и невнятно:

— Да, наверное.

Но Света то знала, что грибы есть.

Покуда для одних это было просто прогулкой, а для других решением попытать удачу, для Светы это было наваждением.

Это было как охота. Она профессионально выслеживала грибы как жертву. Союзников в этом деле нет. Кто нашёл – получает всё. Так что любопытные бабки шли ко всем чертям.

Она шла всё дальше и дальше. Тайга силилась. Лесной массив становился всё гуще. Растительность всё выше. А людей всё меньше. И вот, когда вокруг не было ни души, она получает награду за веру и терпение.

Она вышла в широкую сосновую рощу, окутанную вдоль и поперёк грибными хребтами. Это были опята. Света их особенно любила. Они разрастались горстями. А в еде всегда были твёрдыми, хрустящими и по особенному вкусными.

Она достала нож и начала срезать грибы один за другим.

Пакеты стали стремительно наполняться. Иногда грибные хребты кончались. Свете приходилось карабкаться по земле и спускаться в овраги, где находились ещё и ещё опята.

Когда пакеты кончались и собирать добычу было уже не во что, она просто оттянула свою толстовку и начала собирать грибы уже в неё, едва справляясь одной рукой и пакет держать, и кофту оттягивать.

— Ладно, — выдохнула наконец-то Света. — Всех грибов не собрать.

Света решила, может потом вновь вернуться к этому же месту. Так что со спокойной душой она повернула назад со всеми корзинами и растянутой толстовкой наперевес.

Она пошла в обратном направлении. Ей казалось, что она в точности знала, как она сюда пришла. Потому что так случалось всегда. Ей удавалось с точностью запомнить всё то, что она проходила.

Всегда.

До этого дня.

Она шла в обратном направлении, но совершенно не узнавала то место, где ходила. Будто бы она шла не в обратном направлении, а дальше. Вперёд к неизвестности.

Она быстро забеспокоилась. Вокруг не было ни единого намёка на что-то знакомое. Ну знаете, обычно ты случайно запоминаешь тот или иной камешек, или странной формы деревце, или какой-нибудь глубокий овраг, которому нет аналога в лесу. Но тут ничего не было.

— Странно, — сказала Света вслух.

Больше всего она боялась поддаваться панике. А общение с самим собой помогало ей чувствовать, будто бы она не одна. Ведь ещё страшнее оказаться в панике в одиночестве.

— Пойдём в другую сторону. Может, что-нибудь из этого выйдет.

Повернув направо, Света двигалась всё дальше и дальше. Корзины были тяжёлыми. И вскоре паника стала сменяться раздражением. Искать путь, таская за собой столько вещей.

— Уму непостижимо, — говорила она сама себе, — оказаться в такой ситуации.

Но вскоре, завернув за очередной овраг, она оказалась вновь у той самой опушки, где она нашла грибы. Вокруг всё также никого. Но хотя бы панике конец. Более или менее знакомое место.

Поставив корзины на землю, Света постояла и передохнула. Она и представить не могла себе, насколько иногда много дискомфорта может принести то, что любишь больше всего на свете.

— Ладно, чёрт с ним, — сказала Света. Вновь взялась за корзины. И пошла уже в другом направлении. — Куда-нибудь да выйду.

В обратном направлении всё также. Сколько бы ни шла, всё в никуда. И вроде бы никуда не сворачивала. Но вновь вернулась к той опушке, с которой начала свой путь.

Света пожала плечами.

А что делать?

По крайней мере нельзя сказать, что потерялся до конца. Ведь есть какой-никакой ориентир.

И пошла дальше. Ведь А что ещё делать?

Когда Света вернулась к этой злосчастной опушке в третий раз, в её груди сердце забилось с такой частотой, как до этого было только перед экзаменом по аудиту.

— Я что, кругами хожу?

То, что Свете казалось паникой до этого, было лишь суетой. Настоящая паника её одолела только теперь.

Бросив корзины и обронив грибы из толстовки, Света, будто бы найдя второй дыхание, начала бежать вперёд, не сворачивая никуда в сторону. Бежала прямо в сторону, куда светило солнце.

Пока вновь не оказалась на этой же опушке.

— Что за чертовщина, — прошептала Света.

Она оглядывалась по сторонам.

Куда дальше?

Паника не покидала. Не отпускала. Не затихала. А только нарастала с каждым мгновением, с каждым лишним размышлением о том, что дальше.

Опять побежала. В другую сторону.

Опять опушка. Грёбанная полянка. От которой никуда не убежать.

Внутри всё провалилось. Опустошение.

Света села на листву. И навзрыд начала плакать.

Но реветь бесконечно невозможно. Чувства поутихнут и разум возьмёт своё.

Света обнаружила, что пропали корзинки. А на том месте, где она их оставила, даже листва не была примята.

Как будто это и было совсем другое место. Просто очень похожее. Зацикленное пространство. Вне пространства и времени.

Ну да, сейчас, — подумала Света, — насмотришься ерунды по телевидению, и начинаешь верить в невозможное. Астрономические гипотезы, выходящие за пределы законов физики, идеально вписывающиеся в журналистские сюжеты уровня канала Рен-ТВ.

Ну уж нет. Что-что, а сходить с ума раньше времени в критической ситуации стоит в самую последнюю очередь. И то, если и стоит, то только в крайнем случае и только ради развлечения.

Света сидела, размышляла.

Пока что ей всё это казалось будто бы загадкой, которую она никак не может решить. И чаще всего в таких случаях достаточно одного: отвлечься. Просто перезагрузить мозг, чтобы со свежей головой подойти к прежней задаче. И тогда она явно с большей вероятностью решится.

Света приняла за вполне вменяемое решение – подняться по дереву до самой макушки. Полагаю, ни к чему объяснять, какими последствиями может обернуться подобное решение. Не говоря уже о том, что особых навыков лазанья она не имела.

Когда паника перестала обременять, она решилась хотя бы попытаться взобраться по стволу сосны. Любой, кто видел сосну, знает, что она подобна голому столбу, который обнесён сухими шершавыми опилками. Взбираться сложно. За что держаться то? И очень больно от того, как кора впивалась глубоко в кожу. Пропорционально той силе, с которой была хватка за дерево.

Но ничего другого не оставалось, — подумала Света.

И начала мало-помалу подниматься всё выше и выше.

Ветер, которого, казалось бы, не было вовсе, с каждым шажком вверх усиливался. К макушке он стал таким буйным как во время урагана. Не в силах совладать с таким порывом, Света решила слезть обратно. И тогда от ветра не осталось и дуновения.

— Что за ерунда?

Её будто обманывало собственное сознание. Свои же глаза и уши.

Ей начало уже казаться, что всё это в бреду. Может, ей это всё снится? Может, она лежит сейчас в своей постели и в три пота бьётся от какой-нибудь болячки, очередной неизлечимой чумы, неведомой инфекции, а её мозг ей присылает вот такие картинки.

— Ущипнуть себя что ли?

Ущипнула. Было больно. Но не проснулась.

Неужели всё наяву?

Ладно. Что ещё можно сделать?

Света начала судорожно перебирать в памяти различные знания. Возможно, легенды и мифы. Слышала ли она когда-нибудь о чём-то подобном вообще. И вдруг в этих историях были исходы, способствующие спасению.

