Странный преступник

НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

После восьми лет работы в научно-исследовательском институте Григорий Поленов все чаще сталь себя ловить на мысли о какой-то однообразности его жизни, самоуспокоенности при достигнутом положении. Ему недоставало полета, покорения новых вершин, заново приобретенного опыта в других сферах деятельности. Отчеты об исследованиях, аналитические записки не доставляли уже ему внутреннего удовлетворения, выводили на некоторую кривую насыщения, неспособную прекратить бег вверх по параболе, и потому подвигали его к тому, чтобы он переосмыслил себя заново.

И не вспомнить ему сейчас, с какого бока подкатила к нему идея испытать себя на стезе международных отношений, помнит только, что сразу энергично включился в водоворот подготовки многочисленных ходатайств, входивших в перечень документов, подлежащих представлению в Академию международной торговли. Содержание этих бумаг, где сдержанно, где в превосходной степени касающихся деловых и моральных качеств рекомендуемого, выводило его за рамки самых радужных ожиданий работы в разных странах, посетить которые даже в качестве туриста раньше ему не представлялось возможным. Он и предположить не мог, чем завершаться его усердия на дистанции длинной почти в девять месяцев, предшествовавшей принятию решения о зачислении или отказе в зачислении его слушателем академии.

Первый этап марафона Григорий преодолел без каких-либо осложнений, хотя изредка он ощущал неприятное касание мысли, что пути к получению престижного образования для простого смертного, не поддерживаемого серьезными коммерческими или государственными структурами, закрыты. Однако это касание шло до поры до времени несущественным фоном, не затмевая удовлетворение Григория от продвижения своего плана, не вызывая чувства беспокойства за свое ближайшее будущее. Унизительную пощечину он получит позже, а пока все шло без сучка и задоринки, не рождая у него сомнений в правомерности помыслов, побуждающих двигаться по выбранному им пути.

Интересно, понимал ли он, во что втянулся, какой самоотдачи потребуется от него подготовка к вступительным экзаменам? Пожалуй, нет, хотя он отдавал себе отчет, что входная дверь данного учебного заведения весьма узка и не готова впустить многих желающих, будь они даже самыми высококвалифицированными специалистами. Время с осени до середины весны тисками сдавило Григория: работа, вечерние подготовительные курсы, поездки в переполненном транспорте, наполненные повторением про себя бесчисленных данных о численности населения разных стран, объемов добычи в них угля и нефти, выплавки стали, урожайности зерновых, экспортируемой и импортируемой продукции, производственных мощностях перерабатывающих отраслей и многом другом. Плотный жизненный график не только уверенно вытеснял из него желания расслабиться, передохнуть, но и неустанно подталкивал его в русло собранности, а искусные соблазны, побуждающие организовать себя иначе, отступали, тускнели, таяли. Он истреблял в себе намеки на прощение лености в мыслях.

Цифры были для него чуть ли не главным, что занимало его в то время. Он довел себя до того, что пропал сон, а если и засыпал, цифры приходили к нему во сне, давили со всех сторон. В зашоренную лошадь – вот в кого он превратился. Но, тем не мене, он не ощущал досаду от того, что будто упускал что-то важное в жизни, а только предвкушал встречу с далекими странами и невольно смущался грандиозных планов, выстраиваемых тайно в уме.

Подчас на него наплывали философские размышление о важности образования. «Высшая школа, – рассуждал он, – это совершенно другой мир, значительный уже тем, что в нем осуществляется передача накопленных человечеством знаний новому поколению, которому суждено не только примени8ть их на практике, но и приумножить, вложить в умы поколению следующему. Однако усвоенные знания – не последняя ступенька лестницы, а лишь шаг к способности расщепить ядро чего-то неизвестного. Студент подобен сосуду, наполняемому фундаментальной и прикладной влагой, а полученный «коктейль» перестраивает его мозг на объяснения таинств природы, жизни, вселенной».

«Необразованный человек, – убеждал он себя. – наоборот, сродни закупоренной бутылку, – из нее не испробуешь вкус свежих мыслей и суждений. Он более подвержен мифам, оказывает безграничный кредит доверия сотворяемым себе кумирам. Необразованность служит базисом безыдейности, расовой и религиозной ненависти, явления на свет инстинктов пушек и свинца».

С такими серьезными мыслями продвигался Григорий сквозь насыщенные учебой будни. И неоткуда, казалось бы, взяться легкому настроению, если бы в перерывах между вечерними лекциями не случайные встречи на перекурах с Германом – слушателем третьего курса академии. Выше среднего роста, крепко сложенный шатен, он привлек внимание Григория открытым взглядом, приветливой улыбкой. Черты лица его переплетались настолько необычным образом, что, как ни пытался Григорий определить его национальность, прийти к какому-либо уверенному суждению не мог. «И за русского сошел бы, и за грузина, и за еврея, – весело оценивал его про себя Григорий. – Для всех, кажется, он был бы своим парнем».

Как-то, разговорившись по пустякам, они выяснили, что болеют за разные футбольные клубы. Это несущественное само по себе открытие привело к обмену между ними насмешками по поводу странных притязаний каждого. В другой раз они разошлись уже в оценке политических движений, набирающих силу после распада Советского Союза. Каждая их мимолетная встреча заканчивалась столкновением противоположных стихий, и, казалось, понижала шансы найти какое-либо сходство между ними, ног именно это внешнее различие оставляло право надеяться на рождение в скором будущем их дружественных отношений. Поэтому Григорий не удивился, когда однажды Герман предложил посетить каким-нибудь вместе пивной ресторан. У Григория был на счету каждый час, но он не жалел времени на встречу с новым знакомым, общение с которым ему доставляло большое удовольствие. И не удивительно, ведь тот умел так ярко окрашивать каждую свою мысль, у него был чрезвычайно развит дар речи красочного описания даже самых обыденных житейских ситуаций.

Со временем подобные предложения стали поступать с обеих сторон все чаще, а в конце апреля Герман пригласил Григория домой с целью познакомить его с Викторией – своей возлюбленной. С ней он уже год как проживал вместе, правда, не оформив официально брак. Григорий с готовностью откликнулся на его приглашение, поскольку в последнее время его все чаще грызла мысль о том, что годы идут, а он так и не обзавелся крепкими друзьями. Такое впечатление, будто он только что приехал в чужой, холодный к нему город.

В субботу, в пятом часу дня Григорий отправился в гости. В пути его мучили сомнения: идти ли ему с пустыми руками, или купить что-нибудь в подарок? Слабые попытки объяснить свои колебания незнанием хозяйки, ее вкусов не оправдывали отсутствие знаком внимания к ней со стороны впервые приглашаемого в дом гостя. Он еще не знал, на чем остановит выбор, но ему хотелось сделать приятное незнакомой женщине. Однако даже слабые потуги встать на ее место не помогали ему определить природу ее предпочтений. Наконец, освободившись от внутренних сомнений, он купил у метро букет цветов, а в ближайшем магазине подарков – высокую стеклянную вазу с цветными листьями, созданными легкими стеклодува, после чего ему ничего не оставалось, как убеждать самого себя в безграничной полезности подарка в хозяйстве. В подземке цветы издавали иные, более тонкие запахи, чем на улице у ларька, где они затмевались прочими букетами, и этим открытием он остался доволен.

