Первый узбек: Канувшие в вечность
Персоналии романа
Абдуллахан и его окружение
Абдуллахан II. Годы жизни – 11 шавваль 940 – 2 раджаб 1006 (1534–1598 гг.). Создатель первого Узбекского государства в 991 г. х.1 (1583 году). Объединил народы Туркестана в единое государство, от Каспийского моря на западе до озера Иссык-Куль на востоке и от Аральского моря на севере до реки Мургаб на юге. Создал новую систему управления, провёл денежную реформу, под его руководством и по его приказу было построено более 1000 зданий и сооружений гражданского назначения.
Искандер-султан, отец Абдуллахана II. (918 г. х. (1512), умер в месяц джумада 991 г. х. (1583 году.) Номинальный правитель государства всех узбеков, первоначально правитель уделов Кермине и Мианкаль. Отличался набожностью, государственными делами не интересовался. С 1561 по 1583 год хан Бухары. Имел троих сыновей и одну дочь кроме Абдуллахана II
Братья Абдуллахана II:
Абу-л-Фатх Ибадулла-султан,
Абдуламин – единственный выживший сын Ибадулла-султана.
Абд ал – Куддус-султан,
Абд ал – Латиф-султан,
Зухра-беким, дочь Искандер-султана, выдана замуж за Джанибек-султана, сына Яр-Мухаммада, последнего правителя Хаджи-Тархана (Астраханского ханства). Родила троих сыновей – Дин-Мухаммада, Баки-Мухаммада и Вали-Мухаммада, средний из которых стал родоначальником династии Аштарханидов в Бухаре. Имамкулли-султан, сын Дин-Мухаммада.
Братья Искандер-султана, дяди Абдуллахана II.
Дуст-Мухаммад-султан.
Кисти Кора-султан имел двоих сыновей Джал-Кора-султана и Клыч-Кора- султана, они двоюродные братья Абдуллахана II.
Сулейман-султан, его сын Пир-Мухаммад II – последний из династии Шейбанидов, правил государством с 1598 по 1601 год, имел второго сына Махмуд-султана.
Пир-Мухаммад-хан – во главе государства с 1556 по 1561 год, до этого времени правитель Балха. Имел троих сыновей: Дин-Мухаммад-султана, Падишах-Мухаммад-султана и Шах-Мухаммад-султана.
Махд-и Улйи-султаним, дочь султана Пайанда-Мухаммада ибн Дин-Мухаммада, правителя Мерва, жена Абдуллахана II.
Абдулмумин, годы жизни 1567–1598. Единственный сын и наследник Абдуллахана II. С 1582 года правитель Балха, под руководством аталыка Джаккельдиби, назначенного ханом. Убит заговорщиками после полугодового правления.
Кистин-кири, дочь Абдуллахана II, годы жизни неизвестны. Выдана замуж за Акбаршаха Великого, правителя Хиндустана, имеющего 22 жены.
Мухаммад Ислам шейх ходжа. Шейх из Джуйбары. Поддерживал Абдуллахана II и был шейх-уль-исламом государства Шейбанидов.
Абу-Бакр Саад ходжа, его сын, занимал должность шейх-уль-ислама после смерти своего отца в 1563 году. Умер в 1589 году.
Тадж ад-Дин ходжа (1572–1646), его сын, с 1589 года шейх-уль-ислам.
Ходжа Абдурахман, джуйбарский шейх, его брат, умер в 1628 году
Мухаммад Юсуф ходжа (1593–1651), сын и наследник Тадж ад-Дин ходжа
Эмир Тан Сайиди-бий джалаир, назначенный Искандер-султаном воспитатель и учитель Абдуллахана II, Низам ал-мулк Кулбабы и Зульфикара.
Каусар-джалаир, аталык Абд ал – Куддус-султана.
Джобир-кунграт-бек, шивогул, глава службы приёма иностранных послов.
Сейид Хасан-ходжа Баха ад-дин Бухари. Придворный поэт Искандер-султана, составитель антологии поэтов второй половины XVI века.
Зульфикар-кукельдаш. Второй молочный брат Абдуллахана II и его сподвижник, погиб в последнем сражении с Таваккулом, казахским султаном в начале февраля 1598 года.
Низам ал-мулк Кулбаба кукельдаш. Кукельдаш – сердечный, искренний друг, как правило, молочный брат хана. В его обязанностях было искать врагов хана и пресекать любые действия, направленные против его здоровья и жизни.
Мухаммад Баки-бий – предводитель узбекского племени юзов.
Его сыновья и внуки.
Зинур, его наследник
Алтынбек, сын Зинура, бойбочи
Лениза, внучка Мухаммад Баки-бия, наложница шейх-уль-ислама Тадж ад-Дина
Таваккул, Тауекель-хан (? – 1598) – казахский хан, глава Казахского ханства в 1582 –1598 годах, сын Шигай-хана.
Кудрат-бек, шпион Таваккула.
Науруз-бий мирзабаши. Начальник канцелярии.
Хайдар бахадур мангыт, занимающий должность мехтара. Чиновник, который контролировал правильное использование всех видов доходов и распределение закята.
