Синдром неизвестности. Рассказы

Альберт и Вики

Над ними уже стали посмеиваться.

У Альберта постоянно быстро разряжался смартфон, и он приходил к Вики, чтобы взять у него кабель для подзарядки. У Вики тот всегда был в наличии, и Альберт не был единственным, кого сисадмин выручал.

Смартфон у Альберта был под стать ему самому – такой же крупный, с большим дисплеем, потому и разряжался довольно быстро. А может, просто уже был не очень новым, так что и аккумулятор держал заряд не как раньше. Впрочем, с батареями смартфонов, будь то андроид или IOS, всегда проблема, два-три дня, а то и меньше, потом что хошь делай, но ты уже без связи.

Вики в этом смысле был самый предусмотрительный, кабель всегда под рукой. Звонили ему часто, а разговаривать иной раз приходилось подолгу. Он ведь как скорая помощь по компьютерам, на него и спрос соответствующий. Что делать, не все с этим чудом техники в ладу. Вики же мог проконсультировать, объяснить, подсказать, подправить что-то, благо не просто кумекал во всяких таинственных чипах, но и в разных программах.

Альберт к нему частенько заглядывал. И всегда образцово вежливо, даже немного церемонно: «Вам кабель сейчас не нужен?»

Именно так уважительно, на «вы», несмотря на то что Вики лет на десять младше и вообще выглядел мальчишкой, совсем несолидно: в катышках зеленый свитерок, потертые, кое-где разодранные джинсы, черно-белые кроссовки с постоянно развязанными и болтающимися шнурками. Никакого дресс-кода. Но ему дозволялось, поскольку незаменимый человек, компьютерный гуру, золотая голова, а за это многое можно простить.

Вики никогда не отказывал, даже если кабель нужен был ему самому. Запросто мог отключить подзарядку от собственного смартфона и отдать, несколько раз так уже бывало.

– Я скоро верну, – говорил Альберт, будто Вики мог в этом усомниться.

– Угу… – кивал тот, не отрываясь от дисплея ноутбука.

– Так я приду? – на всякий случай уточнял Альберт.

На это ответа могло и не последовать. Вики работал. Он всегда работал. Что уж он там делал, впечатывая в свой лэптоп какие-то буковки и циферки или черкая что-то в своем блокнотике, тоже циферки и буковки, реже черточки и какие-то схемы, – это уже одному Богу известно. Но без дела точно не сидел.

Альберт уходил.

Альберт возвращался.

И уже в дверях:

– Если будет нужно, можно опять к вам обратиться?

Китайские церемонии.

Немного об Альберте. Альберт – охранник, или, более пафосно, служба безопасности – высокий, с широченными плечами и мощными бицепсами, почти квадратный. Сидит он обычно за конторкой при входе в офис, но бывает что и прогуливается по небольшому коридорчику, заглядывая в приоткрытые двери или забредая на кухню, чтобы нацедить из кулера воды или сжевать приготовленный женой толстенный сэндвич. Пол под его тяжелыми шагами мерно и глухо постанывает.

Обычно он сумрачен и молчалив, но иногда ему хочется поговорить, и тогда он затевает что-то вроде беседы с кем-нибудь из офисного планктона – про погоду, про спорт или вообще про жизнь, которая, по его словам, легче не становится, а только все труднее и труднее.

– Что ж у нас за страна такая? – не в первый раз во всеуслышание задается вопросом Альберт. – У других все в ажуре, живут себе в свое удовольствие, порядок полный, а у нас постоянно какой-то бардак. И всегда на одни и те же грабли наступаем…

В общем и целом Альберт вполне себе – короткая стрижка, густые темные брови над серыми глазами и широкий мясистый нос с вдавлиной на переносице, наследие боксерского прошлого.

Агентство, где работают Вики и Альберт, небольшое, но довольно известное и авторитетное. Сюда обращаются разные организации и люди за экономической, юридической и даже политической информацией, за всякими консалтинговыми услугами. Конечно, это не банк и не какая-нибудь инвестиционная компания, но информация, известно, денег стоит, причем немалых, так что безопасность тут тоже имеет значение. Между тем именно под присмотром Альберта, прошедшего, надо полагать, специальную подготовку, народ чувствует себя более спокойно.

Вики, он же на самом деле Виктор, Витя, сисадмин, в отличие от Альберта, задохлик – плюгав, очкаст, рассеян, но зато в компьютерах шарит как никто. Настоящий ас, палочка-выручалочка. И главное – никогда не откажет, даже если у кого-то компьютер забарахлит не на службе, а дома. Подрулит на своем скутере, привезет в рюкзачке необходимое, если надо что-то поменять, и будьте уверены, все заработает, даже если техника старая и дышит на ладан. В конторе же благодаря ему компьютеры, сеть, почта – все функционирует как часы. Вики тоже в определенном смысле служба безопасности, только по своей части, причем не менее, а может, даже более важной.

А еще у него есть небольшой черный кабель для подзарядки мобильного телефона. Очень востребованная штуковина, потому что смартфоны, даже самые продвинутые, имеют, как уже было сказано, неприятное свойство разряжаться, причем как раз тогда, когда позарез нужны. Копеечная вещь, но опять же, как это обычно бывает, именно ее в критический момент и не оказывается под рукой. А у Вики она есть, и он готов ею поделиться.

Иногда они пересекаются на кухне, где Вики пьет цикорий, добавляя в него молоко. Цикорий – его любимый напиток, потому что от кофе у него краснеют глаза и начинает болеть голова, а от цикория ничего такого не происходит.

Альберт тоже здесь с огромной чашкой крепчайшего кофе, аромат на всю кухню. Голова у него от кофе не только не болит, но, как сам он говорит, даже после трех чашек на ночь он может спать сном младенца. Природа создала его неуязвимым для такого рода пустяков. Это не значит, впрочем, что он не чувствует, как кофейное зелье проникает в самые недра мозга, к самым тайным нервным окончаниям. Он это чувствует, поэтому ему хочется рассказать Вики о своей жизни, о том, как он участвовал в разных чемпионатах по боксу, что во время схватки важно ни о чем не думать и ничего не бояться, главное – не бояться проиграть, а просто боксировать.

– Это как жить ради жизни, – с пониманием откликается сисадмин, отхлебывая свой странный напиток.

Альберт морщит лоб, задумываясь, и потом кивает:

– Ну да, вроде того…

Еще он рассказывает, как во время службы в армии ему не раз приходилось выступать за армейскую команду, поэтому перед соревнованиями его освобождали от ежедневной рутины, чтобы он мог тренироваться, лучше кормили и давали выспаться, а после награждали увольнительной. У них был хороший командир, майор, так он иногда приходил в спортзал, садился на скамейку и смотрел, как Альберт работает с грушей. Интеллигентный такой, совсем не похож на других начальников. Однажды Альберт заступился за паренька-новобранца, которого прессовали деды, был среди них один, с садистскими наклонностями, его все боялись, потому как совсем безбашенный, так вот Альберту случилось с ним серьезно разобраться, не хотел, но пришлось. А майор после этого инцидента не только взял Альберта под защиту, но и того отморозка по его указанию перевели в другую часть, куда-то в тмутаракань.