В ответ на звонок в квартиру Германа дверь открыла хрупкая женщина с белокурым и до плеч волосами, в сиреневом платье с брошью в виде бабочки, привлекшей внимание Григория разноцветным и отливами. Потом он не раз будет вспоминать, что в первое мгновенье он разглядывал не лицо Виктории, а именно ту бабочку, из-за чего будет неизменно подвергаться ее шуточным сравнение Григория с сорокой, выделяющей из окружающих предметов самое сверкающее. Женщина отозвалась радостными приветствием.

– Здравствуйте, Гриша, много хорошего слышала о вас. Виктория, – протянула она руку.

Она просила Григория проходить, не стесняться, украдкой разглядывая мужчину, ради которого и был устроен торжественный обед. Из ее слов следовало, что сведения о Григории опередили его появление в этом доме.

– Очень красиво и оригинально, – сказала она, прищурив слегка глаза, разглядывая врученный Григорием подарок, – но не надо было тратиться.

Из комнаты вышел Герман.

– Добро пожаловать, Григ, – улыбнулся он и крепко пожал ему руку.

Цепко оказывая внимание гостю, он открыл дверь в ванную, предложил помыть руки, указал на чистое полотенце, вдвое вложенное на сушилке. Теплый, радушный прием добавлял Григорию ощущение, что в этом доме он бывал уже не раз и с хозяевами его связывают давние, теплые отношения.

Виктория проводила его в гостиную. В центре ее размещался большой стол, накрытый белой, тщательно выглаженной скатертью; закуски, винные бутылки, цветные салфетки оттеняли ее крахмальную белизну. «Не было случая на моей памяти, – подумалось Григорию, – чтобы в процессе застолья не загадили белую скатерть. Хорошо бы нынче обошлось без этой нелепой традиции». Вдоль одной стены привлекал внимание своей массивностью диван с двумя маленькими подушечками по краям с вензелями ручной вышивки. На нем, по словам Германа, приятно проводить вечера за чтением или в дреме под говор телевизора. По другой стене размещались старинной работы буфет и застекленный шкаф с книгами. Во всей обстановке чувствовались какие-то прочность и основательность, не навеваемые, как правило, при виде современной мебели, не связывающей ценности своего существования с присутствием в ней натуральной древесины. Все здесь дышало уютом и покоем. Григорий тронул беглым взглядом корешки книг и отметил, что издания большей своей частью касались экономико-политический проблем Канады. Добрая половина названий их была на английском языке, и это слегка парализовало его раскованность.

– Не пугайтесь, Григорий, – пояснила Виктория, отметив его интерес к библиотеке, – здесь стоят книги, связанные с моей работой. Художественная литература – в другой комнате. Не подумайте, что нам чуждо высокое – русское слово. Мы не замыкаемся только в своих профессиональных рамках, – мило улыбнулась она.

– Виктория, вы напрасно подумали, будто эти книги навевают грусть. Наоборот, содержание полок характеризует ваши научные предпочтения. Более того, откровенно признаюсь: я удивлен, что в круг ваших интересов входят вопросы международного разоружения, с одной стороны, и насилия в семье, с другой.

– Удивляет? Ну, конечно, женщина и занимается такими проблемами?

– Нет, что вы. Просто хотелось бы понять, неужели вопрос насилия над женщинами актуален в нашей стране? Я понимаю – на Западе…

– Вот видите, даже вам, образованному человеку, это не очевидно, – Виктория с оттенком сожаления глубоко вздохнула. – Что же говорить о других. Насилие в семье в любой форме его проявления – будь то физическое, сексуальное, психологическое – ведет к деградации личности. Как насильника, так и его жертвы. Насилие разлагает не только семью, но и общество.

Григорий только теперь смог лучше разглядеть ее. Темные с зеленоватым оттенком глаза за небольшими стеклами очков без оправы, резко очерченные губы, подвижные брови. Говорила она неторопливо, но убедительно. Заметно было, как Виктория оседлала своего «конька» и с особой горячностью поясняла, почему столь важная проблема не попала еще в центр широко обсуждаемых болевых точек общества.

– Представьте, в стране до сих пор нет официальной статистики по этому вопросу. Однако некоторые исследования показывают: насилие в разных формах наблюдается у нас в каждой пятой-шестой семье, до двадцати процентов от общего числа убийств совершается в семье.

– Да что вы? – деликатно изумился Григорий, но прямой взгляд собеседницы ожидал от него более яркой и содержательной реакции. – Внушительные цифры, – добавил он, – но в прессе мне не доводилось сталкиваться с озабоченностью по поводу этой болезни общества.

На Викторию находило нечто такое, что позволяло ей забыть на время о гостеприимстве и привычно входить в роль научного оппонента.

– Ничего удивительного в этом нет. С одной стороны, в уголовном кодексе о насилии в семье не выделено в отдельные статьи и вообще не считается правонарушением. С другой стороны, многие жертвы насилия не обращаются в правоохранительные органы из-за неверия найти в них защитников от своих истязателей. В стране отсутствует законодательная база по ответственности за домашнее насилие в отношении женщин. Но еще более важным мне представляется осознать, что жестокость должна рассматриваться не как частное семейное дело, а как социальное явление, требующее внимания всего общества.

В комнату вошла яркая женщина. Яркость эта просматривалась во всем: в ее веселых глазах, в игривых изгибах пышных темно-каштановых волос, в улыбке, обнажающей белизну ровных зубов, в скрытой энергии, которая чувствовалась в ее походке, в прекрасно сложенной фигуре. Она призналась, что из коридора слышала оживленную беседу и решила вывести гостя из научной полемики.

– Вика, расслабься хоть сегодня, – сказала она. – Что подумает Григорий? Попал, мол, в компанию сухарей от науки.

– Ой, действительно, – спохватилась Виктория и, улыбнувшись, представила новое для Григория лицо. – Знакомьтесь. Светлана, моя подруга. Гера, – вдруг обратилась она к мужу, размещавшему большое блюдо с жареными стейками в центре стола, – как всегда, мы про хлеб забыли. Порежь, пожалуйста. Это еще не все наши домочадцы, – обернулась она опять к Григорию. – Пойдемте, я познакомлю вас с моей бабулечкой.