И пока мозг судорожно беспорядочно сканировал информацию, тело никак не могло перестать суетиться. Света думала и озарялась по сторонам, потому что где-то там внутри сидела мысль, данная ей первобытными инстинктами «бей или беги»: может, просто бежать без остановки, пока куда-то нибудь наконец-то не выберешься.

Но тут же её судорожно сканирующий мозг, как ушедший на пенсию старенький притер, который дребезжит уже от любой задачи, вспоминал истории про людей, потерявшихся в лесу. Как они из-за своей нелепой паники начинали бежать и лишь сильнее углублялись в безлюдные места, пока вовсе не терялись в бескрайних просторах тайги.

Но сколько не думай, нужно что-то делать. Нужно идти дальше.

Так она и сделала. Шла подобно буддийским монахам, что научились медитации в ходьбе. Ноги шли, а голова была уже не здесь. Она думала, как над сложной шахматной задачкой, где как будто бы ответ очевидный и на поверхности, но чего-то не хватало, чтобы его узреть.

Бродила она в основном вокруг этой опушки. То единственное, что казалось ей знакомым, было хотя бы каким-то ориентиром в месте, где потерялся.

Она наворачивала вокруг неё круги. Думая, решая и надеясь, что что-нибудь вокруг вдруг также изменится, как неожиданно переменчивая погода, и даст ей возможность выбраться из этой ловушки.

Делая уже третий или четвёртый круг, которые Света не считала, вдруг послышался страшное рычание зверя.

Мурашки по коже. Холод по спине. Сердце стало вырываться из груди. И ноги сами собой понеслись вперёд, куда глаза глядят.

Мысли, которые, казалось бы, только начали собираться в кучу и превращаться во что-то осмысленное, сформированное, разлетелись как конфетти.

И пока она думала обо всём этом, вдруг среди деревьев ей будто бы показалась фигура человека. Но попытавшись его разглядеть, он будто бы тут же исчез из виду.

— Что это такое?

Ей было легче от того, что она слышала собственный голос. Это отгоняло страх перед одиночеством. А ничто так не заставляет паниковать как одиночество в катастрофической ситуации.

Света попыталась вспомнить, что же она на самом деле увидела. Действительно ли это был человек? Потому что первые же зарисовки памяти давали ей точный ответ: это лишь твои надежды.

— Но там определённо что-то было! Но тогда это точно был не человек. А кто тогда? Какое-то существо? Животное? Медведь?

Ещё хуже. Света перестала рассуждать вслух. Тогда стоять на месте будет ещё больше ошибкой, чем просто бежать прочь от всего этого.

Постой-ка. Какой к чёрту медведь? Это было явно существо двуногое. И там было лицо. Да, совершенно не похожее на человеческое. Скорее какой-то заросший моховик человекоподобный. Свете тут же вспомнился снайперский камуфляж, который выглядит как кустарник.

Света вспомнила старые славянские легенды о духе леса, который пожирал всех потерявшихся в его доме. Он специально заманивал людей, а затем пугал их так, чтобы те терялись и не могли найти выход.

Но она никак не могла вспомнить, что же эти самые легенды говорят о том, как же всё-таки выбраться.

Она бегала из стороны в сторону. И оглядывалась по сторонам. Вдруг вновь увидит его. Вдруг убедится в своей правоте.

Но он же не дурак, чтобы подставляться. Верно? А когда один раз случайно попался, впредь будешь аккуратнее.

И чем дольше она бегала и размышляла, тем больше убеждалась, как всё это бессмысленно.

Резко развернувшись, она вновь увидела среди деревьев вдали фигуру человекоподобного существа.

И хотя Света моментально сконцентрировалась, а сознание у неё не было спутанным и затуманенным, всё вдруг вновь исчезло. То, что казалось человеком, стало его тенью. Лишь неким напоминанием того, чем оно было.

— Да быть такого не может, — думала Света.

И держала свой взор на том же месте, где увидела существо прежде. Хваталась глазами за образы крепкой хваткой.

Она начала медленно идти в ту сторону. Не моргая, не отворачиваясь. Не в надежде, что-то вновь увидеть. Наоборот. С мыслью, а вдруг это самое нечто в ловушке от её взгляда. И теперь лишь от неё всё зависит.

Она шла и шла. Оступаясь, запинываясь, но шла, не отрывая взгляд. И чем увереннее она шла, тем всё вокруг, — ветки, камни, кочки, — лишь сильнее как будто как назло само возлагало под её ноги.

Но от того она с каждым шагом начинала идти всё быстрее и быстрее, всё увереннее и уверенне, и всё больше игнорируя любые эти самые случайные препятствия на пути.

Из всего этого антуража, что окружало её, из всего, что она видела в своём ограниченном взоре, движению поддавалось всё, кроме одной глыбы. Это была не то земля, не то заросший огромный камень, не то скомканная кустарная грубая растительность, а то и вовсе всё вместе.

Эта глыба в каком-то смысле будто бы всегда находилась на одном расстоянии от Светы. Иначе чем объяснить её неподвижность, когда двигалось всё вокруг? Чем быстрее она бежала, тем пропорционально быстрее это нечто отходило от неё.

— Попался! — закричала Света. — Попался! Я тебя вижу!

Крик эхом опоясовал всё вокруг. Будто бы она была вовсе не в лесу, а где-то в закрытом пространстве. Вроде кинотеатра или спортзала. В звуковой центрафуге. Крик множился и множился, становился дальше, шире и выше.

Кажется, глыба содрогнулась при звуке женского крика.

Или, может, это просто Свете мерещилось? Мозг выдавал желамое за действительность? Кто знает?

— Эй, ты! Да, ты! Я всё вижу! А ну иди сюда!

Она побежала сломя ноги.

И только теперь она убедилась в своих догадках. Нечто, что могло казаться неживым, вдруг встрепенулось и помчалось как дикое животное прочь.

— Эй! Эй! — успевала лишь кричать она.

И сколько она не бежала бы, нечто убегало от неё ровно на столько же, сколько пробежала она сама. Это было словно беготня в невидимую стену. И всё по кругу.

Но проблеск убеждённости в собственной правоте формировала бешеную энергию и непоколебимую целеустремлённость. Так что Света так и дальше могла бы бежать без остановки, точно как марафонец.

Но она оступилась.

Насколько это было неизбежно? Бесконечно бежать и не нарваться на что-нибудь? Особенно с учётом, что сама природа идёт против тебя.

Света также сильно обрушилась на землю, как и бежала. И даже сделала неудачный кувырок. От чего теперь у неё болели бока, руки и ноги.

Она схватилась за руки, за бока, за ноги. Всё тело ныло от боли. Но боль та была терпимой. Куда больше страдания вызывала мысль, что одно предательское падение и всё — пропало.

Света попыталась как можно быстрее встать, насколько больно ей не было бы.

Зло не дремлет. Зло просто так не убегает. Оно всегда рядом. Всегда где-то рядом скрывается среди того, что нам привычно, что кажется уже незаметным и практически невидимым.

И каким же беспощадным становится оно, стоит только осознать его существования, подловить его и дать ему понять, что его больше не боятся.

Света стояла на месте и оглядывалась по сторонам.

Он где-то рядом. Где-то среди деревьев, листы и лестного шума. Дело за малым же. Лишь бы найти. Лишь бы разглядеть.

Чудовище появилось само по себе. Изнеоткуда. В родимом своём виде.

Сначала шли длинные пальцы. Словно толстые ветки сосны, обтянутые потресквшейся кожей. Руки уже были точно облепленными листвой, хвоными веточками и землёй. Они были таким длинными, что он будто бы стоял на четвереньках. Хотя ноги были такими же длиннющими и чёрными.