– Да, хороший мужик был, – вздыхает Альберт, – жить давал нормально, причем не только мне, но и другим. Как родной был…

Еще Альберт рассказывает про сына, который тоже увлекается спортом, в волейбол играет, про деревню под Рязанью, где живут его престарелые родители и где они выращивают, вы не поверите, арбузы. Маленькие такие зеленые арбузики с черными полосками, почти как настоящие, круглые, с сочной сахарной мякотью и красноватыми зернышками. А еще они заготавливают моченые яблоки, вкуснющие, ох, слов нет, иногда с медом, иногда с корицей, с рябиной, капустой или даже с горчицей, надо только правильное количество сахара и соли добавить. Лучше, конечно, в деревянной кадке, но и в обычных трехлитровых стеклянных банках с пластиковыми крышками нормально.

– А как землей пахнет, когда весной грядки перекапываешь! – закатывает глаза Альберт. – Почва как пирог, жирная, мягкая, особенно если на солнышке разогрелась. Дух от нее идет такой – аж хмелеешь.

Возможно, он ждал, что на арбузы или моченые яблоки постоянно витающий в виртуальных мирах Вики как-то откликнется, но Вики вроде как слушает, а на самом деле… И что ему арбузы?

Когда Альберт заходит к Вики за кабелем, то встает чуть наискосок у него за спиной (комнатушка маленькая, вроде чуланчика, узкое окошко почти не пропускает света) и с любопытством, смешанным с восхищением, наблюдает за шустрыми пальцами Вики, быстро барабанящими по клавиатуре, и за тем, как на черном экране одна за другой вспыхивают белые циферки вперемежку с латинскими буковками и еще всякими закорючками, выстраиваются в цепочки, перескакивают со строки на строку, – короче, что-то там происходит загадочное, ведомое только одному Вики, ни дать ни взять колдуну-чародею, магу и иллюзионисту.

Альберт стоит молча, чуть накренившись вперед могучим торсом, чтобы лучше видеть, говорить в это время он не решается. Однажды он попытался задать вопрос: «А как вы?..» – и тут же осекся, поскольку плечи Вики дернулись, как от вздрога. Наверно, он и вправду вздрогнул от неожиданности, с головой уйдя в свои вычисления и давно уже позабыв про стоящего позади Альберта.

Впрочем, на кухне он у Вики иногда что-нибудь и спросит, вполне отвлеченное, ну вроде: а правда ли опытный хакер может подключиться к любому, даже самому защищенному компьютеру? На что Вики неопределенно пожмет плечами и равнодушно пробурчит:

– Смотря насколько и чем защищенный…

Согласитесь, не всякому будет приятно, когда у него стоят за спиной и дышат в макушку, тем более во время требующей максимальной сосредоточенности работы, но Вики, погруженный в свои таинственные манипуляции, вроде не обращает на это внимания, стоит и стоит, к тому же Альберт все-таки не совсем посторонний, именно он отвечает за безопасность всего офиса и за безопасность Вики в частности.

Какая опасность может грозить Вики и почему, знает, вероятно, только Вики, ну, может, и сам Альберт, поскольку наверняка ему даны соответствующие инструкции.

Между тем нельзя сказать, что Вики совсем уж в других сферах.

Однажды он сам затевает весьма странный разговор. Вот, мол, какой замечательный Альберт, когда такой рядом, чувствуешь себя вполне комфортно. Но ведь это только здесь, в офисе, а случись что там, за стенами, как тогда? Ведь Альберта это не касается. Здесь ему за работу деньги платят, а там хоть трава не расти. Случись что неприятное, к нему и не обратишься. Он вовсе и не обязан рисковать из-за чьих-то проблем. Там он, ясное дело, ни за что не отвечает. В конце концов, у него своя жизнь, которая ему так же дорога, как и любому другому.

Впрочем, Вики не так уж и уверен, что нельзя обратиться. Для него это вроде как вопрос, над которым он всерьез задумывается, будто решает сложную компьютерную задачу. Что уж его так сильно озаботило – неизвестно. Но отчего-то же он об этом думает, что-то волнует его.

Кое-что, однако, всплывает. Некие люди вдруг очень захотели, чтобы Вики поработал на них. Хакером, крекером или еще кем-то по айтишной части. Деньги обещали несоразмерные с его нынешней зарплатой. Но что гораздо хуже – вроде как и отказ не принимался. То есть Вики не мог от этого предложения отказаться, хотя сразу твердо сказал «нет». Он и вправду не хотел. Ему это, по его словам, вовсе не надо было. Во-первых, не в деньгах счастье, а во-вторых, самое главное, известно, что нередко бывает в таких случаях: и денег можно не получить, и с жизнью распрощаться.

Судя по всему, Вики это так отчетливо себе представлял, как будто с ним уже однажды было. Вероятно, триллеров насмотрелся, до коих был большой охотник. Понятно, Альберт тут бы наверняка ничего не смог. Да и никто, пожалуй, не смог, разве что какая-нибудь могущественная спецслужба.

Вики многозначительно смолкал, прищуривался и поджимал губы, из чего становилось ясно, что те люди, которые сделали ему столь заманчивое (в кавычках) предложение, очень серьезные и опасные.

Бог уж знает, как они на него вышли: в цифровых мирах, в которых обретается Вики, все загадочно и неисповедимо. Не исключено, и отказаться он не мог, поскольку… ну, в общем, сам куда-то не туда ткнулся, не там, где надо, засветился, не туда, куда надо, проник. То есть так это можно было трактовать.

Но ведь, с другой стороны, циферки и буковки на черном экране могут жить и своей автономной жизнью. Даже несведущий человек способен сообразить, что поставь какую-нибудь сигнатюрку не туда, куда следует, ошибись равнодушно брякнувшей клавишей – и все пойдет наперекосяк, не как задумывалось. А там уж, в сети, где все переплетено и все со всем связано, вообще туман. Паутина, одним словом.

С некоторых пор Вики тоже стал отвлекаться от работы и пускаться в досужие рассуждения. Причем именно в присутствии Альберта, вроде даже как обращаясь конкретно к нему. И знаете о чем? О вольной естественной жизни на лоне природы, без всяких там заумных технологий. Вполне тривиально: техника закабаляет, все эти новомодные гаджеты, телефоны, планшеты, телевизоры, игровые приставки, ну и так далее.

И компьютеры?

Да, и компьютеры, они прежде всего. Тот же смартфон – это что? Компьютер, только очень маленький. Человек незаметно для себя превращается в придаток машины, это, увы, уже не научная фантастика, не Герберт Уэллс… Компьютер, как и телевизор, подменяет жизнь информацией, виртуальностью, суррогатом. А человеку кажется, что он живет полной, насыщенной событиями жизнью. Самообман, причем очень опасный.

Господи, да Вики ли это?

Разве не он еще совсем недавно вещал про красоту виртуальных миров, цифровой космос, который человек выстраивает сам по законам логики и эстетики? А теперь вдруг вспоминает (запомнил, однако же!) про арбузы, которые выращивают родители Альберта в своей деревне под Рязанью.