Они прошли на кухню, где пожилая женщина невысокого роста, седая, как лунь, в бежевом платье, поверх которого был повязан фартук с ярко-красными маками, опершись одной рукой на подоконник, следила за кастрюлькой на огне и тихо говорила что-то себе, словно напускала заклинания на приготовляемую еду. Завидев гостя, она приветливо улыбнулась, вытерла насухо руки полотенцем, представилась: «Марина Николаевна». Настроение у нее было приподнятое. «Как же хорошо выглядят пожилые люди, – отметил про себя Григорий, – когда их не мучают ни болезни, ни хандра». Марина Николаевна призналась, что рада гостю, а также возможности угостить его своим фирменным блюдом. Она отметила, что не испытывает беспокойства насчет сегодняшней и завтрашней погоды, поскольку чувствительный к ней организм не подсказывает ей резких перемен. По словам Виктории, будучи в свои двадцать четыре года уже сложившимся хирургом, ее мама оперировала солдат в полевых госпиталях на протяжении всей Великой отечественной войны. В семейном альбоме сохранились фотографии той поры, запомнившие Марину Николаевну в гимнастерке и шинели. Виктория обещала непременно показать их Григорию, когда образуется подходящая пауза. Посмотрев на плиту, она выразила озабоченность по поводу неготовности маминого угощения, однако Марина Николаевна строго заявила об отсутствии необходимости проведения референдума по этому вопросу, – у нее все готово, после чего она решительно выключила газ, обхватила полотенцем ручки кастрюли и скомандовала: «Все за стол». Григорий шагнул в сторону, уступив ей место для прохода в тесной кухне.

За то, что Григорий был так принят, обогрет вниманием, за то как с ним обращались, он чувствовал признательность этим приятным людям. Ему не требовалось предпринимать усилий в достижении внутренней согласованности с этой милой компанией. Ему отвели место за стол рядом со Светланой, и он был рад этому обстоятельству, поскольку с первой минуты знакомства с ней ощущал на себе исходящие от нее волны женского обаяния. Виктория поставила Григория в известность, что за столом собралась не вся семья хозяев. У нее есть еще младший брат Дмитрий – студент театрального училища, но сегодня он гостит у друзей на даче. За рассказами, сменяющими друг друга, – иногда вполголоса, иногда на высоких тонах, – от Григория, словно при морском отливе, отхлынула внутренняя скованность. Наряду с откровенностью, царящей за столом, в темах присутствовала деликатность, не затрагивающая подробности излома судьбы Григория, связанные с его первым неудачным браком.

Волнами набегали вечные темы, вроде дачных проблем, отношений с коллегами на работе. Больше говорила Светлана. Она очень умело приправляла свои суждения четко излагаемыми мыслями, критическими замечаниями. Когда она перехватывала взгляд Григория, каждый раз он невольно улыбался, пытаясь не выдать, что у него на уме: он любовался ею, был пленен ее очарованием. Она притягивала его к себе точно магнит. «Надо же было проделать столь загадочный путь, – говорил он себе, – приведший к встрече с этой удивительной женщиной». Понятно и то, что оказалась она здесь не случайно. Вероятно, Виктория про информировала ее: он не женат. Обе они проявляли к нему некий интерес, как к любому новому знакомому. «Но, стало быть, – рассуждал Григорий, – велика вероятность ее необремененности семейными узами. Если судить по ее реакции на его взгляды и реплики, так оно и есть».

Лишь раз плавные повествования, кружащие вокруг стола, внезапно прервались громким замечанием Светланы, вызванным пролитым Германом красным вином на белую скатерть. Ее женское естество не могло смириться с нанесением ущерба красоте и порядку:

– Герман, у тебя шо, очи повылазали?! От, поскребыш.

Григорий вспомнил опасения по поводу будущей судьбы скатерти и мысленно ухмыльнулся: «Вот и началось, лиха беда – начало. С почином, Гера».

Как всегда, в таких неуклюжих случаях, в Германе обострилось чувство юмора. Он перевел конфуз в шутку, успокаивая женщин тем, что так или иначе, стирка ляжет на него, что соответствовало действительности, – обязанности по уборке квартиры, стирке и приготовлению стола при большом стечении гостей в семье закреплялись за ним. Мимолетное раздражение тут же спало с сердца Светланы.

– И то верно, сам испачкал – сам и почистишь. А вообще, Герочка у нас – большая умница, – поясняла она Григорию. – Берет на себя все тяжелые работы по дому и не считает при этом, что идет на какие-то жертвы. Вот какая сила должна таиться в настоящем мужчине. А не в бицепсах.

Виктория принимала хвалебные слова в адрес мужа из уст подруги с видимым удовольствием, она по-настоящему гордилась им, хотя и не баловала его вслух комплиментами. Однако присутствие Григория подталкивало ее выпустить эти чувства на волю.

– Хочу признаться: я – счастливая женщина, – сказала она, накрыв ладонью руку Германа. – Гера даже отдаленно не представляет, насколько каждый прожитый мною день согрет его вниманием. А в политических дебатах по гендерным проблемам он помогает мне приводить реальные примеры мужчин, выстраивающих партнерские отношения с женщинами на любом уровне, в том числе в житейских ситуациях.

– Григ, – Герман наклонился в сторону гостя, – ты не все принимай на веру, что они говорят. Уверяю: это они морковкой дразнят меня, как запряженного вола – только бы не останавливался и тянул плуг до конца борозды.

Однако за «гнусное влияние на хорошего мальчика Гришу» он едва не получил шутливый подзатыльник от жены.

– Гриша, не обращайте на него внимания, – рассмеялась Виктория. – Он, как выпьет, становится болтлив. Почти так же, как мы, женщины, трезвыми.

Воспользовавшись паузой, Герман торжественно сообщил Григорию о намеченной свадьбе с Викторией через две недели и просил его, если он не возражает, быть у него свидетелем. Ну и ну! Теперь было очевидно, что визит Григория был плодом тщательно продуманного плана. Он, конечно же, согласился и благодарил за оказанную ему честь. Свидетелем со стороны невесты выступит Светлана. Проявляя должную дипломатичность, Григорий одобрил решение будущих супругов заранее познакомить свидетелей. Он не хотел бы шокировать присутствующих своим откровением, но он пребывает в полном восторге от Светланы. После этих слов на лице его заиграл румянец. Светлана мило ответила ему тем же: Григорий тоже произвел на нее благоприятное впечатление, а затем вернулась к годам, когда она познакомилась, а, познакомившись, крепко сдружилась с Викторией. Определенным толчком тому послужила их работа в стройотряде после первого курса университета. Григорий внимательно слушал историю, не отрывая от Светланы глаз. Особенно ему нравились те места повествования, где она рассказывала о своих комиссарских обязанностях, передавая разноцветный дух ее отряда, насчитывающего около ста бойцов из самых разных частей света: трудолюбивые вьетнамцы, пунктуальные немцы, горластые венгры, медлительные африканцы. Перед студентами стояла задача ударным темпом построить коровник в селе, где и дислоцировался отряд. Работали ребята споро, дружно, чему способствовало умелое руководство Светланы, обеспечивавшей своевременное снабжение стройки материалами, распределение работ между студентами в зависимости от их наклонностей, характера, способностей, организацию досуга в вечерние часы после ужина. Ее появление солнышком пробегало по лицам студентов, задорное слово поднимало в них дух, никто не хотел подвести своего комиссара ни словом, ни делом.