И хотя конечности казались бесконечно уходящими в небо как голые сосны, то есть пропорционально худыми в сравнении с их длиной, тело его было массивным и грубым.

А где начинается голова — непонятно. Ни шеи, ни лица, ни каких-либо ещё иных признаков.

Эта безумная громадная дичь возвышалась и множилась над Светой. Кажется, оно дышало всем телом. Раздувалось и сдувалось.

Света упала на спину. В ужасе смотрела на происходящее. Не до конца верила своим глазам. Неужели она бежала за этим? И неужели оно убегало от неё?

И хотя она не видела его лица, кажется, она чувствовала на себе его взгляд. Чувствовала с каким любопытством он смотрел на неё. Как ребёнок, увидевший впервые насекомое. И одна лишь мысль, то ли раздавить, то ли съесть, то ли понаблюдать, что оно вытворит ещё.

Но тут раздался смех.

Он был странным. Истеричным и цикличным. Это как будто бы звучал какой-нибудь механизм из игрушки. И был он таким заразительным.

Света оглянулась по сторонам. А вокруг же никого. И тут с удивлением обнаружила, что это смеётся она сама.

И правда. Было так странно. Так смешно. Само собой вырывалось. И от страха перед стоящим над тобой ужасом не понимаешь и даже не осознаёшь, что происходит с твоим телом. Как оно рефлекторно само что-то воспроизводит.

«И правда,» подумала Света. «А чего это я поддаюсь этому страху?»

И теперь уже она смеялась в полную силу. Как бы растворяясь в этом рефлекторном чувстве теперь уже сознательно.

И смех её множился также стремительно, как величина ужаса, стоящего перед ней. И смех её множился эхом вокруг и окутывал всё вокруг. Теперь она слышала его вокруг всё отчётливее. И звучал он вскоре как смех толпы, а не одинокий робкий голос во тьме.

— Что?! — крикнула Света и засмеялась пуще прежнего.

Ужас всколыхнутся.

— А?! Хахахахаха! Чо ты?! Хахахахаха! Пидарас! Хахахахахах!

Света смеялась всё громче и истеричнее.

— Да, да! Пидарасина! Чо скажешь?! Хахахахах! Не смешно?! Хахаха! А чо?! Чо, хуесосина?! Не смешно?! А ты посмейся! Гадина!

Света вдруг сдёрнула с себя штаны вместе с исподним. Ноги задрала как только могла. С возрастом она всё меньше могла себе позволить хорошую растяжку.

— Этого хочешь?! Хахахахахаха! Мою пизду хочешь отведать, петушара ты вяленый?! Хахахахах! А вот хуй тебе, пидор!!!

Света резко начала смеяться и бить себя ладошкой по влагалищу.

— Хуй тебе, блядина!!! Не получишь!!! Хахахахахах! Не получишь!!!

Ужас отступил назад. И кажется, даже уменьшился. Или таким громадным Свете он лишь казался.

— А чо ты?! Обиделся?! Хахахахаха! А обиженных в жопу ебут же, ты не знал?! Хахахахаха! Ты у нас чо, ебаться в жопу любишь?! Хахахахаха!

Ужас отступал всё дальше и становился всё меньше. А Света смеялась не затихая. Пока это существо и вовсе не превратилось в заросший мхом булыжник, валяющийся у подножия усохшей сосны.

Света перестала смеяться. Она встала, натянула назад штаны и медленно подошла к булыжнику.

Он напоминал кусок камня, который выбрал нерадивый начинающий скульптор, чтобы на нём потренироваться делать маленьких садовых гномиков, но что-то пошло не так и теперь он выглядит как заготовка для чучела.

Вскоре всё вокруг пришло в норму. И хотя визуально ничто никак не поменялось, ощущение внутри леса стало спокойнее.

Света спокойно пошла вдоль деревьев, изредка оглядываясь назад. Туда, где лежал тот булыжник, который вскоре исчез из виду ввиду своей незначительности.

Вскоре она увидела всё ту же злосчастную опушку. Теперь уже она не казалась ей такой опасной. Её вид не был чем-то вроде сгущающейся тьмы. Наоборот, теперь её вид был чем-то вроде проблеска света в конце тоннеля. Так что, очередную мандражку она не словила.

Рядом лежали грибы. Куча грибов. Те самые, что она собирала.

Она подумала, может всё-таки собрать их в качестве трофея. А что? Ради чего ещё это всё было?

Но, подойдя к ним, обнаружила, что они превратились в труху. В чёрную смолистую кашу. Будто кто-то их замочил на день, а потом прокрутил через мясорубку.

Света глубоко разочарованно вздохнула. А потом махнула рукой и как ни в чём не бывало пошла дальше, прихватив с собой лишь мамино лушко.

Домой Света возвращалась без сил. Уже теперь, когда адреналин не разносился по её телу как скоростная электричка, она почувствовала все последствия её похождений.

Болело буквально всё. От пяток до макушки. Но это полбеды. Боль не ощущалась за толстым слоем усталости. Та была такой, что Света уже едва передвигала ногами. Последние сто метров она лишь представляла кровать и как она рухнет на неё и уснёт.

Зайдя на кухню, где мама всё ещё возилась со сковородками, кастрюлями и мисками, Света кинула пустое лукошко на кресло перед столом.

Мама лишь отстранёно взглянула. Приподняла одну бровь. И засмеялась.

— Чо? Грибов не было? — спросила она.

— Были. И много.

— В смысле? А чо? Где тогда?

— Да они все трухлявые.

Мама вновь посмеялась. Так злорадно. Так неестественно.

— Я же говорила, — сказала она.

— Что ты говорила?! — закричала Света. — Вот что ты говорила, а?!

— Ах, — сказала мама и махнула рукой.

— Ты мне ничего не говорила с утра. Вот ровно ничего. Ты сказала только сейчас, что грибов не было. А они были. А чего там не было, так это тебя. Тебя! Тебе вот откуда знать?

— Да всё, чо разоралась то сразу? Лишь бы докопаться до меня.

— Всё, отстань.

Света за пару минут забылась сном младенца.

ЗАТАИВ ДЫХАНИЕ

Что сложнее? Сделать выбор или действовать?

Проще посмотреть фильм, чем его выбрать.

Тоже касается отношений между мужчиной и женщиной.

У мужчин нет проблем. Любая первая попавшаяся девушка — и действуй!

Девушкам же нужно выбирать. Любая не лишена внимания хотя бы парочки парней.

Если сложить это вместе, в сумме выходит та тонкая лёгкая нить между людьми, которую с трудом и сомнениями замечают другие, когда они находятся на самом начальном этапе отношений.

— Они что, вместе? — спрашивали одни.

А видели их вместе часто.

— Это ещё ничего не означает, — говорили другие.

Они ведь коллеги. Маркетологи одной крупной компании. Он работал в одном районе, она в другом. По рабочим вопросам практически не пересекались. Виделись на собраниях два раза в неделю. Тем не менее увидеть их вместе ещё ничего не означало. А видели их вместе часто.

— Это ещё ничего не означает…

Ведь у его была девушка, а у неё был парень. Все знали, что они в отношениях. Точно так же, как все знали, что эти отношения оставляли желать лучшего. Его девушка была стервой, а её парень мудаком. Но…

— Это ещё ничего не означает…

Мы то знаем, если что-то видишь, значит, тебе не показалось.