– Арбуз – это же прекрасно, – говорит Вики, отчего на лице Альберта появляется благостная торжествующая улыбка, как будто ему орден вручили. – В арбузе есть сладость и есть форма, над которыми поработала сама природа, словно позаботившись о человеке и предназначив этот плод ему в дар. И сколько таких даров еще, если задуматься. Надо только понять и увидеть, что это дар. Лучок на грядке – дар, редисочка, огурчики, не говоря уже про цветики-цветочки луговые и садовые.

Имеет ли этот неожиданный поворот в мировоззрении Вики отношение к кабелю подзарядки? Вряд ли.

И тем не менее их отношения с Альбертом приобретают новые тона. Зайдя в очередной раз к Вики в каморку, Альберт застает его откинувшимся на спинку крутящегося кресла и смотрящим куда-то в сторону от мерцающего дисплея. Затем, повернув задумчивое худое лицо к Альберту, он неожиданно начинает расспрашивать того про хозяйство под Рязанью, что еще растет на грядках, есть ли поблизости река и лес, водятся ли там какие-нибудь звери и растут ли грибы, далеко ли до станции, ну и так далее.

Он любопытствует об этом так, словно открывает для себя совершенно новую, незнакомую, загадочную жизнь, как будто спустился с другой планеты, где ни лесов, ни полей, ни рек, ни тем более арбузов и моченых яблок. На лице неподдельный интерес, зрачки за толстыми стеклами очков кажутся расширенными. Если раньше он разговаривал с Альбертом, почти не глядя на него, то теперь его близорукие глаза с уважением оглядывают мощную монолитную фигуру охранника, похожую в темно-сером строгом костюме с металлическим отливом на статую Командора.

В свою очередь Альберт не скрывает интереса к тому, как это Вики удается разбираться в этих циферках и буковках. Сколько ни вглядывается, никак он не может связать циферки с той красотой, которая потом нарисуется на экране компьютера, для него это такое же чудо, как, вероятно, для Вики растущие на рязанских грядках арбузы.

– М-да… – озадаченно качает он массивной головой, имея в виду всю эту Викину головоломную каббалистику.

Словом, им есть чем обменяться.

И тем не менее в конце концов визиты Альберта, судя по всему, Вики наскучивают. Ну хотя бы просто потому, что все повторяется, как в дурном сне.

– Что, опять кабель?

Или:

– Вот, возвращаю, – и сильное дыхание могучего мужского организма за спиной, отчего, как от ветра, шевелятся светлые невесомые волосики на темени рано лысеющего сисадмина.

…В один прекрасный день незадолго до Нового года Вики приносит с собой точно такой же кабель для подзарядки, только не черный, а серый, и кладет на конторку перед Альбертом.

– Сюрприз от Деда Мороза, – улыбаясь, говорит он, с удовольствием наблюдая за реакцией охранника.

Тот явно приятно удивлен, большое лицо его расплывается в улыбке, обнажающей крупные, немного скошенные зубы. Он выходит из-за конторки и протягивает Вики широкую ладонь с толстыми узловатыми пальцами.

– Ну спасибо!– говорит он, крепко пожимая руку Вики.

– Не за что, – слегка морщась от боли и осторожно пытаясь высвободиться из железного зажима, буркает тот.

Через несколько дней, во время очередного дежурства, Альберт снова появляется в комнате Вики, в руках у него коричневый бумажный пакет, из которого он извлекает пол-литровую пластиковую бутылку виски «Джемисон».

– Подарок от Деда Мороза, – торжественно говорит он, водружая сосуд рядом с компьютером.

Но и это еще не все. Из пакета появляется еще один, прозрачный полиэтиленовый, в котором что-то темнеет.

– А это моченые яблоки, те самые… – многозначительно произносит Альберт, кладя пакет на стол рядом с бутылкой. И добавляет: – Антоновка…

Теперь уже очередь удивляться Вики.

– О, яблоки! – восклицает он и некоторое время рассматривает бутылку с бледно-золотистой жидкостью, даже трогает зачем-то указательным пальцем, словно пытаясь убедиться в ее реальности. Он явно озадачен и не знает, как реагировать.

– Ну зачем?.. – наконец выдавливает он. – Совершенно не нужно. Только если вместе…

– Нет, это вам. Я ее в тире выиграл. – Лицо Альберта выражает непреклонность.

– Правда? – спрашивает Вики. – Вы так хорошо стреляете?

– Ну да, вроде неплохо. – По лицу охранника пробегает снисходительная ухмылка.

Альберт абсолютный трезвенник, во всяком случае, на службе, да и Вики не назовешь пьяницей. И все-таки сисадмин иногда позволяет себе, подобно многим айтишникам, отдавая предпочтение именно виски. Даже в шкафчике у него, где хранится всякая компьютерная мелочовка, стоит давно початая бутылка, правда не «Джемисон», а «Тичерс», из которой он, притомившись или для вдохновения, делает пару глотков. Так что Альберт не просто позаботился о подарке, который, оказывается, достался ему даром благодаря меткой стрельбе, но все основательно продумал.

Кабель и «Джемисон» – разные весовые категории и разные ценовые сегменты (несмотря на выигрыш). Вики это почему-то не по душе, хотя, с другой стороны, экая разница? Не все измеряется деньгами. Тем не менее, собираясь домой в конце рабочего дня, он прихватывает подаренный сувенир, снова скоромно упакованный им в бумажный пакет, и по пути возвращает его Альберту, не так чтобы демонстративно, но решительно. Он ставит сосуд на конторку охранника и, натянув поглубже на глаза черную шерстяную шапочку, быстро ретируется.

У самой двери он оглядывается и бросает через плечо, как бы между прочим:

– А яблоки правда вкусные. Сочные такие…

Здесь начинается новый этап этой незамысловатой истории.

Альберт уже не так улыбается при появлении Вики или при встречах на нейтральной территории, то есть на кухне, он вообще не улыбается, вид у него сумрачный и скучный, он молча заваривает себе крепчайший чай или не менее крепкий кофе, от которого другого наверняка хватила бы кондрашка. На Вики он почти не смотрит, а если и поглядывает, то искоса и украдкой. Не забудем сказать и о том, что кабель для подзарядки, тот самый серый, который был ему подарен, он кладет Вики на стол.

Это уже жест, иначе не назовешь.

Короче, обратный обмен сувенирами состоялся. Дед Мороз в шоке.

С этой минуты Вики старается проскользнуть мимо Альберта как можно быстрей и незаметней. И без того низкорослый, он словно становится еще меньше. На душе у него скребут кошки.

С чего вот только? Что он такого учинил? Вернул культовый напиток Альберту, не пожелав принять его в подарок? Ну и вернул, поскольку посчитал его не очень уместным.

Он, правда, начинает сомневаться в правильности своего решения – исключительно потому, что как-то не по себе, ведь не хотел никого обижать.

Альберт же, судя по всему, обиделся, причем серьезно. Это сильно напрягает Вики, саднит, колет, словно застрявшая под кожей заноза, отчего и вокруг все воспаляется. Он не знает, что делать, ему постоянно мерещится огромная фигура Альберта за спиной, тело его сжимается, пальцы промахиваются мимо нужных клавиш, так что приходится по нескольку раз совершать одну и ту же манипуляцию, работа стопорится и не приносит прежнего удовлетворения.