От рассвета до заката несла она тяжелую и ответственную ношу – то требовала самосвал в сельсовете, то лопаты и носилки, часто выходившие из строя, то, между делом, проверяла продукты питания и согласовывала меню с поварами. Все в отряде исходило от нее, а все просьбы, жалобы, советы приходили к ней.

Однажды поздно ночью к речному причалу подошла баржа, груженная мешками с цементом. На уговоры подождать до утра мотористы отказались наотрез и угрожали перевести груз на соседнюю стройку. Светлана пожалела будить уставших ребят – многие из них так не очень-то были приспособлены к физическому труду, и отправилась с Викторией разгружать баржу. Две девушки, которым под стать собирать цветочку на лугу да неспешно поведывать девичьи тайны во время праздной прогулки, в больших, не по размеру, брезентовых перчатках переносили по одному мешку с баржи по раскачивающемуся под ногами деревянному настилу на берег, разгибали с трудом поясницу и направлялись за следующей ношей. Часа полтора мотористы посмеивались между собой, покуривая папиросы, и спорили, насколько еще хватит сил у этих девчонок. Однако, когда половина груза уже перекочевала на берег, а девушки и не думали останавливаться, у мужиков проснулась совесть и, крепко ругнувшись, они включились им в помощь. Еще через час баржа освободилась от груза, а девчата так намяли мышцы, что они еще несколько дней напоминали о себе болью в пояснице, в плечах, в руках, вызывая смех и слезы почти не верящих в свой подвиг подруг.

Григорий наблюдал, как быстро Светлана перестраивается от темы к теме, словно переменчивая погода: несколько минут назад глаза ее сияли весельем, сейчас они стали серьезными, брови чуть сдвинулись. Виктория и Светлана еще несколько минут, перебивая и дополняя друг дружку, вспоминали занятные истории их дружбы с большим стажем. Григорий переводил взгляд то на одну, то на другую, умилялся их полному взаимопониманию и простоте общения. Как все это было трогательно.

– У меня есть тост, – поддерживая веселую атмосферу, объявила Светлана. Она откинулась на спинку стула и, перейдя на грузинский акцент, обрисовала преамбулу: царица Тамара объявила турнир среди джигитов, победителю в награду была обещана самая красивая девушка царства. Условия состязания заключались в следующем: претенденту на руку красавицы предстояло перепрыгнуть на коне глубокое ущелье и на лету сорвать кончиком сабли тонкую вуаль с обнаженной девушки, не окропив ее ни каплей крови.

Слушая ее с улыбкой, Григорий вдруг почувствовал, как все происходящее сегодня с ним поворачивало так, будто судьба сжалилась над ним, барахтающимся в нескончаемом водовороте волн, и выбросила его на берег к ногам незнакомки именно в тот момент, когда благодаря счастливому лотерейному случаю она проходила по этому берегу. На то и предназначена она – эта судьба, чтобы хоть раз в жизни крутануть рулевое колесо так, что и не удержаться на ногах невозможно, а очнешься, поднимешь голову – Господи, где я, с кем я, какая невидимая сила допустила коснуться краешка счастья, ради которого, может, и стоило появиться в этом мире? Вот и не верь после этого в судьбу свою.

– Сотни джигитов провалились в пропасть после неудачных попыток, – продолжала тост страшно-мрачным тоном Светлана. – И тут нашелся один герой, которому удалось выполнить условия состязания. И что же, вы думаете, объявила царица Тамара? – она сделала паузу, потом резко выдохнула: – В пропасть!

Григорий вопросительно посмотрел на нее.

– Вот-вот, – как бы отвечая на его немой вопрос, интригующе продолжала Светлана, – на возгласы изумленной толпы: «За что, Тамара?» – та отвечала, махнув рукой: «За компанию». Так выпьем же за нашу замечательную компанию, – с огоньком завершила она тост.

Григорий подался вперед, потом назад, сопровождая телодвижения слишком уж громким смехом, а, остынув немного, с энтузиазмом наполнил бокалы.

– Не скажу, что мало слышал тостов: их было предостаточно, но ваш – очень сказочен и оригинален, – все еще заикаясь от смеха, выдавил он. – Сразу видно – вы человек, богато одаренный во многих отношениях. Признаюсь: будучи очарованным вами, не могу не отметить, что ваш притягательный для глаза внешний образ обрамлен еше и красотой душевной.

Ему хотелось еще добавить что-нибудь приятное в ее адрес, но сразу не нашелся. Разговор постепенно переключился на какого-то пожилого мужчину, с которым Марина Николаевна часто встречается, об их совместных походах в музеи, выставочные галереи, а порой даже в «МакДональдс».

– Вы знаете, Гриша, – пожаловалась Марина Николаевна, – порою я изнемогаю под прессом насмешек этих молодых.

– Мама, ну как тебе не стыдно говорить такое, – обиделась Виктория. – Ни у кого и в мыслях такого не было.

– Будет тебе, – незлобно отмахнулась от нее Марина Николаевна. – Никто не усомнится, что, двигаясь к старости, каждый меняется. И меняется не в лучшую сторону. По крайней мере, что касается здоровья. А чем нам, старикам, заменить прежний энтузиазм? – спросила она и сама же ответила. – Надеждой. Надеждой на доброго, верного друга, с которым хочется разделить и печали, и болезни на двоих.

– А мы тебе уже о вовсе не нужны? – серьезно озаботилась Виктория.

– Вам и своих забот хватает.

– Мне кажется, – вступил на сторону Марины Николаевны Григорий, – это естественное желание для человека ощущать не только помощь детей, но и иметь рядом близкую тебе душу.

– Правильно, Гриша, – воодушевилась Марина Николаевна. – Они воображают, будто старикам не должно быть никакого дела до сердечных влечений. Если меня лишить общения с Евгением Сергеевичем, то жизнь моя будет неполна. Вот что я вам скажу.

– Простите, – обратился к ней Григорий, – а о ком идет речь?

– О, это отдельный разговор, – подмигнула Светлана. Это мой дед. Он художник. Я как-нибудь расскажу вам о нем. На просьбу Светланы положить ей ложечку свекольного салат Григорий охотно откликнулся, но, столкнувшись с рукой Германа, потянувшегося к бутылке вина, увесистый бордовый снежок смачно плюхнулся на скатерть. «Вот дьявол!» Тщетные попытки Григория вернуть ножом комок салата в ложку приводили к тому, что свекольная краска все глубже впитывалась в белоснежную ткань. Под деликатными отводами глаз очевидцев конфуза, лицо его по цвету стало под стать салату.

– Брось, Гриша, – успокаивал его Герман, – пятном больше, пятном меньше.

«Сбылись-таки мои опасения. Черт неловкий», – ругал себя Григорий.

Чтобы загладить вину, он попросил разрешения произнести тост. Он поблагодарил хозяев за оказанную ему честь войти в дом интеллигентных, интересных собою людей, за то, что вынес много приятных впечатлений от общения с ними, посоветовал более молодому поколению решительно ломать представления о возрасте, в котором могут прийти больше чувства, а Марине Николаевна пожелал, чтобы солнце и ее близкий друг как можно дольше одаривали ее теплом и светом. Его горячо поддержали, а Светлана призналась: ему удалось привести к компромиссу два разных взгляда.