Селим-найман эшиг-ага-баши, глава привратников. Отвечал за безопасность во дворце, следил за порядком и за прибывающими и убывающими из дворца людьми.
Нариман, табиб, придворный врач, и его три помощника Дильшот, Нуриддин, Сардор.
Мухаммад-кули-бий кушчи, организатор ханского выезда на охоту. Занимался организацией подготовки ловчих птиц и натасканных на дичь собак. Булат и Бурак, его помощники, братья-близнецы.
Ахмад-Касым-кунград, мастер-оружейник. Должность курбаши.
Рухи-мангут. Глава пушечного двора, отвечал за артиллерию в ходе многочисленных военных действий.
Назим-ад-дин, эмир Нигматулла по прозвище Халиф, занимал при дворе Абдуллахана II должность мухрдара, хранителя государственной печати.
Хайдар Мухаммад мунши, личный секретарь Абдуллахана II. Подчинённые ему писцы.
Озод-бек дадхо, радеющий за справедливость.
Тангри-Кули-бий, мухтасиб и кушбеги
Аким-бий-мирахуру, конюший.
Суфи ибн Чолкан ибн Шейх Махмуд начальник дивана Сахиб-аль-берид, занимается казёнными отправлениями
Джурабек. Переводчик, толмач, кроме семи местных языков, персидского и арабского знал четыре европейских языка.
Адолят-ханум, хазнедар.
Алонзо Альбертини, минцмейстер, уроженец Венеции.
Асмир-саид-оглы, глава рудачи Бухарского ханства.
Хазанчи Загит ибн Ильдус, казначей при дворе Абдуллахана.
Азамат и Байрам, братья, рудачи.
Джалил-ака, китобдар в Арке.
Фатхулла-оглы. Бакавулбаши. Главный повар ханской кухни. Шавкат,– помощник бакавулбаши.
Абдул-Кадыр, Аббас и другие – дастурханчи и их помощники.
Юлдаш, лепёшечник.
Хамид, Алишер, Назим, Углом и другие телохранители Абдуллахана.
Турсункул-бек Санджар-бек, другие курбаши и наибы.
Обслуга Арка – слуги, стражники, жарчи, чухара, безымянные работники кухни и подсобного хозяйства.
Окружение Али в Истанбуле
Мима́р Сина́н – Сина́н (15 апреля 1489, село Агырнас – 17 июля 1588, Стамбул) – один из самых известных османских архитекторов и инженеров. Полное имя Абдульменна́н оглу́ Синанедди́н Юсу́ф, известен также как Ходжа́ Мима́р Сина́н Ага́.
Садхир или Ярымуз, индусский певец и старший друг братьев.
Метин-ага – зодчий мавзолея Рустем-паши. 65 лет
Айшель-ханум, мать Дженгиза-эфенди. 69 лет
Дженгиз-эфенди, мастер-каменотёс. 53 года. Две его жены
Его дети
Юзман-купец, 23 года. Его жена Алтын и дочь Айсун
Темель, 20 лет, второй сын
Онур, 20 лет, третий сын
Кюго, 15 лет, Насрин, 12 лет, Йилдиз 11 лет. Дочери Дженгиза-эфенди
Темель-эфенди, Оздемир-эфенди, Кюбат-эфенди – каменотёсы из Эргелиси, что на берегу Мраморного моря.
Танриверди-ага, 51 год, главный мударрис Истанбульского медресе Фатхи.
Беркер-эфенди, 47 лет, мударрис в медресе Фатхи.
Кудрет-эфенди, 63 года, мастер на строительстве мечети Сулеймани.
Попутчики на караванных дорогах, караван-баши, рабочие на стройках и каменоломнях, соседи Дженгиза-эфенди, студенты медресе и ученики Мимара Синана.
Окружение Али в Венеции
Микеле Санмикеле – (1484–1559) – итальянский архитектор и инженер фортификации эпохи Высокого Возрождения. В 1528 году Санмикеле стал главным архитектором крепостей Венецианской республики.
Андреа ди Пьетро да Падова (30 ноября 1508, Падуя – 19 августа 1580) – итальянский архитектор позднего Возрождения и раннего маньеризма. Основоположник палладианства и европейского классицизма.
Паоло Кальяри из Вероны более известный как Веронезе (1528, Верона – 1588, Венеция) – итальянский художник, один из виднейших живописцев венецианской школы.
Джанджироламо — Упоминается в книге Джорджо Вазари (1511 – 1574) «Жизнеописания»
Винченцо Сереньи, директор фабрики Дуомо в Милане.
Бернардо, владелец таверны в венецианском Риальто.
Его семья
Николетта, его жена.
Фабрицио, их старший сын, его женаФэбризия, кружевница из Бурано, их дети, Арриго и Фульвия.
Винсенто, его второй сын, пока неженатый.
Летеция, дочь, выдана замуж за мыловара.
Мими, младшая дочь, 10 лет
Себастьян, его сосед. Также содержатель таверны.
Посетители таверны Бартоломео, соседи, слуги в таверне, попутчики братьев на дорогах Северной Италии, рабочие на стройках.
Окружение Али в Афарикенте и Бухаре
Садхир-ака или Ярымуз, индусский певец и старший друг.