Они были на начальном этапе отношений. Со стороны выглядело как «ничего не означает». Но чувствуется эта тонка связующая их нить. И стоило только подкинуть в неё искру, она тут же стала бы причиной разгорающегося пламени страсти.

Они были на том этапе отношений, когда он трепетно и бережно ухаживает за ней, хотя в душе страстно хочет завладеть ею, а она прекрасно всё понимает, но делает вид, что ничего не понимает. А он верит. Верит в образ дурочки, под которым скрывается тяготы выбора. Ведь также страстно хотят любую девушку сразу несколько парней. И кому именно в объятия страсти нужно отдаваться? Назад пути нет.

И когда коллеги шептались между собой, когда заканчивалось очередное собрание, он будто бы не слышал, не замечал всего этого. Он просто подходил к ней и спрашивал:

— Пойдёшь в кино?

Она немного удивилась, с какой лёгкостью на глазах у коллег он спрашивает её о планах на вечер. По сути он спросил именно об этом. Просто упустил несколько лишних вопросов.

В его представлении вопрос о кино не представлял ничего особенного. Мол, с тем же к ней может подойти любой другой. И он к любой другой. Ведь это ещё ничего не значит.

— Да, конечно, пошли, — ответила она.

Это же начальный этап отношений. Она ещё ни с кем так часто не ходила в кино. Тем не менее неизменно отвечала: «Да», «Конечно», «Пошли». Просто каждый раз со всё более глубоким вздохом.

Когда он отошёл, к ней подбежали две девушки.

— А вы что, собрались в кино? — спросили они.

— Да, — ответила она.

— О, мы тоже хотим. Как здорово было бы, да? Сходить всем нашим дружным коллективом куда-нибудь. Сейчас всё организуем.

Эти девушки слишком быстро смогли организовать ребят, которые чаще всего на вопрос «чем ты занят сегодня вечером?» неизменно отвечали какую-то нечеловеческую ерунду. Где-то минут через пятнадцать, он подошёл к ней отдельно и сказал:

— Я не пойду в кино.

— Почему?

— Не хочу со всеми идти.

— Так если ты хотел бы со мной вдвоём пойти, может, и сказал бы мне лично, а не при всех?

— Так я подумал, а что такого. Кто в кино не ходит то?

— Вот именно. Пока одни сразу же видят в твоём вопросе что-то особенное. Такие люди очевидно не будут мешать нам, но сразу подумают, что у нас отношения. Другие же, как и ты, не видят в этом ничего особенного, а значит, к двум коллегам вполне легко могут присоединиться другие коллеги. Почему бы и нет, раз уж в этом нет ничего особенного?

— Ладно, ладно, я тебя понял. В следующей раз буду предусмотрительнее. И что теперь делать?

— Скажем, что не идём. А сами поедем в какой-нибудь другой кинотеатр и всё. Проблема что ли?

Он кивнул.

Они вдвоём вышли к главному входу. Отойдя в сторону в ожидании, когда разъедутся все коллеги, он уставился в телефон.

Наверное, смотрит афишу и ближайшие кинотеатры, — подумала девушка.

— Пока Никита, пока Катя.

Так неизменно прощались все, кто проходил мимо. В его голове звучало это так, будто они дают понять, что всё все знают, как бы он не пытался это скрывать.

Девушка устала ждать, когда все разойдутся и подошла к ему, игнорируя эту бессмысленную конспирацию.

— Ну что? — спросила она.

— Ты знаешь, в какой кинотеатр они поедут?

— Да. В ближайший. В Гринвич.

— Отлично. Поехали тогда в Парк Хаус.

Вдруг проходящий мимо мужчина неожиданно остановил их.

— Привет, слушайте, сигаретки не найдётся? — спросил он.

Катя уже потянулась во внутренний карман своего пальто, как вдруг Никита сказал:

— Нет, не курим.

Отойдя немного, он добавил:

— Вот почему как только я начинаю бросать курить, тут же все вокруг делают всё, чтобы я не забыл о своей зависимости?

— Может, именно потому что ты только о них думаешь, ты их везде и видишь?

Он проигнорировал вопрос.

Они поехали в торговый центр. В тот, что был через дорогу от его квартиры. Когда они вошли внутрь этого многоэтажного необъятного чудовища коммерции, девушка тоскливо сказала:

— Раньше здесь всё было по-другому.

— Что именно?

— Раньше кинотеатры были другими. Их можно было найти где угодно. На первых этажах старого сталинского дома. В забытых городом особняках. В музеях. В обсерваториях. В концертных залах. Под открытым небом, в конце-концов.

— А что? Разве сейчас хуже?

Она глубоко вздохнула:

— А что сейчас? — говорит. — В наше время, во время разорившихся старых стильных кинотеатров, чтобы посмотреть фильм, нам нужно припереться в бездушный торговый центр. А ведь все они, если приглядеться, похожи. Как советские гранённые стаканы. Затем нужно пройти дюжину бутиков, пару точек фаст-фуда и только потом мы с тобой сможем сделать выбор. И то, среди чего? Кинотеатры сами стали будто бы отражением того, каким стало кино. Безвкусным, унылым и безразличным к зрителю.

— Что? Разве для тебя кино это не способ провести просто время? Со мной?

— Конечно! Но я скучаю по тому времени, когда всё было иначе. Когда ты с друзьями после школы бежишь в кинотеатр, чтобы посмотреть очередную новинку. И всегда было из чего выбрать. В конце-концов, я скучаю по времени, когда кино в первую очередь было искусством, а уже потом бизнесом. Даже для Голливуда, понимаешь?

— По-моему для Голливуда всегда деньги были важнее.

— Да? А почему тогда в премиальном и залацканном голливудском Оскаре каждый год находится не больше пяти фильмов достойных упоминания самими архитекторами индустрии? Сами штампуют и сами же позорят свой продукт?

Всем казалось, что индустрию развлечений уничтожит в пух и прах коронавирус. Что ж. Что нас не убивает, делает сильнее. Верно? Благодаря ему напротив были внедрены передовые технологии сервиса, которых не хватало. Бесконтактная оплата. Дистанционное бронирование. Стационарные терминалы, готовые предоставить весь перечень для выбора.

— Ну что? На какой фильм пойдём? — спросил он, когда они подошли к одному из таких терминалов.

Бегло оглядев фильмы, она выпучила нижнюю губу и пожала плечами, и стала осматриваться по сторонам.

— То, что идёт только российское, не значит, что оно говно, — сказал Никита.

— Я не говорю, что русское кино – говно. Я говорю, что то кино, что идёт именно сейчас – ну не знаю. Оно особенно какое-то говно. Понимаешь? Видно как русскому кино в рамках импортозамещения пришлось штамповать фильмы как советский завод во время первых пятилеток.

— Первых чего?

— Забудь. Я так, о своём, о старом.

Она была на пять лет старше. Он не видел в этом проблемы. Но так получается, что умный не понимает, почему дурак не может решить пример, и наоборот; сильный – почему слабый не может поднять гирю, и наоборот; мажор – почему бедняк не купит себе новый телефон вместо того старого, что постоянно глючит, и наоборот.

— Хочешь на хоррор пойти? — спросил он. — Но они только после десяти вечера.

— Ну если никаких других вариантов, ничего страшного, я думаю. Или ты спешишь?

— Нет. Я подумал, вдруг ты спешишь. Можем сейчас купить, а потом пошататься по ТРЦ, да?