Виктория внимательно присматривалась к гостю и, когда почувствовала, что он несколько разморился от еды и выпитого спиртного, предложила сделать небольшой перерыв и пройти мужчинам покурить на кухню. Разгоряченный духовкой кухонный воздух утекал сквозь щелочку приоткрытого окна. Герман и Григорий закурили, и табачный дым, чувствуя, что ему не найти прямого выхода из помещения, медленно кружил и вяло тянулся в сторону оконной щели. Герман приоткрыл створку окна, и белые клубы устремились на волю, ловко скользя по стеклу и обтекая свежевыкрашенную раму.

Как только мужчины вышли на кухню, лица подруг приняли заговорщические выражения. «Ну, как?» – спросила Виктория, кивнув в сторону двери. «Во!» – Светлана выставила большой палец вверх. Обе рассмеялись.

Время близилось к одиннадцати. Светлана засобиралась, засуетился с уходом и Григорий. В дверях он смотрел на просветленные лица хозяев, получая истинное наслаждение от причастности к их союзу, верному теплым отношениям. Судьба предоставила ему шанс присоединиться к этому замечательному союзу, и внутренне он уже был готов к вступлению в него.

А может, спрашивал себя Григорий, он стал сентиментальным после нескольких бокалов вина? Но какова бы ни была причина его блаженного состояния, он готов отдать все за счастье проводить Светлану до дома. Непонятно, куда летела стрела Амура, но попала она в самую точку. Трудно было поверить, что еще несколько часов назад он рассмеялся бы, если бы кто-нибудь его уверял, будто существует нечто более важное, чем его скучные конспекты лекций. Он ощущал, что присутствие Светланы в гостях придало праздничность его настроению, и уже у подъезда дома Светланы он сказал ей это. Пытаясь удержать обе ее руки в своих, он робко предложил им встретиться, не дожидаясь свадьбы Виктории и Германа. Светлана высвободила руки, но внутренне простила его порыв за комплимент в свой адрес. Между ними, казалось, проскочила та самая искра, рождаемая между мужчиной и женщиной в момент зарождения взаимного понимания. Он не понял, действительно ли она удивилась, или это только показалось ему, но, задумавшись на миг, она ответила: «Почему бы и нет?» Окрыленный ее ответом, он пригласил ее к себе домой в следующую субботу. При этом активно жестикулировал руками, громко уверял, что позвонит ей накануне, скажем, в четверг, и подробно объяснит, как к нему проехать. Сердце его радостно колотилось. Однако Светлана настаивала на встрече у нее дома. Он не возражал, на том и решили. Они распрощались, Светлана направилась в сторону подъезда, а Григорий горячим взглядом провожал ее, пока она не скрылась за дверью.

Поздно вечером у экрана телевизора, просматривая новости о событиях в зарубежных странах, Григорий, что ему было совершенно несвойственно, шумно выражал солидарность с бедными народами Африки, а также гнев по поводу истребления морских котиков.

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

Правду сказать, подготовка к свиданию с Григорием далась Светлане нелегко. Дело состояло в том, что у соседки по лестничной площадке, одинокой пожилой женщины, бывшей ее учительницы английского языка, Ольги Афанасьевны, случился сердечный приступ. Светлана вызвала скорую помощь, а после ухода врачей надо было сходить в аптеку, сварить куриный бульон, проследить за давлением соседки. За двадцать минут до прихода Григория ей предстояло успеть накрыть стол, облачиться в выбранный заранее наряд, подкрутить волосы. Совершая быстрые пробежки между гостиной и кухней, она каждый раз выглядывала в окно и за две-три минуты до условленного часа разглядела его, широко и быстро шагающего по тротуару, подобно водомерке, рывками бегающей по глади заросшего деревенского пруда. Наложение последнего штриха тушью на ресницы совпало с резким звонком в дверь, отчего она чуть не смазала веко.

Григория с записанным на бумажке номером квартиры в руке на лестничной площадке коснулось большое волнение, ощущаемое в момент сокровенного перехода от состояния одинокости к власти любви. Дверь отворилась, и нежные слова, приготовленные им в дороге, растаяли, как туман после восхода солнца. На пороге его встретила женщина в длинном, по щиколотку, хлопковом белом платье с ярко синим орнаментом вдоль смелого треугольного декольте. Краски ее наряда вызывали ассоциацию с гжельским народным творчеством, однако, как выяснилось позже, это было национальное марокканское одеяние. В ее приподнятых феном волосах алел бархатный цветок, заимствованный экспромтом с растения на подоконнике во время суеты на кухне, а умелый макияж дополнял и поднимал ее красоту до недосягаемой высоты. Нет большего комплимента для женщины, как застать ошеломленного, с широко открытыми от изумления глазами, мужчину, потерявшего на краткий миг возможность выразить даже вежливое приветствие. Придя в себя, Григорий притворно переводил взгляд с нее на номер квартиры и обратно.

– Позвольте, я сюда попал? – с трудом молвил он.

– Смотря к кому вы собирались попасть, – окончательно Светлана ослепила его улыбкой.

– Света, вы ли это? – рассмеялся он.

– Отгадайте. Здравствуйте.

– Здравствуйте. Вы – просто прелесть.

Григорий наклонился, поцеловал ее руку. В следующий миг они оказались в объятиях, теряя терпение, словно созданные для этого страстного поцелуя, назначенного в таинственный час. Их зарождающаяся любовь чувствовалась во всем: в боли на губах, неровном дыхании, натянутых струнами телах.

– Что же мы на пороге стоим? – перевела дыхание Светлана. – Проходи, – перешла она сразу на «ты».

Григорий переобувался, но взгляд его ни на миг не отрывался от нее.

– Светлана, ты не принимаешь, случаем, участия в международных конкурсах красоты?

Она провела медленно язычком по верхней губе и томно ответила:

– Я им отказываю. И так знаю: я – лучше всех.

Казалось, она нравилась самой себе, ей нравилось ее экзотическое платье, и она знала, что он было ей к лицу, нравилось ощущение легкости в теле, нравилась возможность играть и шутить, не сомневаясь, быть понятой и поддержанной во всем.

Григорий наконец обул тапочки, выпрямился, огляделся кругом, повел носом.

– Здесь русской кухней пахнет.

– Ты выглядишь, как голодная собачка, – ухмыльнулась Светлана. – Сейчас накормлю. Хотела провести для тебя сначала экскурсию по квартире, но раз такое дело – покажу позже.

Она едва заметным движением поправила платье на боку, провела Григория в гостиную и проследила, как изменилось выражение его лица при виде красочно накрытого стола. По ней пробежал даже импульс ревности: «кто же ему сейчас дороже: я или еда?»

– Что больше всего тебе нравится в этой комнате? – решила она проверить свои сомнения.

Григорий обернулся к ней, притянул за талию, погрузился в ее чудно ароматную шею.

– Конечно, ты, Света.