Ульмас. 938-? Г.х. (1533-?гг). Сын Ильяса и Зарины. Женат на Зухре, дочери мунши при дворе Абдуллахана II. Из пятерых детей выжили двое – Адолят и Маджит. От детей пятеро внуков.
Лайло. 992-? г.х. (1517-?гг). Вторая жена Халила, дочь Мусульманкула и Зиёды, умерших от морового поветрия в Афарикенте в 934 г.х. Её удочерили Халил и Зумрад, но впоследствии Халил женился на ней. Родила троих детей – Али, Зураба, Лолу, воспитала Ульмаса, главных героев повествования.
Карим. 917-970 г.х. (1512-1565гг). Старший сын Халила и Зумрад, талантливый резчик по дереву. Женат на Гульшан 920-970 г.х. (1515-1565гг), дочери Хамида-кукольника и Максуды. Имел троих детей – Зульфикара, Ахмада и Интизору.
Саид. 920-978 г.х. (1515-1573гг). Второй сын Халила и Зумрад, плотник и резчик. Имел двух жён – Бодам 926-991 г.х. (1521-1586гг), дочь Хайдара-каменотёса и Бахмал, родила трёх девочек – Саиду, Салиму и Юлдуз. Вторая жена Саида Нигора 935-998 г.х. (1530-1593гг), дочь Абдулхамида-тандырщика и Зейнаб, родила троих мальчиков – Нуреддина, Сардора и Саидалима.
Гульчехра. 921-985 г.х. (1516-1580гг). Дочь Халила и Зумрад. Выдана замуж за Замира, сына Сунната-гончара и Озоды-повитухи, переняли искусство свекрови. Родила троих детей Турсуна, Самиру и Фархада.
Зураб. 940-998 г.х. (1535-1592гг). Второй сын Халила и Лайло, резчик по дереву, копировальщик. Женат с 967 г.х. на Сурайё 946-985 г.х., дочери мясника Дильшода и его жены Гузаль. Имел четверых детей и восьмерых внуков. Сыновья Торгул и Искандер тоже стали резчиками.
Лола. 942-991 г.х. (1537-1586гг). Единственная дочь Халила и Лайло, отин-ойи, воспитательница дочери Абдуллахан II, жила в Бухаре у тёти Нафисы и её мужа Закира, муддариса. Выдана замуж за преподавателя медресе. В семье было трое детей – мальчик и две девочки.
Закир. 927-1001 г.х. (1521-1593гг). Сын Ильяса и Зарины, старший брат Ульмаса. Обучался в медресе Улугбека в Бухаре, стал мударрисом. Женат на Нафисе, дочери купца Одыла. Трое детей – Юлдаш, Назим и Навал.
Дальние родственники, соседи, ремесленники на стройке, слуги и другие незначительные персонажи.
Глава 1.
Там, где встречаются Восток и Запад
– Мне не нужны самоучки, возомнившие себя великими архитекторами и притащившиеся неизвестно откуда. В вашем возрасте я постигал науку зодчества в школе при султанском дворе, а вы нагрянули из Хиндустана жгучей засухой и думаете, что я возьму вас к себе учениками? У меня есть ученики из нашего народа. Неужели вы надеетесь, что я стану с вами возиться? Султан Сулейман поручил мне, своему ничтожному рабу, возвести самое грандиозное сооружение подлунного мира. – Такими словами бранил седобородый мастер двух путешественников, с великим трудом добравшихся до османских владений. Старик задумался, резко тряхнул головой, отгоняя надоедливую муху, упорно кружащую над его головой, и уставился на молодых парней. Они старику не нравились.
Нос с горбинкой, глубоко запавшие глаза, окружённые глубокими и едва заметными морщинами, лохматые брови, нависающие над ними, жёсткий взгляд старого мастера, запоминались надолго. Костистое лицо, от природы смуглое или загоревшее – трудно было понять, пугало необычным сочетанием белой окладистой бороды с тёмной кожей. Крепкие длинные руки, с твёрдыми ладонями и ухватистыми пальцами, словно кричали, что эти руки могут не только усердно работать, но и умело убивать. Беседуя с кем-либо, мастер всегда смотрел в глаза собеседнику. Сегодня двум братьям эта встреча не сулила ничего хорошего, с утра у мастера болела правая нога. Судя по всему, на погоду…
Рядом с просителями, склонив голову в огромной белой чалме и ковыряя загнутым носком расшитого сапога невидимую кочку, понуро безмолвствовал Метин-эфенди. Он слишком хорошо знал несносный характер знаменитого архитектора. Понимая все явные и скрытые, затаённые причины недовольства учителя, зодчий Метин-ага*2 надеялся, что старик прислушается к его заступничеству и даст двум его лучшим каменотёсам поработать на строительстве новой мечети. Он искоса поглядывал то на мастера, то на братьев и уныло надеялся на чудо. Но чудо не происходило, зодчий Синан устал от бесполезного разговора и созерцания двух недоумков, решивших, что они могут его безнаказанно беспокоить. Мимар Синан стремительно поднялся со странного сооружения, которое Метин-эфенди назвал креслом. Видимо, слишком резко, потому что ногу в очередной раз прострелила резкая боль, от которой закружилась голова. Мастер покачнулся и начал заваливаться назад.