— Да, конечно.

К десяти часам вечера торговый центр превращался в пустошь. Закрытые бутики и точки фаст-фуда выглядели декорациями для постапокалиптического фильма. Словно фильм ужасов начинался ещё с подступов к залу.

— Всё закрывается уже, — сказала она. — Может, пройдём пока к залу?

— Слишком поздний сеанс, конечно. Нам ещё почти час ждать придётся.

— Ну что ж. Сам хотел в кино.

— А ты разве не хотела?

— Честно говоря, когда мы вместе, мне без разницы, чем мы занимаемся. Гуляем, едим или смотрим кино. Мне всё равно.

— Ну здорово.

Большинство сеансов уже подошло к концу. Большинство залов уже не работали. Остались только два. И в обоих показывали фильмы ужасов.

У входа в залы стоял молодой человек. Очень высокий и настолько же очень худой. Он был похож на фонарный столб. Только разукрашенный в фирменные цвета кинотеатра. Забавно, цвета формы были оранжевые. А сам он был рыжим. А волосы были длинные и волнистые.

— Ты только посмотри на него, — сказала она.

— Да, странный тип.

— Господи, почему некоторым парням достаются такие роскошные волосы? Отдали бы лучше девушкам.

— Ну это гены, наверное. Скорей всего у его мамы такие же роскошные волосы.

— Знаешь, у меня была подруга. Волосы точно такие же как у этого парня. У неё из родителей никого не было рыжими.

Никита громко усмехнулся.

— Да, понимаю, — продолжила она. — Но она была идеально похожа на обоих родителей. Знаешь, по чуть-чуть от каждого.

— Да? Как так?

— Я также задалась вопросом. А так как это было в школе, я полезла в учебник биологии. Оказывается, гены могут передаваться через поколения. Там это даже как-то легко высчитывается математически формулой. У той девушки был только один прадед рыжим.

На сеанс пришло совсем мало людей.

— Я думала, что мы вообще только вдвоём будем, — сказала Катя.

— Да нет, мы когда билеты покупали, там уже человека четыре купили билеты.

Они подошли к молодому человеку. В фирменной оранжевой футболке. У него были очки. Показали ему билеты. Он оторвал корешки с контролем и пожелал им приятного просмотра.

— Может, всё-таки стоило взять поп-корн? — спросил Никита.

— Да что ты заладил со своим поп-корном, — ответила Катя, взяв его за руку и потянув за собой в зал. — Я не ем его. И мы только что покушали. В тебя разве влезет ещё?

— Ну вдруг захочется, пока смотрим? Стресс же вызывает аппетит, разве нет?

Она посмотрела на него и он понял, что не стоит испытывать терпение.

Когда они подымались вдоль рядов, она спросила:

— Ты видел его очки?

— Нет. Не присмотрелся. А что такое?

— Знаешь, я помню, как у нас в школе никто очки не носил, кроме одного парня с сильным косоглазием. У него в детстве какие-то серьёзные проблемы с одним глазом случились. После этого он носил их всегда. Знаешь, такие большие, серые, металлические. Словно брекеты для глаз.

— Да ладно, чего такого то?

— Это сейчас мы так думаем. А в детстве, если ты носишь такие очки, ты лох. У нас в школе однажды всем взбрело в голову провести медосмотр. Выяснилось, что очки нужно носить половине класса. Всех заставили носить, кому врач прописал. И тут вдруг, с первой же покупкой одной из «крутых» девчонок, выясняется, что очки бывают стильными. Когда ты выглядишь как не тот ботаник, а хипстер.

— Забавно.

— И я о том же. Что ему мешало купить такие же?

В зале было очень грязно. По всюду лежали пустые бутылки из-под колы, пачки из-под чипсов, то тут, то там лежали сами чипсы, сухарики и была разлита вода.

Это был последний сеанс в кинотеатре. Кино по соседству в зале скоро заканчивалось. И это был последний работающий зал. Возможно, поэтому сотрудники кинотеатра решили не прибираться ради нескольких случайных зрителей.

— Мы можем сесть куда угодно, — сказал он. — Необязательно именно на купленные места.

— Как же так?

— Так всё равно мало людей будет. Чужие места мы уж точно не займём. Можем попытаться найти места почище.

— И то верно.

Его интуитивно тянуло к рядам повыше. Она же попыталась действительно найти место почище. Но также следом за ним потянулась повыше.

— Вот тут нормально, вроде бы, — сказал он.

Но нормальные места найти тут было само по себе уже чем-то ненормальным. И даже более или менее чистые места казались убогими, просто из-за вполне естественной человеческой брезгливости.

Сеанс начался.

Классика хоррора. Сразу же после небольшого предисловия, содержащего лишь элементы микрохоррора, по мере повествования с ходу образуется нагнетающая обстановка.

Всё в готической классике. Дом, больше напоминающий тёмный таинственный замок. Вместо многострадальческих вдохов, протяжный душераздирающий стон. А главные герои с первых кадров раскрывают межличностный конфликт, так точно соответствующий повестке дне.

Когда прошло около десяти минут после начала фильма, она вдруг спросила:

— Ты слышал?

— Что такое?

— Какой-то звук.

— Какой?

— Не знаю. Странный. Как будто что-то скребётся. Металлическое такое.

— Не знаю. Может показалось. Смотри фильм, давай.

Она постаралась не замечать, что что-то происходит на фоне. Попыталась представить, что это всё часть фильма и ей просто мерещится.

Но тут, всего краем глаза она замечает, как возле лестницы возникла высокая фигура. Она была во всём тёмном и сливалась со тьмой. Она встала прямо напротив одной парочки, севшей возле входа.

Те, заметив нечто рядом, начали посмеиваться.

— Это что? Какой-то перфоманс? — спросил мужчина.

Правда, смех, как и вопрос, были довольно-таки нервными.

Фигура во тьме выглядела в точности как будто сошла с экрана, как персонаж из того ужаса, который они смотрели. Сумеречная фигура с длинными чёрными волосами в кожаном чёрном плаще.

А в правой руке топор. В точности как у персонажа.

Так что, вроде бы всё выглядело так, словно так и должно быть.

Топор резко занёсся над мужчиной и одним резким рывком нанёс удар, который неуклюже попал в плечо.

Никита с Катей были в шоке. Она даже немного подскочила. После чего нервно посмеялась. Но они продолжили сидеть. Ведь это всё ещё выглядело как перфоманс. Как естественное продолжение происходящего на экране. И было интересно, что будет дальше.

Раздался вопль. Похоже, что раненный мужчина либо сильно переигрывал, либо ему явно не очень понравилось почувствовать топор на своём плече.

Когда топор с трудом вырвался и вновь вознёсся над мужчиной, тот попытался сбежать, а сидящая рядом женщина заверещала как сирена воздушной тревоги.

— Твою мать! — вдруг крикнул Никита. — Похоже, что это всё всерьёз.

Он соскочил с места, схватил её за руку и сказал:

— Бежим!

Несколько человек, сидевших вокруг, были ближе всех к происходящему. Ребята же, нарочно или случайно, сели дальше всех от выхода. Но он то и был перегорожен фигурой психопата.

Никите вдруг хватило сообразительности, в отличии от стоявших в шоке очевидцев, что есть и второй выход.

Когда они подошли к запасному выходу, всё его внимание было сконцентрировано на том, чтобы сбежать отсюда. Ей же в ожидании пришлось с ужасом наблюдать за происходящим.