Все это, конечно, странно. Если бы Альберт проявлял какую-то враждебность, тогда б понятно, однако ничего похожего не наблюдается. А что к Вики он теперь относится иначе, чем прежде, ну так и что ж? И пусть!

Только все-таки не пусть. Когда Вики неожиданно подал заявление об увольнении, все были абсолютно убеждены, что компьютерного гения просто переманили, посулив большие деньги. Не исключено даже, что как раз те самые таинственные люди. В конторе его, разумеется, пытались отговорить, убеждали, вроде даже что-то обещали в самой ближайшей перспективе, ну и прочее. Однако он был тверд и ни на какие посулы не поддался.

Так и не стало Вики, о чем долго сожалели, при нем все проблемы решались быстро, без заминки и без лишних разговоров.

Альберт же, добавим, по-прежнему на своем месте, арбузы на грядках в его деревне под Рязанью произрастают, как и раньше, а моченые яблоки все так же вкусны, особенно с медом.

Искусство заваривания кофе

Когда я готовлю себе кофе, а делаю я это не так уж часто, то всякий раз почему-то вспоминается та наша с приятелем поездка в Сухуми и женщина, у которой мы переночевали, чтобы на следующий день отправиться дальше. Она-то и учила нас варить кофе с пеночкой. Фантастический кофе – ароматный, мягкий и одновременно крепкий, так что организм сразу взбадривался и был готов к подвигам.

Как она его варила? В принципе, ничего особенного. Сначала молола зерна в электрической, громко гудящей белой кофемолке. Потом высыпала в обычную серебристую турку, чуть разогревала на маленьком огне, отчего по всей кухне распространялся роскошный аромат, и только потом вливала туда горячую воду (не кипяток), постепенно доводя ее до кипения. При этом она несколько раз помешивала ложечкой, не давая напитку вспениться, и лишь в третий раз отпускала его на волю. Тогда и возникала сверху та самая вкуснейшая и нежнейшая пенка, которая придавала кофе особый шарм.

Признаться, мне так и не удалось вполне овладеть этим искусством. Много раз пытался, но увы! То ли заливаемая вода была не той степени горячести, то ли неправильно помешивал, то ли не так подогревал, то ли еще что-то, хотя, казалось бы, ничего сложного. Часто казалось, что вот-вот получится, вроде действительно похоже, а в итоге все равно не так. Даже обидно. Не исключено, что кофе у нее был какой-то особый, очень хорошего сорта – деталь не последней значимости. Или с каким-то особым настроем она его варила, потому что, как сама говорила, при приготовлении таких напитков, как кофе или чай, кофе в первую очередь, нужен особый настрой, особое расположение духа, потому что напитки это чувствуют. Тут ведь целый ритуал, именно что искусство.

Познакомились мы в поезде, когда ехали на юг, к морю. Соседка по купе – средних лет, приятной наружности, с темными волнистыми волосами, карими глазами и очень бледным лицом. Что-то южное в ней проглядывало.

Она располагала к себе, а ее интерес к нам казался неподдельным и был приятен. Москвичи, студенты с пока неведомым будущим – ей все про нас было любопытно: что читаем, как развлекаемся, кто родители и так далее. Мы много разговаривали, она расспрашивала, нравится ли нам учиться, как живется в Москве студентам, – вполне банальные вопросы, какие можно безобидно задавать случайным попутчикам и при этом не казаться особенно назойливым. Больше всего ее занимало, что нас ждет впереди, какая работа, трудно ли устроиться, даже как у нас с личной жизнью. Вообще о жизни говорили, о кино, театре и как-то ненароком, не вспомнить, в связи с чем, речь зашла о кофе. Возможно, потому, что проводница как раз принесла чай, а приятель воскликнул:

– Эх, кофейку бы!

– Любите кофе? – оживилась попутчица.

Ну да, любим. Можно сказать и так.

Ответ ее не очень устроил, слишком отстраненным показался, невыразительным. А к кофе нельзя, сказала решительно, так относиться. Кофе – это… это… Кофе – это целая жизнь, но не обычная, а настоящая, полнокровная, живая, кофе превращает вас в сильного творческого человека, способного решать самые трудные задачи. Кофе наполняет энергией, вкусом к жизни, любовью к ней. Вы чувствуете, что живете. Она так загорелась вдруг этой темой, что и мы оживились, как будто глотнули волшебного эликсира.

Кстати, если не ошибаюсь, она представилась доктором, правда детским, – педиатром.

В Сухуми прибывали поздно вечером и надо было еще искать место для ночлега. Услышав, что нам негде остановиться, попутчица великодушно предложила остановиться у нее.

– Не волнуйтесь, денег с вас не возьму, а места у меня достаточно. Завтра утром напою вас настоящим кофе.

Мы с приятелем переглянулись: удача нам сопутствовала.

В квартиру вошли, когда была уже ночь. Небо над городом было усеяно звездами, терпко пахло какими-то южными цветами, теплый ветерок приносил, как казалось, йодистый запах моря, хотя, по словам хозяйки, отсюда до него было прилично. Она сразу показала нам комнату, где стояли большой диван и кровать, – места действительно хватало. А некоторое время спустя постучала к нам и пригласила перекусить.

В кухне она поставила перед нами тарелку с бутербродами, вытащила из буфета бутылку вина и бокалы.

– Вино домашнее, местное, вам понравится. Оно совсем легкое, хотя и довольно хмельное. Лучше спать будете.

Себе она тоже налила.

Мы чокнулись за знакомство. Вино было темно-красное, сладковатое, пахло живым виноградом. После него мы как-то сразу расслабились, осоловели, но с удовольствием выпили еще по бокалу, потом еще. Окна были распахнуты, и в квартире, довольно скромно меблированной, сразу усилились ароматы с улицы. Может, даже был слышен плеск волн, хотя после выпитого могло и почудиться.

Вино и вправду оказалось довольно хмельным, так что все стало немного воздушным и загадочным. Но спать почему-то не тянуло. Хотелось еще чего-нибудь – например, прогуляться к морю, может, даже искупаться.

Все складывалось как нельзя лучше.

– Понравилось? – спросила почему-то немного грустно про вино хозяйка. – Мне его родственники из горной деревни привозят. Красное вино хорошо для здоровья. Если, конечно, не перебарщивать.

Мы еще немного поболтали и отправились укладываться.

Гостеприимство на юге – обычай. Белье уже было постелено, оставалось только юркнуть под одеяло и забыться.

Посреди ночи меня разбудили за стеной какие-то звуки, вроде как голоса. Я приподнял голову и посмотрел на диван, где спал приятель. Одеяло было откинуто, там никого. Нет, это не снилось, голоса действительно были слышны. Ну что ж, жизнь любит преподносить сюрпризы. Ай да молодец, подумалось едва ли не с завистью, вот же. Некоторое время я продолжал прислушиваться, но вскоре снова стал задремывать.

Трудно сказать, сколько я спал, когда меня тронули за плечо. С трудом продрав глаза, я уставился в полумрак. Рядом стоял приятель и тормошил меня.

– Иди! – сказал он. – Тебя зовет.

Возможно, сон продолжался.