Первым спохватился Али. Старик лишь слегка пошатнулся, а молодой мужчина уже поддерживал жилистое тело, не давая ему рухнуть на землю. Усадив зодчего на мягкое сидение кресла, Али так же тихо отступил, как до этого подскочил. Словно ничего не произошло. Но в руках его появилось то, на что мастер не хотел смотреть изначально – их чертежи, расчёты и рисунки. Руки джигита, такие же твёрдые, как и у мастера, мяли гладкую бумагу, протягивая её старику.
Не совсем оправившись от мгновенной потери сознания, Синан машинально взял бумаги в правую руку и невидящими глазами уставился в чудноватые рисунки. Странные и незнакомые очертания сооружений, необычные порталы, яркая, бьющая в глаз бирюзовая отделка, заставили мастера поднять глаза на парней.
– Как же вы мне надоели! – но глаза старика против его воли упёрлись в непривычные изображения. Зоркий, намётанный глаз определил редкие, немногочисленные достоинства, а также грубые недостатки сооружений. Парни, переминаясь с ноги на ногу, поклонились и собрались было уходить, но взмахом руки Синан остановил их.– Стойте, где стоите. Столик мне.
Спустя миг всё содержимое хурджуна* было на столе.
Садхир с братьями без особых усилий добрались до османской столицы Истанбула, пристав к торговому каравану в Дели. Али с Ульмасом поняли, что в том огромном человеческом муравейнике они лишь тратят деньги, но ничему новому научиться не могут. Не потому что глупые, а потому, что все тайны зодчества были в руках цеховых старшин особых каст, к которым у иноземцев не было хода. Да что говорить про иноземцев? Своих хиндустанцев из чужих каст не допускали к тайнам строительного мастерства! Расставание с Хиндустаном не вызвало в их душах ни капли сожаления. Им повезло, что в это время не было никакой большой войны по пути, а то бы сверкали их белые косточки где-то на неизвестной дороге, брошенные и непогребённые. Самый воинственный султан всех времён и народов, османский Сулейман Великолепный, воевал в других местах – у берегов Африки и в европейской Венгрии.
До того, как братья осмелились показаться на глаза знаменитому Мимару Синану, они несколько лун проработали на строительстве мечети Рустема-паши. Они заметили, что пожилой мастер, изредка появляющийся на стройке, не пользуется посохом, но при каждом удобном случае опирается то на стену, то на изгородь и переносит тяжесть своего тела с правой ноги на левую. Так делал старенький бобо Зия, по которому братья тосковали на чужбине как по родному.
– Али, давай мы сделаем ему удобное сидение, и когда он будет приходить на стройку, то будет отдыхать на этом стуле. А мы к нему в это время …– Ульмас верил в чудодейственный гений Али.
– Ульмас, ты думаешь, что он сядет на чудовищное сооружение, которое мы попробуем сделать? Мы с тобой не плотники, не столяры, мы даже не мастера-строители. Мы пока никто. А чтобы заказать такую штуку, у нас нет денег. – Раздражённо отмахнулся Али.
– Скажи, почему ты не хочешь подумать, а сразу говоришь что-то супротив? Тебе лень пошевелить мозгами, или тебе завидно, что такая умная мысль пришла в голову мне, а не тебе? Я же первый заметил, что мастеру тяжело ходить. – Ульмас медленно закипал.
Он уже придумал, что и как надо будет сделать. Сначала кресло. Это слово он слышал от мастера Уткира, да и читал в книгах монаха Алонзо. Правда, тогда он не понимал, для чего эта штука нужна – все люди сидят на курпачах или подушках, поджав под себя ноги. Но оказывается, в других странах сидят по-другому. Кушают такую еду, которую нормальный человек в рот брать не захочет. Не так много они побродили по свету, но увидели много интересных, хотя и непонятных вещей.
– Здесь никто не сидит в креслах. И как ты заставишь его это сделать? Ты слышал, как он с нашим мастером разговаривает? Как с самым последним слугой. Наша матушка даже с подёнщиками так не разговаривает! – но Али уже начал прикидывать, что может из этого всего получиться. Ульмас понял это по голосу брата.
– А когда мастер сядет в кресло, тогда и подсунуть ему под нос все те рисунки зданий, которые мы построили. И расчёты. Мастер Синан увидит и ему понравится. Всем же нравились. А потом он возьмёт нас к себе помощниками. – Ульмас был уверен, что рисунки сразят мастера наповал. Но чем дольше они жили в Истанбуле и чем больше видели, тем призрачнее становилась их уверенность в собственной исключительности.
Али покрутил головой, и прикинул, что кресло может быть для них мостиком к несговорчивому мастеру. Он быстро сделал эскиз и разобрал кресло на отдельные части. Вот тут им понадобился Юзман, сын Дженгиза-эфенди,* молодой купец, торгующий бархатом с Венецией. Вернее, с трудом переправляющий свои товары по горным тропинкам, поскольку караванные пути были в здешней земле такие же, как везде. То есть опасные и неудобные. Юзман с братьями были молоды, но предприимчивы и удачливы в делах. Хотя зачем далеко ходить – муж их сестры Айгуль был не намного старше, когда впервые пошёл в самостоятельный караванный поход.