Она понимала, что очевидно,десять человек, коих и было в зале на момент сеанса, с одним маньяком вполне легко справились бы, кем бы он не был. Но побеждал здесь не маньяк, а страх, который овладел всеми наблюдающими.

Рассудок, порядочность, принципы, хладнокровность, храбрость – это всё для остальных. Для тех, кто не оказался в сложной ситуации. Кто не держится за свою шкуру как за золотое руно.

Храбрость – это презрение к боли и смерти. Так много высокомерных ублюдков, вымещающих свою напыщенность на людей, и так мало, вымещающих её на отношении к боли и смерти.

Что же она видела?

Оцепенение людей. Людей, готовых получать, но не сопротивляться. Кто-то в толпе что-то кричал. Явно в протест тому, что видел. Но до остальных это доходило неразборчивым эхом.

Все в ужасе смотрели, не сдвигаясь с места, как сумеречная фигура, раз за разом нанося удары, превращала человека в мясное рагу.

Её отвлекли только звуки того, как её молодой человек пытался сломать дверь силой.

Очевидно, тот рассудок, который помог ему найти в темноте запасной выход, с концами пропал, стоило ему только столкнуться с первым же препятствием.

И правда. Что мы делаем с тем, что вдруг не работает так, как нам хотелось бы? Пытаемся разобраться в этом? Нет, конечно. Ломаем это к чёртовой матери!

— Дай мне, — сказала она.

Ей приходилось однажды покидать торговый центр во время пожара. Правда, пожара как такового не было, просто сработала сигнализация. Тем не менее она на личном опыте помнила, как работают эти двери с перекладиной вместо ручки. Казалось бы, очень легко, потяни – и всё. Но на панике очевидное скрывается за ужасным.

Они сбежали.

Сбежали, и не думая о тех, кто остался там. Он был слишком занят спасением дорогого ему человека. А она была слишком подавлена от увиденного.

Выбежав наружу, они побежали вдоль длинного коридора. Позади слышались крики людей. А впереди опустошённый торговый центр, где все бутики и магазины закрыты, эскалатор не работает и вообще непонятно в какую сторону бежать.

— Твою мать! Куда дальше? — кричал он.

А душераздирающие крики не прекращались и будто бы шли по пятам за ними.

— По-моему в той стороне лестница есть, — сказала она.

И показала на длинный узкий коридор, заканчивающийся закрытой пластиковой дверью.

— Чёрт подери! Пошли, — сказал он, вновь взяв её за руку. — Быстрее.

Они подбежали к двери. Молодой человек стал тянуть. Тянет и тянет. Безуспешно.

— Не может быть! — крикнул он.

И начал силой тянуть, психовать и в отчаянии кричать.

В надежде сломать замок, упёрся ногой о вторую створку и стал всем весом тянуть на себя.

— Попробуй от себя, — сказала она.

И дверь подчинилась ему.

— Господи, — разочарованно прошептал он. — Если бы не ты, — говорит, — меня давным давно уже убили бы. Пиздец.

Они бегом спустились по лестнице вниз и оказались на открытой парковке. Здесь уже несколько лет не было искусственного освещения. Ночью здесь темнее, чем в кинозале.

Но молодой человек шёл по наитию, не отпуская её руку.

— Ты куда идёшь? — спросила она.

— Не знаю. Но плевать. Сейчас найдём выход.

Они вышли в парк. Тут же послышалась сирена. Наряды полиции и скорой помощи мчались по улицам района.

— Пошли быстрее отсюда, — сказал он.

— Что? Почему?

— Сейчас начнётся суета эта. Свидетели, обыски, досмотры. Не знаю. Не хочу в этом участвовать.

— Но мы же можем помочь.

— Понадобится, придём в отделение, дадим показания. Скажем, чудом сбежали. Но чего я точно не хочу сейчас, так это торчать в этом месте ещё несколько часов.

Он обхватился обеими руками уровне пояса. Было видно, как его колотит. Словно он спринтом пробежал марафон и никак не мог отдышаться. Но дело было явно не в дыхалке.

Она согласилась.

Взяла его за руку и повела за собой.

Они прошли через парк насквозь. А затем она пошла прямиком к круглосуточному магазину.

— Подожди здесь, — сказала она.

— Зачем? — спросил.

— Ну подожди, пожалуйста.

Он закатил глаза.

Через пару минут она вышла обратно. Протянула пустую руку.

— Что? — спросил он, не понимая, чего она хочет.

— Дай руку, — сказала она.

Он протянул руку в ответ как для рукопожатия. Она перевернула её ладонью вверх и положила ему в руку пачку сигарет.

Он ничего не ответил.

Трясущимися руками он с трудом снял этикетку. Но уже потом вполне уверенно достал сигарету. Она достала зажигалку и дала ему огня.

Глубоко затянувшись, он долго не выпускал из лёгких дым.

С первым клубом дыма воспарившим над ними его объяли чувства. Он ощутил свободу. И сдал. Не смог сдержаться.

Слёзы сами пошли ручьём. Ему казалось, что он должен что-то сказать. То ли оправдаться, то ли объяснить, что у него на душе. Но всё, что он смог выдавить из себя – смех. Нервным смех

Она приобняла его и посмотрела прямо в глаза.

— Я не хочу об этом говорить, — сказал он.

Слегка оттолкнул и взял за руку. Они пошли дальше.

Он ощутил свободу. Свобода дала ему понять ту боль, которую он испытал бы без неё. А она ощутила, что наконец-то может сделать выбор.

ЗВОНОК В НИКУДА

Я сидел за компом в кромешной тьме, укутавшись в одеяло, и листал ленту соцсети.

Звонок.

На экране высветилось «Лена».

— Да? — ответил я.

— Привет. Ты умеешь ставить уколы?

— Пару раз ставил собаке. А что?

— Мне нужна помощь. Приди, пожалуйста. Как можно скорее.

— Зачем? Что случилось?

— Пожалуйста, прошу тебя, просто приди. Тебе сложно?

— Нет, не сложно. Жди. Выхожу.

Я жил через два дома от неё. Наверняка она только поэтому позвонила именно мне тот день. А вовсе не потому что я к тому моменту подкатывал к ней уже полгода, а она благополучно меня отшивала.

Какой миленький мальчик. Всё сделает ради меня. Славный ручной пёсик. Сорвался с места и помчался к ней, стоило только набрать номер.

Уже через пять минут я был у её дома. Готов был встать на задние лапки и просить кусочек заветренной колбаски из сои, консервантов и вторсырья.

Звонок в домофон. Дверь открылась без лишних слов. Минуя лифт, поднялся по лестнице на третий этаж. Двери были открыты. У входа меня никто не ждал.

— Привет? — спросил я на пороге.

Никто не ответил. В такие моменты, — когда не знаешь, чего ждать, — время замедляется. Спустя пару секунд она появилась в коридоре. Её лицо бледное как иней, Отёкшее от слёз.

— О боже, что случилось?

— Пойдём.

За эти полгода надежд и отчаяния, пока я пытался завоевать её сердце, мне удалось побывать в её квартире всего несколько раз. Все несколько раз ещё летом, когда квартира была пуста, и мы могли с ней делать всё, что вздумается. Всё, что вздумается ей.