– Не понял, что ли? – повторил приятель, широко зевнув.

Я бессмысленно таращил глаза.

– Чего ты? – маячил в полумраке приятель. – Дрейфишь, что ли?

Очень странно все это было. И не настолько я был продвинут в таких делах, чтобы вскочить и бежать сломя голову. Тем более что отношение к приютившей нас женщине было исключительно уважительное, без всяких задних мыслей. Ничего, кроме благодарности. Хотя тут же промелькнуло, что, может, не случайно она пригласила нас. Может, на что-то подобное и рассчитывала, тем более что жила вроде одна, возраст и все такое. Расчет вполне верный: молодые ребята, легкие на контакт, почему нет? Для нас приключение, для нее тоже. Женщина наверняка с опытом. У приятеля, похоже, вроде все сладилось. Смущало, что он уже там побывал, а я вроде как в очередь.

– Давай, не тушуйся, – хрипло буркнул приятель, укладываясь на свой диван и накрываясь одеялом. – Все путем. Она хорошая.

Вот ведь: хорошая.

Успокоил.

После некоторых колебаний я выбрался из постели. Дверь в другую комнату была приоткрыта, сквознячок (или волнение?) холодил спину до дрожи. Окно было зашторено. Ладно, чего уж, не сам же – позвали.

– Иди сюда! – Шепот из дальнего угла.

Вот и подтверждение.

Через секунду я уже лежал рядом с ней.

– Какие у тебя ноги холодные! – сказала она, прильнув к моему плечу. – Неужто замерз?

Так это по-домашнему, по-матерински прозвучало, что дрожь как-то сразу унялась. Возле нее было очень тепло, даже жарко, руки мягкие, нежные.

– Расслабься, – сказала тихо. – Не думай ни о чем. Просто полежим вот так, в обнимку.

Легко сказать, не думай. Рядом женское горячее тело – и не думать? Ну да, только тело само за тебя думает.

– Обними меня, вот так. – Она завела мою руку себе за голову, прилегла на нее. Волосы щекотали кожу. Аромат духов был сильным и пряным, не сказать, что он мне нравился.

– Прости, что позвала тебя… Мне нужно.

– А приятель?

– Про приятеля забудь.

– Как это?

– Забудь, говорю, – повторила она. – Просто полежи рядом, и все. Не комплексуй. И спасибо, что пришел. Можешь даже просто уснуть. Мне нужно, чтобы кто-то сейчас был рядом. Не хотела говорить, но скажу: мне совсем немного осталось, понимаешь? Может, месяц, может, чуть больше. Я специально к врачам ездила в Москву. Теперь вот отсчет пошел. Не дай бог тебе когда-нибудь узнать, как это считать дни и гадать, когда все может закончиться. У здорового всегда все неограниченно впереди, особенно в юности. Но как раз тогда ты этого не осознаешь и не особенно ценишь.

Совсем уже неожиданно.

– Может, и не надо бы так, – сказала она после недолгого молчания. – Только теперь уж что об этом? Как есть, так есть. Ты ведь не в обиде? А меня Господь простит.

Я отрицательно покрутил головой, чувствуя щекой ее волосы.

– И правильно. – Она легко коснулась губами моего плеча. – Считай, что сделал доброе дело.

Шуточки.

Утром впору было спросить себя, а не приснилось ли, поскольку спал я как убитый. Но проснулся-таки в этой комнате и в этой постели. Хозяйки рядом уже не было, за дверью слышались голоса. Окно было расшторено и распахнуто, ярко светило жаркое южное солнце.

На кухне все было чинно. Она вела себя как ни в чем не бывало, приготовила нам яичницу, молола кофе и объясняла, как его надо варить. Мелкими долгими глотками мы не столько пили, сколько смаковали крепкий ароматный напиток, который и вправду пробуждал каждую клеточку, каждую жилку, наполнял энергией и жизнелюбием.

Впереди нас ждало море, небо, девушки, развлечения… Искоса я украдкой взглядывал в ее бледное, кажущееся усталым лицо, пытаясь получше рассмотреть и, возможно, запомнить получше. Все-таки то, что с нами произошло в этой квартире, было необычно и немного неправдоподобно. И то, что она про себя говорила ночью, не умещалось в голове.

Прощаясь, она протянула нам бумажку с номером своего телефона.

– Будете снова в наших местах, звоните. Буду рада.

Однажды, спустя, наверно, полгода, я вдруг решил набрать ее номер. Просто так, даже сам не зная зачем. И пробовал несколько раз. Может, чтобы услышать голос и лишний раз убедиться, что все это действительно было: спящий южный город, звездная ночь, пьянящий аромат цветущих растений и далекий шум моря… И свежезаваренный крепкий кофе, с пеночкой, приготовить который самому так ни разу и не удалось.

Телефон молчал.

Мальва

Мальва – это всего лишь растение. Очень высокий, едва ли не в человеческий рост стебель, не очень крупные нежные звездообразные соцветия, красные, белые, фиолетовые и т. д. Ближе к осени на месте цветов образуются небольшие луковки, вроде как семена.

Она: вижу, ты что-то роешь возле забора. Спрашиваю: и что это ты делаешь? Ты оборачиваешься и отвечаешь: мальву сажаю. Я еще удивилась: как мальву? Какую мальву? Ты же хотел посадить сирень? И тут вижу: мальва прямо на глазах растет, вытягивается кверху и сразу, почти мгновенно распускаются розовые цветы с большими нежными лепестками. И я думаю: как же это так, что вот в одно мгновение, как не бывает. Прямо чудеса…

Это она свой сон рассказывает. Обычно ей редко снятся сны, верней, снятся, но она их не запоминает. Все равно, как если бы ничего не снилось. А тут мало что вполне осязаемый сон, даже цветной, она помнит его и рассказывает уже в третий раз, почти слово в слово, всматривается в себя, пытаясь вспомнить еще какие-то детали, будто боится пропустить что-то важное.

Ну да, сон…

Недавно сцепились из-за того, что решил возле забора посадить сирень – скрыть всякие не слишком приглядные остатки соседских строительных материалов за ним, какие обычно складируют про запас на задворках. Но им-то эти задворки хорошо видны, почему бы не посадить что-нибудь зеленое и цветущее, какой-нибудь радующий вид кустарник вроде сирени или жимолости, чтобы скрыть не очень приятный вид. Не надо сирени, тогда туда не подойдешь, возразила, там белье сушится, совершенно неподходящее место.

Он попытался спорить, но это у них в последнее время выливалось во что-нибудь несуразное, с припоминанием, как это обычно бывает, всяких прежних обид, так что под конец возникало ощущение разлада, причем серьезного. Увы, давно назревало, все шло к тому – нажитое годами расползалось и крошилось, как гнилая материя. И все из-за каких-то мелочей, из-за пустяков, на которые, казалось бы, вообще можно не обращать внимания. И никто не хочет уступить, а потом уже поздно, в душе тяжелый осадок и отчуждение.