Так интересно складывается жизнь. Султан этой страны воюет с Венецией. А его люди торгуют с той же самой Венецией. Прав был Зия-ака, война войной, а торговля торговлей. Юзман торговал шёлком и бархатом, грузил несколько повозок этим дорогим, но ходовым товаром, докупал в Измире пряности и отправлялся в Венецию, а иногда и дальше. Перевозить товары по морю было выгоднее, но по суше безопаснее и быстрее. На море шалили пираты, можно было потерять не только товары, но и жизнь. По времени дорога занимала примерно одинаково. Суток десять, но если отправляться морем, то в Венеции надо было сидеть в карантине.
Али с Ульмасом впервые услышали это странное слово. Юзману пришлось просветить жильцов. Его младшие братья дружно кивали, а Али с Ульмасом вспомнили – именно такую штуку устроил Ильяс-ата в объятом мором кишлаке Арча-мула. Сыновья Дженгиза-эфенди редко бывали дома. Всегдашние разъезды приводили к тому, что дорога туда-сюда занимала около луны, или месяца, как говорили молодые купцы. Юзман щедро делился своими мыслями:
– В нашей стране хорошее образование. Есть школы, где учат маленьких детей. И для подростков тоже есть необходимые школы. Для чиновников, строителей, богословов и других специальностей, есть особые заведения и учителя. Лишь для торговцев нет ни школ, ни учителей. Мы всему учимся сами, на ходу. Но у нас множество законов, которые нельзя нарушать, и все они касаются купцов и торговцев. Точно так же, как в других землях. Твоих нарушений ждут все, это необходимо для того, чтобы наложить на торговца штраф. – В раздумье он почесал переносицу и нахмурил брови. – А эти бесконечные границы и пошлины на них? Мы как-то попробовали плыть по Рейну, это река такая в германской земле. Так на всём протяжении пути не меньше двадцати таможен, и каждый стражник вопил: «Дай, дай, дай!» Для того чтобы хоть немного заработать, мы вынуждены рисковать. А бандиты в дороге? Они встречаются чуть ли не на каждом шагу. Оплата постоялого двора, таверны,* складов? От всего этого голова кругом идёт…
Братья вспомнили своего дедушку Одыла, он говорил то же самое. Но он не сетовал на отсутствие учителей. Способность к торговле заложена Всевышним в память и кровь жителей Мавераннахра.*
Именно к Юзману братья обратились с просьбой – им был необходим кусок бархата, а дети Дженгиза-эфенди торговали крупными партиями товара. У него материал должен стоить дешевле, чем на базаре или в лавке. Они выбрали тонкий бархат коричневого цвета, цвета коры старого дуба. Бархат был мягкий, струящийся и сверкающий. У Али мелькнула мысль: «Вот такой бархат я подарю своей невесте на свадебное платье». Изготовление кресла заняло больше шести лун, всему виной были частые перерывы в работе.
Вначале нужно было найти дерево. Братья решили смастерить кресло из дуба, у него замысловатая текстура и цвет примерно такой же, как и бархат, который они решили пустить на обивку. Долгое время они потратили на изготовление лака. У златокузнеца парни заказали серебряные гвоздики. Немного, ровно столько, сколько можно увидеть сразу. В закрытых местах использовали простые гвоздики, железные.
Всё своё драгоценное внимание привередливый старик уделял мечети Сулеймани. Братья до дрожи в животе мечтали попасть на эту стройку, тем более, что затратили на изготовление кресла много времени и денег. Скупость давала о себе знать, но они были уверены, что тратят деньги на благое дело, лично для себя.
Много разных пересудов и сплетен было о грандиозной мечети. Шепотком передавали совсем уж несусветную легенду о том, что этот, очень-очень в их понимании, пожилой человек, был влюблён в султанскую дочку Мехримах, жену Рустема-паши. И что самое удивительное, та тоже сохла по знаменитому архитектору. Может быть и сохла, может и любила¸ но как отца или своего дедушку, поскольку была младше Мимара почти на сорок лет. Сам Синан был старше отца Мехримах на целых шесть лет. К тому же у Синана были жена и куча детей. Старшая дочка устода по возрасту вполне могла быть матерью Мехримах-султаним.
Конечно, за таких стариков выходят замуж, но не по своей воле, а по приказу сурового отца. В Хиндустане они вдоволь нагляделись на молоденьких вдов стариков, выброшенных на улицу взрослыми сыновьями умершего отца. Братья помнили, как сватал Анвар-ака своего сына Санджара за их сестру Ойнису, а потом сам на ней женился. К слову сказать, староват он был для девушки, но отец согласился, и выдал любимую дочку за пожилого, но состоятельного караванбаши. И их матушка тоже вышла замуж за престарелого мужчину. Как хорошо, что отец женился на своей приёмной дочке, если бы это чудо не случилось, то и они на свет не появились. Нет, Ульмас бы родился, а вот Али…
Сплетни про пылкую любовь появились тогда, когда Мимар возвёл по приказу Мехримах, мечеть в Усюдкаре. Были братья в этой мечети, любовались великолепным изразцовыми окнами, невесомым куполом, словно парящим в воздухе, ажурным фонтаном омовения, кружевным минбаром,* белого мрамора, двумя остроконечными минаретами*, и удивлялись. Удивлялись, почему в Мавераннахре так не строили? Красиво же…
Мечеть была не просто хороша, она была великолепна! Она была изящна. Пропорции настолько изумительно соответствовали замыслу архитектора, что вызвали бурный восторг не только молодых мужчин, но и Ярымуза, который не очень-то был щедр на ласковое слово. Не одна мечеть вызывала восхищение братьев, их заворожило место, где эта мечеть располагалась. Она возвышалась на берегу Истанбульского пролива и словно девушка на выданье разглядывала своё прелестное отражение в его водах глазами великолепных окон.