Получив удовлетворительный ответ, она предложила не терять времени и сразу усаживаться за стол. Словно надуваемый воздушный шарик, Григорий наполнялся ожиданием момента начала общения с ней. Чувство голода не мешало ему ловить блеск в ее глазах, лукавую улыбку. В комнате веяло домашним надежным уютом. Было видно, как с каждой минутой он все более погружался в атмосферу блаженства и покоя. На его вопрос – почему Светлана почти ничего не ест – она просила не беспокоиться и пояснила, что во время приготовления хозяйка обычно имеет привычку все пробовать, потому и не столь голодна как гости.

– Однако, что же не пьем? – воскликнула она с удивлением. – Как всегда, у меня есть тост.

Григорий положил приборы на стол, промокнул салфеткой губы, с искренней заинтересованностью приготовился слушать.

– Знаешь ли ты семь чудес света? – порывисто спросила она.

Напряжение сосредоточенных воспоминаний заметалось вокруг Григория.

– В общем-то, знаю, но, боюсь, все сейчас не перечислю. Александрийский маяк… – он начал было загибать пальцы, но был остановлен нетерпеливым жестом ее руки.

– Я хотела бы упомянуть те величайшие чудеса, которыми мы пользуемся ежеминутно, не задумываясь о них, – полуприкрытые глаза придавали ей некую таинственность загадочность. – Вот эти чудеса: способность видеть, слышать, осязать, обонять, понимать, помогать, любить. Эти чувства возвышают нашу жизнь до степени разумности, позволяют наполнить ее истинным смыслом.

– До чего просто и понятно, – откликнулся Григорий, – но эта простота заставляет сжиматься сердце. – Он взял ее руку и крепко прижал к губам. – За семь чудес!

– За чудеса. И особенно за одно из них – за любовь, – завершила она тост.

Из разговоров Григорий выяснил, что Светлана преподает в институте, довольна своей профессией, друзьями и вообще жизнью. На его вопрос, дружно ли живут Герман и Виктория, она предложила ему самому испытать крепость их чувств, попробовав обидеть кого-нибудь из них. «Нет уж, увольте», – рассмеялся Григорий. Опьяненный пряными запахами еды и вином, он все пристальнее рассматривал обстановку и зацепился за картину на стене, с нее будто пахнуло теплотой южного моря, омывающего скалистый берег. Воображение рисовало далекую-далекую страну.

– Что это за картина? – спросил он. – Кто автор?

– Мой дед, – с гордостью ответила Светлана.

– Серьезно? – он еще внимательнее вгляделся в полотно.

– Помнишь, я предлагала тебе экскурсию? Теперь, если не возражаешь, давай немного прервем официальную часть приема, и я поведаю тебе о моем легендарном деде. Между прочим, кавалере ордена Ленина.

– Оказывается, ты – не единственная легендарная личность в семье? – улыбнулся Григорий.

К его большому удивлению выяснилось, что дед Светланы – Евгений Сергеевич Свешников, – почти ровесник века. Пока он, сын батрака, с малых лет приобщался к полевым работам, выпасу скота, все более в нем просыпалось художественно тонкое восприятие окружающей его природной красоты. После окончания сельской церковно-приходской школы и получения его отцом места дворника в Царском Селе Женя был определен учеником в булочную. Повинуясь внутреннему желанию поскорее освоить профессию, он работал с раннего утра до позднего вечера, подмечая хитрости хлебопекарного дела. Невысокий ростом, худенький телом подросток, месивший тесто, готовящий формы для выпечки хлеба, должно быть, и не сознавал, как раскачивались в нем воображения, разворачивались просторные идеи испечь что-то оригинальное, но строгий хозяин немец не позволял ни на йоту отступать от строго соблюдаемой технологии.

Вскоре Женя переехал в Москву, устроился подмастерьем в пекарне на Мещанской улице. Городская жизнь не загасила детства, озаренного сельским пейзажем, отблеском месяца на мокрых крупах лошадей в ночном, утренним солнцем, ласково заглядывающим в глаза сквозь камыши, алмазами сверкающей росы, рассыпанной по травам. Под его ловкими пальцами рождались сдобные изделия в форме лошади, петуха, собаки, которые стали пользоваться необычайной популярностью. Ступив на забавный путь творчества, фантазии весело гудели и кружились вокруг него, и на прилавке появлялись необыкновенно милые сдобные домики, телеги, листья деревьев.

Весть о природном таланте, отраженном в булочках, разносилась все шире. Случилось так, что попались живописные хлеба на глаза художнику Большакову. Восхищенный ржаными конями с развевающейся гривой, он пригласил Женю в свою мастерскую, где часто бывал и Коровин. Перед юношей постепенно приоткрывалась тайна создания рисунка разной техникой: карандашом, углем, красками. Он отдавал любимому делу все свое время, впитывая каждое слово учителей. Его кисти все уверенней касались холста, определяя нужное место.

Но все техники и знаний не хватало, и в стремлении постичь великие таинства художественного мастерства он с отличием оканчивает Пензенское училище живописи и ваяния, Московскую школу поощрения художеств по классу живописи и портрета, а после Октябрьской революции становится бессменным председателем Ржевского филиала Ассоциации художников революционной России.

– Вообще, – продолжала рассказывать Светлана, – дед – плод своего времени. Большевистская идеология во многом определяла тематику его произведений в двадцатые-тридцатые годы. Вот смотри, – она открыла буклет с каталогом его картин, – названия их говорят обо всем: «Первомайская колхозная ярмарка», «Первое заседание Ржевского горсовета», «Первомайская демонстрация». А вот интересно: картина «На Ржевской льночесальной фабрике», изображающая работниц в красных платочках в лучах солнца, пробивающихся сквозь окна в цех, стала известна на всю страну. В ответ на злые выпады на молодую страну Советов бывшего хозяина фабрики Рябушинского, эмигрировавшего к тому времени за границу, работницы опубликовали открытое письмо в его адрес, в котором прославляли свободный труд. В честь этого события большим тиражом была выпущена листовка с репродукцией картины деда и письмом работниц. Со второй половины тридцатых годов дед перешел на пейзажи, натюрморты, портреты. К сожалению, во время войны его дом сгорел, а с ним – большая коллекция его работ и богатая библиотека.

Картина же, которая привлекла внимание Григория, по разъяснению Светланы, вошла в африканский этап творческой биографии художника шестидесятых годов. В течение шести лет он работал в странах Африки, по большей части, в Марокко. Колорит людей и природы привел его к открытию новых красок и образов, подтверждая вывод о необъятности живописного искусства.

– Эта картина, – поясняла Светлана, – называется «Средиземное море. Лазурная бухта».

– Действительно, лазурная, – мечтательно растягивал слова Григорий. – Удивительные краски.

– В Марокко дед стал настоящим маринистом. Вот рядом картина – «Атлантика. Перед бурей». Синий столб надвигающейся стихии между тучами и волнительным океаном всегда завораживает меня. А это, – вела она вдоль стены, – «Мечеть Кутубия», дальше – «Рабатский дворик». Совсем другой стиль – много желтого, солнечного, каменного. Кстати, он привнес русский дух в работы народных умельцев. Как-то он предложил мастеру по керамике вплести в национальный орнамент веточки мимозы, и по его совету тот стал изготавливать блюда с этим мотивом.