Она всегда любила фотографироваться на фоне цветущих растений, будь то белоснежная вишня или яблоня с нежными розоватыми лепестками весной, алая магнолия где-нибудь на юге, благоухающий желтый лимонник, какая-нибудь роскошная гортензия, еще всякие цветы, обильно и пышно…

Фотографии действительно получались на славу, и она на них тоже как цветок, непременно в каком-нибудь ярком воздушном платье, словно специально облачившись по этому случаю, хотя фотосессия вроде бы и не планировалась. Но так уж получалось, причем действительно впечатляюще, словно цветы щедро делились с ней своими чарами или она так тонко чувствовала, что в нее переливалось из их ауры, либо он сам подчинялся всем этим загадочным неуловимым флюидам, особенно если цветы еще и источали аромат, как яблоня, сирень или жасмин, одурманивая и воодушевляя, отчего все вокруг начинало казаться гораздо более привлекательным.

Она ему очень нравилась на этих снимках, да и сама себе тоже. Говорила, что это лишнее свидетельство родства с природой, которая помогает им не только в здоровье, но и в гармонии, в красоте, во всем… Даже если он возражал, что и в природе хватает всякого безобразия, она не соглашалась, ссылаясь на то, что это с их, человеческой, точки зрения. Все-таки они – другие, не важно, хуже или лучше, просто – другие.

Могли и поспорить, но раньше это было нормально, даже если не находили согласия, мира это не нарушало. Не так, как теперь, когда они почти не слышат друг друга или не хотят, разучились слышать, а если и слышат, то толкуют по-своему и получается все вперекор, обидно, одно только раздражение. Даже и отмолчаться почти не удавалось, все равно потом начиналось с того же места и заканчивалось взаимными упреками.

Что-то кончилось, вот как. Или кончалось. И непонятно, как с этим жить дальше, если отчуждение дошло до некоего предела, можно сказать, до точки невозврата. Когда прежние чувства остыли до такой степени, что непонятно, как же было раньше. И почему люди вместе. Действительно, почему? Нет ответа. Все вроде как обычно: утро, день, вечер, ночь, скучные банальные разговоры, а больше молчание, каждый в своем углу… Но в воздухе попахивает паленым. Чуть что, сразу вспышка. И неиссякающее раздражение. Типа: ну что тебе?

Собственно, самый тривиальный вариант износившегося совместного проживания, изжитого чувства. Ну да, что-то когда-то не просто сближало – роднило. Хотелось быть вместе, нежность, то-се, что принято называть влюбленностью, увлечением, а то и страстью… Ну и где это? Куда делось? Ладно, если равнодушие, а если хуже? Если неприязнь? Ведь один шаг до этого. Если взаимное раздражение как изнуряющая болезнь. И не лечится ничем. Не преодолеть себя. У каждого своя правда и своя правота.

Он снова просит рассказать ему этот странный (а бывают ли другие?) сон. Сам не зная почему. Может, потому, что в этом сне они снова близки, как и раньше, и в голосе ее прежняя теплота и совершенно нет отталкивающего раздражения. Рассказывая, она будто грезит наяву, а он словно видит все в подробностях – забор из рабицы, прислоненная к ней лопата, выкопанные ямки, пакетик с семенами, он на корточках бросает их туда и потом забрасывает землей, а из земли прямо на глазах прорезается росточек, и вот уже стебелек, вверх, вверх, все выше, и тут же на нем почти сразу раскрываются красивые розовые цветы – ну не чудо ли?

Мальва.

В ее голосе почти забытая нежность, тоже в определенном смысле чудо, ему хочется продлить эти мгновения. Он спрашивает, опасаясь, правда, что это может быть неправильно понято:

– Что, вот так прямо сразу и распускаются?

Но она, что удивительно, не воспринимает это как попытку ее задеть, уязвить, что в последнее время бывает очень часто и совершенно не к месту, а повторяет снова одни и те же слова, задумчиво и мягко.

Сон. Чей сон. Ее или его?

На следующий год в мае, в самом начале сезона, он привозит с собой семена мальвы. Отношения у них не улучшились, а вошли в состояние спокойной отчужденности. Особой неприязни или даже враждебности, к счастью, нет, и это уже хорошо. Но раздражение периодически накрывает то ее, то его. Приезжает он на дачу один, она не захотела, потому что еще довольно холодно, дом не прогрет, ему приходится напяливать на себя свитер и сверху еще куртку.

Почему-то именно в мае, еще черемуха не расцвела, даже при начинающем припекать солнце бывает особенно пронзительно холодно. Или они просто отвыкают от загородной жизни, от природы, от ветра, земли, неба. Ко всему нужно заново прилаживаться, и если зябко, то это от их внутреннего состояния, от изнеженности. Наверняка через неделю или даже раньше произойдет адаптация, организм приспособится и будет уже не так неуютно, не так знобко.

Вечером он раскапывает небольшую грядку возле забора, что не так-то просто, потому что много корней растущих неподалеку яблонь и слив. Земля тут бурая, тяжелая, глинистая, но он привез небольшой мешок торфа и щедро насыпает в раскопанную канавку, смешивает с землей, добавляет песка и каких-то фосфатов, которые ему посоветовали в магазине. Как всегда, когда давно задуманное сделано, он испытывает удовлетворение.

Вместе они приезжают через две недели. Стоит жаркий майский день, но все еще пока только в начале цветения, листики и трава нежно-зеленые, совсем юные, кое-где и вообще еще только почки. И вдруг он слышит ее вскрик:

– Боже мой, ты только посмотри!

Вздрогнув от такого неожиданного возгласа, он подбегает к ней, застывшей перед забором, в том месте, где она обычно развешивает сушиться белье, – и что видит? Рядом с рабицей высокие стебли той самой мальвы, семена которой он закапывал две недели назад, и на стеблях – большие розовые цветы с огромными нежными лепестками.

В изумлении они стоят и смотрят на цветы, которые если и должны были распуститься, то не раньше июля, они соприкасаются плечами, мальва и мальва, красивое растение, ничего не скажешь, но все равно перед ними несомненно чудо, самое настоящее. Она поворачивает к нему еще бледное после долгой зимы лицо с блестящими бирюзовыми глазами и в глубине их что-то давнее, прежнее, почти забытое и очень теплое, родственное.

Кто знает, может, тоже сон, ну вроде того, что она видела прошлым летом, и тоже с мальвой. Все может быть. Но на душе хорошо, радостно и тоже тепло. Так они и стоят рядом, вплотную друг к другу, щедрое майское солнце в самом зените, ну и весна, весна…

Мученики

Нет, мое тело еще не так уж безобразно. Можно даже сказать, что оно еще вполне, чтобы без отвращения взглянуть на себя в зеркало. Нормальное тело. Ну мышцы чуть подусохли и утоньшились, кожа чуть обвисла, животик слегка (но слегка!) выпирает, а не висит мешком, как у некоторых, даже и вполне молодых. Ну да, далеко не Аполлон.

Не то чтобы я уделял ему много внимания, как нынешние качки, по полдня проводящие в фитнес-клубах и считающие кубики на прессе. Нет, обходился без этого, но восьмикилограммовую гирьку тягал, в бассейне плавал, пробежки, то-се. Так что и на пляже показаться не стыдно.