Братья понимали, что нужно обжиться в Стамбуле, понять, кто чем дышит, научиться говорить на тюркском как турки, говорящие на нём с младенчества. В этом они преуспели —самаркандский диалект и османский язык были похожи друг на друга словно братья-близнецы, рождённые одной женщиной в один день.
Больших различий между османами и жителями Мавераннахра не было ни в еде, ни в одежде, ни в домах, в которых жили горожане. И ещё братья заметили – не все люди, живущие в Истанбуле одинаково чернявы и узкоглазы. Они были разные, точно так же, как в Мианкале. Да и в Хиндустане было много различий между людьми: от чёрных малорослых дравидов и бенгалов до белокожих статных ариев.
Покинув Хиндустан, братья ничуть не жалели о том, что не задержались в той негостеприимной земле. На работу братьев не брали. Касты* с варнами* надоели хуже маргиланской редьки без уксуса и масла. Разнообразные острые специи и перец разъедали желудок, а от сахара и всевозможных сладостей слипались губы. Если в детстве сахар казался Али и Ульмасу самой вкусной едой на свете, то спустя полгода жизни в Лахоре они смотреть на него не хотели.
Но больше всего среди хиндустанцев они скучали по мясной пище, не по курятине, а по жирной ароматной баранине, по свежей телятине, по конской колбасе казы, в общем, по привычным с детства кушаньям. Никогда они не думали о том, что еда станет одной из преград, делающих жизнь в чужой стороне невыносимой. Они спорили с Садхиром, бедняга с огромным трудом привыкал к постной, по его мнению, еде. Он тратил все деньги, заработанные пением в близлежащей чайхане, на индийские специи. То, что они привезли с собой, певец давно съел.
Когда были свободные дни, братья могли позволить себе отдых от работы и изготовления странного сооружения – кресла. Они толкались на базарах в поисках новостей. Но чаще всего ходили в мечети, рассматривали медресе и любовались дворцами. В Бухаре был Арк, считавшийся дворцом, но кроме высоченной глиняной стены и вечно запертых ворот ничего увидеть было невозможно. У массивных, двустворчатых дверей, снаружи и изнутри, всегда стояла охрана, не дозволяя любопытным даже глазком взглянуть на ханские чудеса. В Хиндустане было и того хуже. Радовало то, что смогли во всех мелочах разглядеть пятиярусный минарет Кутб-Минар, поразивший их грандиозностью. В Истанбуле они отыскали не только дворец Топкапы, но и побывали в нём. Правду сказать, дальше Пушечных ворот и первого двора их не пустили, но и это было для братьев счастьем.
Вокруг звучала знакомая с детства речь, не многие стремились обмануть или обобрать заезжих путешественников, но рот разевать тоже не следовало. Ротозеев всегда строго наказывала жизнь. А воров у османов наказывали кадии* и жестокий закон. Братья, помня о тех горестных и злополучных событиях, произошедших с ними в Лахоре, решили не высовываться, не искать болезненных приключений, а думать лишь о зодчестве. Они как-то сразу прикипели душой к великолепному городу с его мощёными улицами и красивыми зданиями. Люди не всегда прятали свои жилища за высокие дувалы, многие дворцы были доступны взорам любопытных. Было чем османам похвастать.
Окончательно добил любопытных братьев Капалы-чарши, или крытый рынок. Они думали, что после делийского Чаури-базара их уже ничем не удивить, но Ич-бедастан и Сандал-бедастан, построенные почти сто лет назад по приказу Мехмета II, оставили неизгладимый след в их умах. Они помнили те неухоженные и жутко неряшливые бухарские базары, по которым рыскали бродячие собаки, развалы полу-съедобной снеди возле Арка, мечущихся лахорских и делийских торговцев, хватающих прохожих за одежду и поняли – они ещё ничего не знают и ничего не видели…
Чтобы попасть на рынок, надо было войти в одни из восемнадцати ворот. На рынке не только торговали, здесь были мечети, школы, фонтаны, мастерские, постоялые дворы, колодцы, дуканы. Всё разглядеть за короткое время братьям не удалось, но их согревала надежда, что они задержаться в Истанбуле года на два и смогут не только везде полазить, но и потрогать всё, что видят глаза. В мастерских златокузнецов Садхир впал в уныние: он-то был уверен, что такого многообразия золотых украшений, что есть в Хиндустане, нет больше нигде, но Истанбул поставил его на место и прочистил мозги изобилием драгоценностей.