Она отвела меня в гостиную комнату. Всё как всегда, всё в персиковых тонах: гостиный гарнитур, стеклянный столик, мягкий коврик с узорами в виде мопсов и небольшой диван, на котором лежало лихорадочно дрожащее мокрое тело исхудавшей до костей девушки с соломенными сальными волосами до плеч. На ней не было ничего. Только серые истёртые трусы. Руки и ноги исколоты: местами следы от инъекций, местами кровоточащие ранки, местами гнойники, местами просто не зажившие дырки.

Лена вложила в мою руку шприц, пока я в шоке смотрел на живой труп. Она прижалась к стене, сползла на пол и в истерике заревела.

Вот этот момент. Когда мгновение отражается в нашем сердце вечностью. Время замедляется, а весь мир словно затаился. Мозг охватывает судорога.

Я может так и стоял бы в оцепенении, если бы она сквозь слёзы не сказала:

— Обычно она сама себе ставила… Но ей стало плохо. Я смогла только наполнить шприц. Но поставить духу не хватило.

Если она не рассказала бы сама, вряд ли я стал бы спрашивать сам. Также, как не стал спрашивать, кто эта девушка на диване.

— Что с ней? — спросил я.

— Она болеет. Сильно болеет.

— Это я понял. Что здесь? — спросил я, показывая шприц.

— Не знаю. Ей прописали.

— Прописали?

— Да.

— Точно прописали?

— Да! Я знаю только дозу, которую она обычно колола.

Я недовольно покачал головой. Подошёл к телу. Глубоко вздохнул, в надежде набраться смелости. И ввёл инъекцию. После чего сел на пол возле Лены, а шприц откинул в сторону. Мы молча сидели и томились в ожидании хоть какой-либо реакции.

— Почему ты не вызвала скорую? — спросил я.

— Не знаю, — молчание, — испугалась.

— А если эта штука не поможет?

— Должна.

— Ты же сама сказала, что она сама вкалывала себе…

— Она должна помочь!

— …Значит, вводила эту дозу тогда, когда в состоянии была. А сейчас она явно не в состоянии…

— Прекрати!

— …Ты уверена, что тут нужная доза? И что вообще в данном случае стоило вводить именно это?

— Что ты делаешь? Зачем ты это делаешь? Оставь меня в покое!

— Ты серьёзно? Решила истерику устроить? Да я помочь тебе пытаюсь!

— Чем помочь? Тем, что лишь сильнее пугаешь меня? Что по-твоему мне нужно было делать?

— Скорую надо было вызывать.

— Ну так давай вызовем.

Я промолчал.

— Вызови, пожалуйста, — попросила она.

— А сама что?

— Боюсь.

— И что мы им скажем? Что-то вкололи ей, а что не знаем?

— Прекрати мучить меня. Скажи, что делать.

— Ладно, давай позвоним. Но я не знаю, сколько они будут добираться. Может, проще будет просто донести её, не знаю, до травмпункта?

— И как мы это сделаем?

Судорога всё сильнее сводила мозг.

— Подожди немного. Я попрошу машину у отца. Положим её в одеяло, загрузим в салон и отвезём.

— Ты серьёзно?

— Да. Какие уж тут шутки?

Мои отношения с отцом были вечным противостоянием. Это не было конфликтом поколений. Это больше походило на торг перед сделкой.

(Мы живём в такое время, когда молодые прекрасно могут понять, что мотивирует их родителей, в то время как родители поняли, как быстро взрослеют их дети и считают их равными себе.)

— Пап.

— Алло. Да?

— Мне нужна машина.

— Тебе нужно что?

— Машина, пап. И срочно. Пожалуйста. Это ненадолго. Минут на пятнадцать. Слишком долго объяснять.

— Если нужно отвезти что-то, я могу и сам.

— Нет, пап. В данном случае ты не сможешь помочь. Слушай, я тебя никогда ни о чём не просил. По крайней мере так, чтобы реально жизненно важно было. Считай, за мной огромный должок будет. Реально большой должок. Я верну машину уже через пятнадцать минут.

— Скажи только, здесь ничего криминального?

— Нет, пап. Но тут вопрос жизни и смерти.

— Хорошо. Только матери ничего не говори.

— Ещё бы я ей стал что-то рассказывать.

Закончив, я подошёл к Лене и сказал:

— Слушай, меня не будет буквально десять минут. Потребуется время, чтобы машина отогрелась. А тем временем, пожалуйста, подготовь всё, чтобы мы с тобой могли буквально за минуту взять и вынести её. Переложи в какое-нибудь большое одеяло. Собери все документы. Возьми все лекарства, рецепты и направления, которые у неё могут быть.

Странные и вместе с тем страшные слова будут, но я надеялся, что это её близкий родственник. Потому что если бы это была какая-то проходящая мимоходом подруга, заглянувшая в гости, шансов не было, что получится как-то что-то объяснить врачам.

Я выскочил из квартиры и побежал до своего дома. Через пару минут уже был в своей квартире. На пороге меня ждал взволнованный отец. Передавая ключи, он успел лишь сказать:

— Я могу спросить?

— Не спрашивай, — отмахнулся я. — Расскажу, как только закончу с этим.

Отец всё также взволновано, но с пониманием посмотрел на меня и отпустил.

Через минуту я был в машине. Завёл её и ждал, пока отогреется. Тем временем, чтобы лишний раз не думать о том, что происходит, я стал перебирать салон, убирая лишнее с сидений.

Что такое настоящий страх? Ведь человек не боится стоматолога. Не боится прыгнуть с парашютом. Не боится сдавать важный экзамен. Не боится собеседования.

Страх — это время, в течение которого тебе приходится томиться в ожидании. Страх — это домыслы человека о том, что ждёт его. И чем дольше ты ждёшь, тем сильнее страх. Чтобы отгонять страх, нужно отгонять мысли. А их отгонять можно только действием.

Когда машина была готова, я подъехал к подъезду Лены. Оставив машину заведённой и открытой, я на одном дыхании забежал на третий этаж. Лена была уже готова. Я схватил за один край одеяло и сказал:

— Берись.

Меня не было возле машины меньше минуты. Подчиняясь адреналину, мы также в одно дыхание спустили девушку и закинули её на заднее кресло, а сами сели вперёд.

Машина тронулась с места. Мы мчались по пустым улицам ночного зимнего города.

Три перекрёстка позади.

Крик.

Мокрое от пота тело на заднем сидении салона забилось в конвульсиях.

Я жму по тормозам.

— Что это, мать твою?

— Я не знаю…

Увидев девушку в приступе припадка, Лена завопила во всё горло.

— Заткнись! — крикнул я.

Я ударил Лену по лицу.

— Ты что, охуел? — крикнула она.

Я промолчал, развернулся, мёртвой хваткой схватился за руль и вдавил педаль газа в пол. Игнорируя дорожные знаки, пешеходные переходы и светофоры, я мчался на пределах возможностей.

Подъехав к центральному входу городской больнице, я остановился у ворот, заглушил машину и вышел наружу.

— Что ты делаешь? — спросила Лена.

Я открыл заднюю дверь и потянул девушку на себя, взял её на руки и побежал в сторону травмпункта. Ей становилось всё хуже и хуже.

Зайдя в травмпункт, где не было очереди, я стал стучаться в окно приёма. Было поздно. Открыли не сразу.

— Что у Вас? — спросил дежурный.

— Девушке плохо.

— Что случилось?

— Не знаю. Это был какой-то припадок. Я не разбираюсь. Похоже как эпилепсия. Откуда мне знать?

— Понятно. Кем она Вам приходится?