С возрастом все больше примиряешься с собой, и в этом плане тоже. Когда-то я завидовал статным и мускулистым, теперь нет. Сейчас главное – держать себя в форме. Иногда, правда, спрашиваешь себя: а зачем? Все уже было. Свое пожили, что могли взяли от жизни. Время угомониться, о душе, как говорится, подумать. Но и совсем сдаваться не хочется.

Трудно сказать, что влечет меня на этот пляж в парке на окраине города. Расположен он довольно удобно, высокие многолетние сосны вокруг, совсем как в Прибалтике, кусты сирени, отгораживающие от основной территории… Тихое укромное местечко. Я и раньше, гуляя по парку, забредал сюда, но никогда не думал, что буду бывать именно здесь гораздо чаще. Нас целое сообщество, небольшое, но вполне приличное, если так можно сказать о кучке немолодых адептов естественного образа жизни, сиречь нудистов. Или, если угодно, натуристов. Как ни назови…

Впрочем, есть и помоложе, но их раз-два и обчелся. На самом деле лучше бы их здесь вовсе не было. Рядом с ними наши телеса должны, вероятно, вызывать если не отвращение, то сострадание. Удивительно, что им охота тоже гужеваться тут. Нам-то, в отличие от них, даже приятно видеть молодую крепкую плоть во всей красе. Они нам дороги как воспоминание о прошлом, когда и мы были рысаками. Когда радость здоровья и сильного послушного тела пенилась, как шампанское, можно было без устали куролесить, бессонные ночи не утомляли.

А вот им вряд ли приятно видеть то, во что превратится в не таком уж далеком будущем и их бренная плоть. Тем не менее они как бы не замечают разницы в своем и нашем облике, не отпускают шуточек в наш адрес, не ехидничают и не бросают косых пренебрежительных взглядов. Такая лояльность делает им честь.

Наверно, если бы не мой приятель Н., я бы не отважился. Случайная встреча у входа в парк, и вот я здесь.

Н. шел быстро, лицо целеустремленное, словно спешил к назначенному времени и его ждало что-то важное. Я едва поспевал за ним. Но вот он уже бросил рюкзачок под куст отцветшей сирени, достал потрепанную подстилку и стал быстро раздеваться. Через пару минут он стоял рядом со мной абсолютно в чем мать родила, а затем, словно забыв про меня, молча двинулся к реке.

Там, на берегу, совсем близко к воде, уже сидели или лежали рядком на желто-сером песочке несколько человек, мужчины и женщины, все нагишом, кто-то общался, кто-то читал книгу, кто-то просто смотрел на бегущую, поблескивающую на солнце, с барашками пены воду.

В одежде, пусть и по-летнему легкой, я был тут белой вороной. Чужак. Можно сказать, соглядатай.

Да, такое вот неожиданное чувство: в полном облачении рядом с ними я никак не вписываюсь в окружающий ландшафт, не сочетаюсь ни с этими соснами, ни с песочком на пляже, ни с блестящей поверхностью быстро струящейся реки… Я выкидыш, а они, эти нагие люди, привольно расположившиеся на берегу и ничуть не стесняющиеся своих не слишком, честно говоря, привлекательных телес, пусть даже и с приятной шоколадной (у всех по-разному) смуглостью, здесь свои. И приятель тоже – худой, костлявый, густо поросший седеющим волосом и коричневыми пигментными пятнышками.

Странное, неуютное ощущение, от которого хотелось поскорей избавиться: либо срочно удалиться, либо… присоединиться к честной компании, такой самодостаточной в своей полной раздетости.

Надо признаться, столбняк столбняком, но мои глаза не ослепли, а взгляд непроизвольно притягивался к женским особям. Магнетизм их тел всегда не давал мне покоя, в нем крылась какая-то загадка. Казалось бы, ну что особенного? Разного рода округлости, где больше, где меньше, покатость плеч и бедер, выпуклость грудей и ягодиц, стройность ног, а главное, грациозность движений, чарующая пластичность. Ну и лица.

Конечно, это касалось отнюдь не всех, и тем не менее. Чудилось: еще немного, еще чуть-чуть – и тайна приоткроется. Сколько раз мой пристальный до неприличия взор вызывал в объектах легкое замешательство: мол, чего тебе? А как проконтролировать себя, если уже произошло, если примагнитился так, что не оторваться, тем более вроде и разгадка совсем близка, вот-вот!..

Потом все исчезало, и только легкая опустошенность, словно поманили и бросили, или, наоборот, наполненность, словно что-то от близкой тайны перелилось в тебя, вибрирует в душе, в теле и даже вроде какая-то сладостная надежда на что-то прекрасное и радостное.

Здесь же тела женщин (вот одна поднялась с пляжной подстилки и неторопливо направилась к реке) были вызывающе открыты воздуху и солнцу, ну и… моему нескромному взгляду, который как бы и не моим был, а чем-то больше, такой же частью природы, как солнце и воздух. Но он был и моим, потому что я видел все или почти все, что можно и что нельзя (а почему, собственно?), – и это вызывало некоторое смятение.

До Венеры Милосской шествующая особа явно недотягивала, к тому же не первой молодости. Но тем не менее это была женщина, в ее зрелых формах, в ее естественных, по-кошачьи тягучих и в то же время легких движениях, в ее походке была та же притягательность, что и в женщинах на картинах Ренуара и Дега. И еще в ней была какая-то печаль увядания, придававшая ее облику особую прелесть.

Похоже, мой столбняк слишком затянулся, что становилось совсем уж неприлично. На меня в недоумении стали поглядывать, пора было менять дислокацию.

Я вспоминаю другое время и другой пляж. Море, предсвадебное путешествие, хотя свадьба потом так и не состоялась. Влюбленный по уши, я не видел никого, кроме нее, а в море мы чувствовали себя особенно привольно и раскрепощенно. Мы словно растворялись в нем, наши тела ничего не весили, а вокруг сновали маленькие серебристые рыбки.

Однажды ночью вдруг возникла идея искупаться нагишом – тела фосфоресцировали, каждый плыл в окружающем его светящемся облаке, а когда обнимались, два облака сливались в одно большое.

Чуть позже неподалеку был обнаружен нудистский пляж, и подруга захотела позагорать там. Почему бы и нет? Народу немного, все в некотором отдалении друг от друга, вполне естественно и невинно.

Сам я, правда, раздеться полностью так и не решился, предпочитая не загорать, а плавать, в то время как она возлежала на горячем желтом песке подобно только что рожденной из пены волн Афродите.

Я видел издали, приподняв голову над водой, как она встает и гордо, ничуть не смущаясь, идет обнаженная, крепкогрудая, чуть покачивая бедрами, к морю. И, боже мой, как же колотилось сердце, хотя я уже изучил это тело как свое собственное.

Теперь же оно было отдельно от меня, на некотором расстоянии, но главное – оно было доступно взглядам других (я не сомневался, что на нее смотрят). Это-то и поразило меня.

Я вдруг увидел ее тело как принадлежащее всем, лишенное той чистоты и непорочности, какими наделяла его моя очарованность. Словно пелена с глаз упала: все приоткрылось совсем в другой ауре – в ауре греховности, в бесстыдстве наготы. И тут же заклубились мысли, что ведь не случайно ее так манило сюда, не случайно именно ей пришла идея загорать и купаться именно здесь.