Внутри Ич-бедастан представлял собой высоченные своды, соединяющихся на высоте пяти человеческих ростов каменными розетками перекрытий, украшенных орнаментом. Через широкие арки вливался дневной свет, позволяя рассмотреть мельчайшие особенности не только отделки замысловатой конструкции, но и всех товаров, лежащих на прилавках, словно на ладони приветливого купца. Понимая, что соорудить такой базар довольно дорого и сложно, братья догадывались, откуда у осман появилось их огромное богатство.
Нынешний правитель, Сулейман Великолепный или Сулейман Кануни, стал повелителем империи в 926 году хиджры. Именно про него кардинал Томас Уолси сказал послу Венеции при дворе короля Генриха VIII Тюдора: «Этому султану Сулейману двадцать шесть лет, он не лишён и здравого смысла; следует опасаться, что он будет действовать так же, как его отец»3
Ничего этого братья не знали и знать не могли, но любоваться красотой, утончённостью и нарядностью зданий никто не запрещал. Переговариваясь между собой, они мечтали о том, что построят в Афарикенте или благословенной Бухаре если не такие роскошные, то хотя бы похожие рынки. Может быть, удастся построить хоть один!
Мечты и разговоры не мешали тщательно приглядываться к работе мастеров и выполнять все их требования. Они понимали, что без рекомендации знающего мастера, придворный архитектор с ними разговаривать не станет, сделай они хоть двадцать дубовых кресел, обитых шёлком и бархатом.
В Истанбуле им не пришлось стирать ноги до колен, подыскивая работу. Обучаясь ремеслу строителя в Бухаре у мастера Уткира, ребята часто слышали от него про другого мастера, зодчего Али ибн Абдулла аль-Тебризи. Сам Уткир-ака проработал у этого мастера больше четырёх лет, когда ещё неженатым джигитом бродил в поисках знаний по Османской империи. А причиной его дальнего путешествия была несчастная любовь, о которой Уткир-ака ничего не рассказывал, но братья догадывались по некоторым брошенным вскользь замечаниям. Он-то и рассказал ученикам о роскошных строениях осман, их утончённом мастерстве и заронил в души хальфов* неутолимую жажду совершенствования.
Прожив в караван-сарае не больше недели, они наткнулись на невеликое строение, возводимое рядом с огромной величественной мечетью Шахзаде Мехмета. Джигиты нанялись туда подмастерьями. Братья поселились почти рядом, у мастера-каменотёса со стройки.
Спустя некоторое время путешественники поняли, что местные жители почти не занимаются торговлей. Их основными занятиями были военное дело, земледелие и ремёсла. Но военным делом молодые мужчины не интересовались, а тренировали свои навыки борьбы без оружия лишь для самозащиты. У осман каждый уважающий себя мужчина стремился сесть на коня, взять в руки саблю, стать сипахом* и служить султану в завоевательских походах. Именно оттуда было множество рабов, баснословное богатство и великолепные города осман.
Истанбул был огромный город, застроенный так тесно, что две повозки разъезжались с трудом. В столичном городе не было огородов, лишь в некоторых дворах росли плодовые деревья – яблони, груши, много было ягодных кустарников. Не могли османы обходиться и без виноградников. Людям нужно было кушать хотя бы два раза в день, поэтому ни свет ни заря из близлежащих селений тянулись арбы*, груженные овощами, фруктами, и разнообразной снедью. В город гнали небольшие отары на мясо. Рыбой османы брезговали, её в империи ели одни лишь греки и евреи.
Привычное расположение дома ремесленника Дженгиза-эфенди, где поселились парни, тандыр* и айван* в чистом дворике окончательно примирили братьев с жизнью. Так же как у них в доме были женская половина и мужская. Очень скоро две жены Дженгиза, почти пожилые уважаемые женщины, перестали при постояльцах кутаться в бесформенные бурые накидки. Немного позже его дочери отучились прятать лица, а маленькая внучка, сверкая агатовыми глазами, требовала по вечерам весёлых рассказов о путешествиях. А уж когда в сумерках Садхир-ака доставал свой бубен и начинал петь тягучие песни своей родины, то над дувалом вырастали головы любопытных соседей.
Поначалу братья думали, что та стройка, куда их взяли работниками «подай; принеси; не мешай; безголовый болван», совершенно незначительная, но Дженгиз-эфенди быстро развеял их сомнения.
– Вот почему вас Метин-ага взял на работу? Вы хоть и нездешние, но правоверные мусульмане. Вы совершили хадж*, несмотря на то, что ещё очень молоды. Некоторые османы до конца жизни откладывают это обязательное для мусульман деяние. Кроме этого, вы пришли не с пустыми руками, вы показали изображение построенного вами мазара*. Не думаю, что вы рискнули обмануть нашего уважаемого помощника архитектора. – Старик пытливо разглядывал молодых мужчин, пытаясь найти на их лицах следы лукавства или обман. Но джигитам было нечего скрывать, кроме своих утренних тренировок. Странные прыжки с пыхтением если и удивляли кого-то, но хозяин дома считал, что каждый проводит свободное время как хочет.