— Никем. С ней девушка вот.

Лена настороженно подошла к окну и сказала:

— Это моя мама.

— Документы есть с собой?

— Да.

— Хорошо, ожидайте. Скоро Вас заберут. Это не по травматологии.

Тем временем девушка на моих руках холодела. Приступы прекратились. Она казалась бездыханной.

— Ты же понимаешь, что мне дальше нельзя с вами, — сказал я Лене.

— Почему?

— В некоторых случаях даже родственников не допускают до больных. А я и вовсе посторонний человек. Тебе придётся самой дальше. Тем более, что ты не одна теперь будешь. И я всегда на связи буду.

Я пытался вроде как немного подбодрить её. Но должен признаться, у меня не было никакого желания здесь задерживаться. Все остатки моего альтруизма закончились на том, что мне пришлось как-то объясняться перед отцом и везти неизвестную мне девушку спасать ей жизнь.

Но она всё понимала. Поэтому промолчала.

Вскоре пришёл врач с двумя санитарами. Он спросил всё тоже самое. Отвечала уже Лена. Пока санитары клали девушку на медицинскую каталку, врач рассматривал документы.

— Хорошо. Мы сейчас отвезём её в предоперационную палату. Там уже решим по методам лечения. Девушка, решайте, Вы поедете с нами или доверите всё нам?

— Думаю, с вами.

— Хорошо. Тогда пойдёмте. А Вы, молодой человек, уж простите, Вам с нами никак нельзя.

— Понимаю. Лен, ты главное напиши, как и что, ладно?

Она кивнула и крепко обняла меня.

Я вышел наружу. Было настолько поздно, что уже отключили ночное освещение дорог. Я вдохнул горький холодный воздух и отправился домой. Я не представлял, как об этом расскажу отцу.

ЗВОНОК ОТ БЫВШЕЙ

Он пришёл в клуб не один. С парнями. В одиночку было стыдно. Не одному же стоять где-нибудь за клубом и давиться водкой, чтобы не тратить в баре деньги. А они ему явно нужны были, чтобы впечатлить одну из тех шлюх, на задницах которых уже рвутся колготки от скользящих по ним рукам.

Он выглядел аристократично. Как короли Испании в начале восемнадцатого века. Его фотография хорошо послужила бы в качестве пособия последствий инцеста.

Он никому не нравился. Девушки косо смотрели на него. А за спиной шептались. Как бы не старались друзья, ни с кем не могли его свести. На трезвую голову вряд ли кто обратил бы на него внимание.

Громкая музыка. Что-то популярное. Закладывает уши. Звукарю явно недоплачивают. Помещение неплохое. Но звук глухой как из ямы. Все вокруг пьяные. Поэтому можно танцевать и под отголоски ритма вместо музыки.

Подошёл к компании девушек на танцполе. Они выглядели сошедшими с обложек глянцевых журналов.

— Привет, — сказал он. — А вас как зовут?

— Парень, отстань, — ответила одна из девушек. Остальные даже не смотрели на него.

Пошёл дальше. К девушкам менее привлекательным. Попытал удачу по той же технике. Приветствие и парочка рядовых фраз. Затем предложение:

— Я могу тебя угостить?

— Ну попробуй, — последовал ответ.

Он отошёл в сторону бара. Простоял в очереди за коктейлями. Нервно покачал ногой. А когда всё было готово, обнаружил, что девушки уже отошли в дальнюю сторону клуба в сопровождении других мужчин.

— Да и чёрт с вами, — сказал он и выпил коктейли.

Отчаявшись, он вышел наружу, чтобы перекурить.

Здесь, у входа, чаще случается драма. В стенах клуба её разыгрывать не позволяется. Здесь, у входа, либо две стаи самцов разбивают друг другу морды, либо самки расцарапывают лицо друг другу или своим любимым в приступах ревности.

Но в тот вечер всё было спокойно. Никаких драк, склок и скандалов. Просто тёмная мрачная тишина под лёгкий снегопад. Он закурил сигарету и посмотрел вверх.

И тут вышла она.

Сказочная девочка. Во всём чёрном как готическая принцесса, но с белоснежными волосами и лучезарной улыбкой. Она была одна и подошла к курилке. Встала рядом с ним.

Она сама с ним заговорила:

— Что-то холодно стало.

— Ну да. Удивительно, ведь сейчас только ноябрь.

— Хах, сарказм ни к чему. Когда я шла в клуб, было намного теплее, чем сейчас.

— Ты одна здесь?

— Нет, с подругами.

— Потусить решили?

— Ну так…

— А ты кем работаешь?

— Я ещё учусь. А ты?

— Я музыкант.

— Да? Правда? На чём играешь?

— На саксофоне.

— Ух ты.

— Если хочешь, могу показать, что умею.

— Интересно. Может, как-нибудь и покажешь.

Вот так вот разговор ни о чём из простых вопросов и тривиальных ответов двигал их медленными шажками друг к другу. Пока не зазвонил телефон.

Он специально заранее вырубил звук, чтобы не мешал. Поэтому попытался некоторое время игнорировать то, как вибрация терзает его ногу. Но звонки не прекращались. Кто-то очень сильно его хотел.

Он достал телефон из кармана. Смотрит, дюжина пропущенных от одного абонента: «жена».

— Какого…

Выключив телефон, он убрал его обратно в карман.

— Ну? На чём мы там остановились? — обратился он к девушке.

Но не прошло и пятнадцати секунд, как к ним подбежал его друг.

— Эй, мужик, мне тут твоя бывшая названивает.

— Что за херня?

— Это ты мне лучше объясни. На. Возьми.

— Нет.

Друг взял его руку и вручил ему телефон.

— Мне насрать, чего ты хочешь. Потому что я хочу, чтобы она мне не названивала. Разберись с этим.

И ушёл.

Закатив глаза, парень ответил на звонок:

— Да? Что тебе надо?

— Какого хуя ты не отвечаешь, ублюдок?! Я тебе названиваю!

— Если ты продолжишь орать, я просто повешу трубку.

— Только посмей.

— Что тебе надо?

— Забирай своего выблядка отсюда. Или я вышвырну его с вещами на улице в чём есть.

— Ты что, обезумела? Что случилось?

— Твой сын мне всю кровь уже выпил. Я не намерена больше этого терпеть в своём доме.

— Ты охуела что? Посреди ночи такое с меня требовать.

— Ой, да заткнись ты и забирай его. Или он сам пешком пойдёт до тебя.

— Я не дома.

— Значит, подождёт у входа.

— Он мне там не нужен сегодня.

— Мне тут тоже.

— Какая ты на хуй мать после этого? Ты родила – твоя проблема. Почему я вообще должен это решать?

— А ты, мудень позорный, тут будто бы ни причём.

— А тебя никто и не просил рожать, дура. Не звони мне больше. И друзей моих не терроризируй!

Он выключил звонок. Заблокировал бывшую жену на телефоне у друга. И сделал тоже самое на своём. И пошёл в сторону клуба, отдать телефон другу.

— Мда, ну и мудак же ты, — сказала ему вслед девушка, с которой он общался до этого.

— Ой, да заткнись.

ЛЕСТНИЦА

Так глупо. Так странно. И неожиданно.

Это была вечеринка у друга. День рождения. Было уже поздно. И девочке, которая мне очень нравилась, пора было уходить. Я вызвался проводить. Довёл её до дома, крепко обнял, проводил взглядом до дверей и пошёл назад.