Светлана пожалела, что много рисунков родные так никогда и не увидят: наблюдая за работой ткачей, гончаров, камнетесов, ее дед выполнял жанровые зарисовки с колоритными лицами, которые, как правило, оставлял в подарок своим натурщикам.

– Я тебя не утомила экскурсом? – поинтересовалась она.

– Что ты, очень занятно. На противоположной стене, как я понимаю, уже подмосковные леса, не так ли?

– Да, – оживилась она. – Это, – указала она рукой, – «Лесная просека».

Сосны на полотне высоко парили над кустарником, их верхушки склонились под ветерком, выдувая сквозь иголки гулкую лесную мелодию. Ближние деревья – крупные, смелые, а дальние – робко выглядываю и жалуются на стесненность. В воздушно-голубом небе – облачно-прозрачная пыль. Чувствуется, будто от земли восходит сжатый теплом воздух и вот-вот раздастся звонкое нытье комаров.

– Талантливо подсмотренная лесная жизнь, – оценил картину Григорий. – Но все же самое лучшее творение – это ты, – он поцеловал Светлану в висок. – Жаль, я – не художник. А платье твое так оттеняет твою фигуру и глазки, что я начинаю сильно волноваться.

Светлана покружилась вокруг себя, заигрывая и распаляя его воображение, а потом предложила отведать новое блюдо. Григорий с некоторым сомнением сел за стол, сознавая, что где-то рядом ходит необыкновенное возбуждение от близкого присутствия обворожительной женщины. Но стоило ей выйти на кухню, он вспомнил о неутоленном голоде и с жадностью набросился на сочный, с хрустящей корочкой, ломтик свиной отбивной.

– Не стучи так зубами, – смеясь, крикнула Светлана издалека, – мне страшно становится.

От далекого замечания Григорий едва не подавился и ощутил некую неловкость.

– Ты же сама говорила, – крикнул он в ответ, – будто я – голодная собака. А мы, собаки, всегда так едим.

Светлана вошла со свежевыпеченным тортом, покрывающим пленительным ароматом все и вся в гостиной, предупредила, что она вовсе не торопит с переходом к десерту.

– Выходит, у Марины Николаевны роман с твоим дедом? – осторожно спросил Григорий.

– Выходит, так. Дед смешной такой: скрывает, когда едет к ней, но его всегда выдают горящие при этом глаза. Демонстративно поставил ее фото на тумбочке у кровати.

– Но, позволь, – Григорий что-то подсчитывал в уме, – ему же лет под девяносто.

– Все верно. В ноябре девяносто один будет. Но он всем нам еще фору может дать. Голова светлая, рука до сих пор твердо держит кисть. Второй портрет Марины заканчивает.

– Странно как.

– Что странно? – не поняла Светлана.

– Не станет же он утверждать, будто у него серьезные намерения… как бы это сказать… создать семью в таком возрасте.

– А ты считаешь это невозможным?

Григорий неуверенно повел плечами.

– Если здесь, – Светлана указала себе в область сердца, – не пробуждаются высокие чувства, считай, у того человека что-то вроде преждевременной смерти. Кстати, встречи с Мариной Николаевной прогнали от дела все болячки.

– Восхищаюсь этой парой, – признался Григорий. – Наверно, любовью только и можно уберечься от унылого увядания. Как Марина Николаевна принимает ухаживания?

Светлана пояснила, что та поначалу не понимала подоплеку частых визитов деда. Потом осознала, смущалась, повторяла: время ее уже утекло, перед внуками неудобно, смеяться будут. Евгений Сергеевич не отступал, убеждал, что нельзя жить одним прошлым, рано им следовать философии безнадежного будущего. «Испанцы говорят, – все повторял он, – вдвоем привидения не увидишь. А мы с вами вместе и не такое увидим. Нельзя в наши годы одинокими оставаться, ведь осталось совсем немного». Марине Николаевне было интересно с ним, а мысли его все ближе проникали к ее сердцу.

И пришли бы их встречи к счастливому разрешению, если б не жилищный вопрос. Евгений Сергеевич проживает в двухкомнатной квартире с братом Светланы, его женой и правнуком. В квартире Марины Николаевны после вхождения в ее семью Германа тоже не развернешься. Есть, правда, квартира покойного мужа Марины Николаевны, но она давно сдается в наем разным жильцам, что поддерживает семейный бюджет, особенно с приходом в Россию «дикого» рынка. Переезду в эту квартиру Марины Николаевны, а тем более Евгения Сергеевича, возражают как Виктория с Германом, озабоченные, как многие россияне в начале девяностых, своим нестабильным положением на работе, так и внук Дмитрий, уверившийся почему-то в своих правах привести на эту площадь в скором будущем невесту. Каждый защищает эту территорию, исходя из своих интересов. Эта тема оставляла у всех неприятный осадок, а пожилой паре – все меньше шансов на уединение, на отдельное проживание от детей.

Марина Николаевна считала нечестным вызывать на поединок по столь щекотливому вопросу своих близких, а те не шли ни на какие компромиссы, не сознавая до конца, что желания бабушки должны иметь наивысший приоритет. Хотя бы уже потому, что они ближе них стоит к миру иному.

– А где же родители Виктории и Димы? – спросил Григорий. – Почему они живут с бабушкой?

– На эту тему они не любят говорить, – печально вздохнула Светлана. – Мать умерла, когда ей было всего лишь тридцать пять лет. При родах Димы. Между ним и Викой десять лет разницы. А отец погиб лет шесть назад в автомобильной катастрофе. Ужасная история. Ладно, – тряхнула она головой, – пойдем за стол.

Григорий шел за ней, рассматривая еще раз на ходу картины ее деда. Все вокруг казалось ему очень близким, знакомым, как названия переулков рядом с домом, в котором прошло его детство: Банный, Слесарный, Яблонный, Безбожный.

– Я тоже как-то пробовала свои силы в акварели, – созналась Светлана, усаживаясь за стол. – Дед не считает мои работы искусством, хотя признал, что, как наброски, они были недурны. По его убеждению, я могла бы писать несравненно лучше.

– Если ты рисуешь не хуже, чем готовишь, тогда все в порядке, – хитро улыбнулся Григорий. – Пусть твои работы не блещут дарованием, зато в других отношениях в тебе много замечательного.

– Звучит необычайно мило и сердечно. А что во мне замечательного? – лукаво спросила она, приподняв игриво одну бровь.

– Ты ослепительно красива, – признался он, чуть сконфузившись.

– Я едва слышу, говори громче, – подзадоривала его Светлана.

– Ты воплощение красоты, – растягивал слова Григорий, словно читал стихи.

– Правда? – она подыгрывала ему таким же тоном.

– Ты – спасительный круг моей судьбы.

– Охотно верю, – подмигнула она.