Впрочем, дошло и другое – про себя самого, роднившее с теми, кто в эту минуту смотрел на нее: я ведь тоже видел здесь других обнаженных женщин, я невольно проникал взглядом в их изгибы, я почти вожделел их.

Набежавшая крупная волна накрыла меня, пригасив разгоравшийся пожар, и я еще долго, насколько позволяли легкие, плыл под водой, а в голове вертелось пресловутое «мне отмщение». Именно так.

Мне. Отмщение.

Возможно, в те минуты и надорвалось. Я вдруг постиг, как мне почудилось, тайну пола, для которого нет греха, а есть только дионисическое иго. Именно с того дня все стало катастрофически быстро меняться. Я пытался сохранить наши отношения, прежде казавшиеся почти идеальными, я винил прежде всего самого себя, но это не спасало. Я ревновал не только к мужчинам, но даже и к женщинам, мы ссорились. Объясниться было невозможно, и по возвращении мы расстались.

Все это вдруг ожило по дороге из парка: светящееся в море тело моей давней подружки, ласковый плеск волн, звезды в ночном небе… Что-то во мне всколыхнулось. Да и компания в парке заинтересовала. Даже не столько компания, сколько возможность вот так же решительно отринуть условности, привычный имидж, вернуться в некое природное, почти первобытное состояние.

В этом был соблазн. Еще ничего не предприняв, я уже как бы предчувствовал нечто новое, пока еще неизведанное, но такое влекущее. Тело под одеждой, покрывшись легкой испариной, млело в сладостном предвкушении чудесной легкости и открытости, будто уже и солнечные лучи касались его, и ветерок обвевал бледную, но уже подпитавшуюся свежестью кожу, и весь организм, почуяв, словно охотничий пес, возможную гармонию души и тела, благодарно откликался бодростью и каким-то щенячьим восторгом.

Еще ничего не произошло, а новизна состояния уже пронизывала горячечными флюидами. Я уже был среди них, этих современных неандертальцев, питекантропов, древних греков и гуннов, я уже скинул обрыдшие путы, я хотел быть таким же нагим, таким же натуральным, таким же беспечным, как они, и чтобы воды реки, может, и не совсем стерильные, объяли мое воспаленное тело.

Вместе с тем что-то восставало во мне против этого волнующего, искусительного призрака свободы, словно я собирался совершить непозволительное, запретное. Впрочем, и на это быстро находился ответ: не надо ничего усложнять, все на самом деле предельно просто: быть нагим – это естественно и даже более нормально, чем быть одетым, а что твое тело уже не столь эстетично, как раньше, тоже нормально, об этом надо забыть, как и многое другое, что впитывалось в тебя годами.

Всю следующую неделю предстоящее посещение парка бросало меня то в жар, то в холод. Стоило представить сосны, кусты сирени, дорожку к пляжу, блескучую кромку воды и обнаженные фигуры на берегу, как прохватывал озноб и сердце начинало гулко ухать.

Да, это было приключение, авантюра, если угодно, но только что уж такого необычного мне предстояло? Обнажиться у всех на виду, пройти нагишом к воде и потом валяться в таком виде (почему, собственно, непристойном?) на песке среди других таких же тел?

На любом пляже обилие обнаженных фигур, прикрытых в известных местах почти незаметными лоскутками материи, совершенно меняет восприятие. Плоть, даже привлекательная, даже манящая, перестает быть объектом вожделения, все кажется обыденным и скучным, а то и вызывает некоторое отторжение, как любой преизбыток. И что меняется, если оно избавляется еще и от этих ярких лоскутков, скорее способных привлечь внимание, нежели что-то скрыть? Прикрывая, они вместе с тем и обнажают. Так что полная оголенность, не исключено, как раз восстанавливает равновесие.

Такие мысли витали в голове, словно специально подготавливая меня и укрепляя в решимости. Я почти с лихорадочным нетерпением ждал конца недели. Единственное, что еще оставалось для меня нерешенным: зачем? Вспомнить молодость? Протестировать себя на внутреннюю свободу или на определенную реакцию мужской природы, учитывая волнующую близость живой женской плоти?

С этим еще предстояло разобраться.

Тут бы и закончить повествование.

Ну уговорил себя человек публично обнажиться, отбросил стыд и прочее, что обычно связывается с неприкрытой наготой. То есть приравнял свое тело к телам других живых существ – кошек, собак, обезьян, антилоп и тигров (птицы не считаются). Вошел в другую, инакую, но изначальную реальность, которая называется словом «природа» и где половые признаки, у человека почитающиеся как нечто скоромное и тем самым обретающие заведомую двусмысленность, ничем не отличаются от других, вполне легитимных частей тела.

Однако история имеет продолжение.

Как намекнул мне приятель, постоянные посетители этого участка пляжа не просто так объединились. Оказывается, что-то эдакое они о себе возомнили. Ведь именно приятель произнес это слово, как бы между прочим, но с некоторым нажимом, пусть и с легкой иронией: бессмертные.

То есть вроде как они – бессмертные.

Дескать, а ты не хочешь примкнуть? Не хочешь избавиться от мучительной раздробленности и обрести гармоничную цельность?

Это он (или кто?) изрек: разве не стыд делает человека обрубком, инвалидом и в конечном счете смертным? Нагота – лишь возвращение к природе, а природа бессмертна, каковыми, собственно, и были Адам и Ева в эдемском саду до злополучного яблока. Нужно избавить свое тело, верней, свое испорченное сознание от накипи, отчистить до состояния первозданной сияющей чистоты. Открыть тело и душу – вот и все, что требуется. Пройтись босиком по горячему или прохладному прибрежному песку, услышать голос ветра, почувствовать его ласковое прикосновение к коже, обновить сознание шелестом листьев и игрой бликов на поверхности реки…

Сказал и сказал, и что дальше? Кто бы не хотел если не омолодиться, то обновиться? А там кто знает: может, вслед за обновлением вернется и молодость?

Ну и так далее.

Еще я вскоре заметил, что никто из честной компании на пляже не дотрагивался до другого. Совсем, даже по-дружески – такие все вдруг застенчивые. А ведь прикосновение что-то да значит. Причем очень важное. И не эротика здесь главное, а – доверие. Зная моего приятеля., который в молодости слыл закоренелым волокитой, трудно было поверить в такое целомудрие. И усмешка, пробивавшаяся на его губах, когда он рассказывал про бессмертие и цельность, задорные искорки в глазах не свидетельствовали ли совсем о другом?

Тем не менее каждый здесь сидел, или лежал, или купался в реке как-то отдельно от других. Вроде и рядом, но врозь. При этом общение все-таки происходило, очень негромко – шутки, смех, обмен репликами, однако как-то вскользь, в воздух. Я пытался перехватывать взгляды, когда кто-нибудь смотрел на другого, в лицо или в спину или на какие-то другие участки тела, но ничего особенного не обнаруживал… Взгляды какие-то затуманенные, скучные, словно здесь собрались действительно поголовно вышедшие в тираж, без пола и темперамента.

Конечно, можно и так – смотреть и не видеть, но не ощущать флюиды, исходящие от другого тела, особенно противоположного пола, его энергетику, его теп