– Ты – моя крепость от всех бед, – горячо продолжал Григорий.

– Ты хочешь сказать, что выгляжу, как каменная стена? – шутливо нахмурилась Светлана.

– Нет, – спохватился он. – Ты – самое прекрасное создание.

Он бросился на колени перед ней, обхватил ее за талию, уткнулся в грудь, покрывая ее жаркими поцелуями, шептал ей горячие слова, желая дать своему бьющему через край желанию сказать ей что-то приятное. Он почувствовал, как напряглось ее тело, как сбилось ее дыхание, ему стало так хорошо, что по всему его телу прошел трепет, защемило сердце. Светлана давала ему почувствовать, что приветствует его порыв. Рука ее вдруг растрепала его волосы, он поднял к ней лицо, их губы потянулись друг к другу, горя желанием заглушить лишние в эту минуту слова.

КРУШЕНИЕ НАДЕЖД

Налетевший в последующий месяц ветер деловых проблем, связанных с отчетами в институте и вступительными экзаменами в академию, пытался раскачивать устоявшийся деловой ритм Григория, однако, благодаря внутренней сосредоточенности он выдержал этот напор. Листки настольного календаря на его рабочем столе перелистывались все быстрее, будто страницы раскрытой книги, забытой кем-то на скамеечке в парке. Вот уже на них появился шестой месяц – июнь.

Подавляющая часть слушателей академии формировалась за счет целевого направления специалистов от предприятий и ведомств, поэтому оценки экзаменов для них фактически не имели никакого значения. Именно по этой причине абитуриентам не сообщали выставляемые баллы, чтобы не привносить в их души смятение и неопределенность. Для тех же, кто приходил, так сказать, «с улицы» и без блата, надо было выдержать испытания по полной программе. На собеседовании после вступительных экзаменов по лицам приятно удивленных членов комиссии, просматривающих заключения преподавателей с оценками, Григорий интуитивно угадывал, что его ненапрасные мытарства успешно завершены. За волнением он не помнил, что именно говорил важный такой, представительный мужчина, перед которым лежала стопка личных дел – видимо, председатель комиссии, – помнил только, что он похвалил его за весьма редкую высокую оценку знаний по всем предметам и пожелал успехов в учебе.

Про счастливого человека говорят: «летит на крыльях», – и правда, из здания академии Григорий вылетел окрыленным, даже не стараясь скрывать своего состояния от окружающих. Сомнения и самоедство улетучились, как имеют способность исчезать мелкие проблемы в миг осознания достижения долгожданной цели. Казалось, все развивалось своим чередом, и он даже ощущал умиление от того, как рады будут за него родители, как по-разному будут реагировать коллеги и заведующий лабораторией, огорченный необходимостью поиска срочной замены практически сложившегося уже ученого.

Однако через несколько дней события развернули его настроение совершенно в обратную сторону, опалили крылья воодушевления и благих порывов. Словно предупреждая подобный поворот в его жизни, погода в тот день на что-то обиделась: небо хмурилось, извергая раскатистые громы, порывы ветра сдували и закручивали пыль, окурки, обрывки газет, пересиливали сопротивление веток в споре «кто сильней». Намеки природы не увязывались с настроением Григория, уносящим его ввысь за облака, к слепящему солнцу. Приглашение зачем-то в отдел кадров академии ему представлялось просто очередной формальностью в бесконечной череде бюрократических процедур формирования новоиспеченного состава слушателей. Да и какая несуразица могла вмешаться в выстроенный свыше ход событий? Ведь за последние дни не произошло ничего существенного, за исключением малозначащего эпизода – заполнения личного листка нового образца. Правда, в нем требование указать, был ли он женат ранее, а если да, то сведения о бывшей супруге. Этот пункт анкеты неприятно кольнул его. Да, в жизни много странного происходить, невозможно предсказать, как она сложится, чем обернется тот или иной ее эпизод. На третьем курсе института Григорий женился, причем так же скоропалительно, как и развелся. Через полгода его брак распался. Про такого неудачного супруга обычно говорят: женился по глупости. Заполнив этот пункт анкеты, он вскоре предал его забвению.

Через пару дней Григорий предстал перед очередной группой солидных людей в кабинете начальника отдела кадров. Он сдержанно поздоровался, будто стесняясь от чересчур пристального внимания к его персоне за последнее время руководства разного ранга, видано ли дело – третья комиссия за десять дней. Начальник отдела кадров, не поднимая глаз на вошедшего, враждебно просматривал документы, заполненные рукой Григория. Какая-то информация вызвала у него крайнее удивление, брови его изогнулись, он несколько раз моргнул, как бы проверяя себя, не обманулся ли, поправил указательным пальцем очки. И если вначале Григорий не мог определить причину обескураженного вида начальника, то после грубого его замечания в адрес коллег: «Как вообще допустили прием документов от него в самом начале, да еще позволили дойти почти до финиша?» – интуитивная догадка безжалостно ужалила его: «неужели развод отзовется так больно?»

От этого председателя комиссии, привыкшего по скупым записям кадровых документов мерить достоинства абстрактно существующих для него людей, исходили такие враждебные волны, что Григорий невольно как-то сжался. Мужчина по правую руку от начальника, – по речи и позе в нем угадывалось какое-то раболепие, как бы оправдывая свою оплошность пытался обратить внимание шефа на высокие оценки экзаменов стоящего перед ними человека, но тот резко отстранил протянутую ему справку, буркнув через губу: «Теперь это не имеет никакого значения». Для него заполненный пункт анкеты о бывшей супруге не увязывался с трагическим этапом в судьбе Григория, измеренным горькой мерой пережитых страданий, а означал лишь наличие сведений, подтверждающих моральную неустойчивость абитуриента. Против фамилии Поленова он вывел жирный крест.

Григорию было досадно, унизительно неприятно, что эти люди вершат так просто, мимоходом его будущее в его же присутствии, не обращая внимания на него, не удостоив его хотя бы одним, из любопытства, внимательным взглядом. У него нашли изъян там, где ему самому не пришло бы в голову искать. Он хотел было втянуться в спор, попытаться вить себя в их глазах в ином свете, но почувствовал, что любое его слово отзовется еще более гневной реакцией важного начальника, и окружил себя корректной немотой. Надежды на помощь сидящего рядом с начальником подчиненного, корнями уходящего в сложившуюся бюрократическую систему и опасавшегося быть выдернутым из нее за нарушение жестких инструкций, не оставалось никакой; тот только кивал и поддакивал, уловив настроение шефа, и решил лучше вовсе не лезть со своими советами и сомнениями («себе дороже будет»). Вынесенный Григорию приговор был лаконичен и по-хамски невежлив: он должен забыть об этом учебном заведении раз и навсегда.

Выйдя из кабинета, Григорий старался казаться равнодушным перед другими абитуриентами, ожидавшими своей очереди под дверью, но это плохо удавалось ему. Он был в подавленно состоянии духа. Чем дальше продвигался он по коридору, тем делался меньше в собственных глазах. По дороге на работу Григорий раскладывал на хран