Путь от Хиндустанского Дели до Истанбула занял почти год. Если бы они не планировали попасть в Мекку и Медину, то добрались бы до цели своего путешествия значительно быстрее. Но братья решили: уж если они могут попасть по дороге Дели – Истанбул в Мекку, сделав крюк в две луны, то надо это сделать. Путь был длинный и утомительный, братья не хотели его вспоминать. Зная о том, что они всё равно попадут в Истанбул, поэтому отправляя письма на родину, они давали адрес самого большого городского базара. Братья надеялись, что когда они доберутся до столицы османской империи, то их будут ждать известия из дома.
А в дороге пришлось мучиться от неизвестности и фантазировать о том, что произошло дома. Кого родила Лола, кто из племянниц выдан замуж и решил ли отец переженить их младших братьев? За время пути они сменили четыре каравана. То их раздражало медленное передвижение и частые привалы, то скупость караванбаши была чрезмерной, то путь каравана не совсем совпадал с их намерениями. Кроме этого, Ульмас регулярно, из каждого города, отправлял коротенькие письма Шанти.
Незаметно, уже в Истанбуле, минул их двадцатый день рождения. Они не знали точно, в какой день родились, но месяцы, по рассказам матушки и заверению отца знали хорошо. Для Али это был весенний месяц рамадан. А вот Ульмас родился в месяц шавваль, уже летом.
Известия, пришедшие из Афарикента, не обрадовали братьев.
«Во имя Аллаха Милостивого Милосердного!
В любой день, в который бы вы ни станете читать это послание, мир вам обоим, наши драгоценные сыновья.
Мы с великой радостью и некоторым огорчением следим за вашими путешествиями на поприще постижения истины и искусства зодчества. Я сам, ваша матушка, ваши братья, сёстры, племянники и племянницы, а также соседи из махалли,* наши близкие и дальние родственники с искренней радостью узнали о том, что вы совершили хадж в священную Мекку и увидели последнее прибежище пророка нашего Мухаммада.
Пути ваши извилисты и многотрудны.
Вы пишите о новом вашем друге и покровителе, защищающем ваши неокрепшие души и слабые тела на жизненном пути. Мы очень рады, что у вас есть такой друг и старший брат.
Мы рады, что вы не стали задерживаться в Хиндустане, а ваши объяснения этому поступку достоверны и обоснованы. Если нет пользы от пребывания, но идут значительные траты на жизнь, то вам эти страны и люди не нужны.
В нашем городе произошли изменения, правителем теперь у нас не Искандер-султан, благослови его всевышний, а его младший несмышлёный сын Куддус-султан, тринадцатилетний отрок. Но выше него стоит Ахмад-хан, собирающий со всего Мавераннахра тройные налоги.
Безмерное огорчение и горе постигли нас: старшая матушка, наша любимая Зумрад-апа ушла в сады Аллаха. Это злополучное событие произошло в самом начале 958 года хиджры на третий день месяца джумада-аль-уль. Скорбь наша была безмерной. Наша изумрудная звезда ушла из жизни тихо, ласково и спокойно.
Сыновья наши, отсчитайте положенный срок и проведите по старшей матушке соответствующие поминки, как велят Коран и обычаи.
Зураба и Ахмада, ваших младших братьев пора женить, но женить их раньше вас было бы огромным нарушением обычаев. Вы же не можете жениться в чужой стороне без родительского благословения и на иноверках. Надо посоветоваться с муллой, обычай не закон и его можно нарушить. Если вы не вернётесь в течение года, то я женю сына и внука, тем более что невесты найдены. Девушки из хороших семей, послушные, уважительные и привлекательные, с хорошим приданым.
Драгоценные наши сыновья! Ваша матушка точит слёзы, лишь только взгляд её останавливается на вашем месте за дастарханом. Мы все молимся за вас.
Аллах милостив».
Судя по всему, отец не писал многих подробностей из жизни семьи, поскольку перечислять всех братьев, сестёр, племянников и родственников нет никакой возможности. Так до судного дня подробности не иссякнут, полноводной Амударьей будут литься.
Известие о смерти старшей матушки огорчило братьев, но не настолько сильно, как они ожидали. Зумрад-апа болела столько, сколько они себя помнили, и так Всевышний расщедрился сверх меры и дал ей две жизни. Али с Ульмасом помнили Зумрад-апу очень строгой, всегда аккуратно одетой и сладко пахнувшей. Она была как снежная вершина на высокой горе – недосягаемая, холодная и красивая. Ей не нужно было вмешиваться в какие-то семейные споры: один её недовольный взгляд или поджатые губы наводили порядок и утихомиривали всех спорщиков.
Отец говорил, что чем старше становится Зумрад-апа, тем больше она становится похожа на буви Адлию, совсем незнакомую им и давно умершую бабушку их отца.
Братья не стали дожидаться годовщины ухода старшей матушки из жизни, они во время первого же Хаита, предупредили всех знакомых, которых появилось великое множество, и приготовили бухарский плов. Как Али с Ульмасом ни любили плов, турецкий пилав им совсем не нравился. Уж очень он был похож на клейкий хиндустанской рис. Людям, которые пришли помянуть их старшую матушку, бухарский плов понравился, хотя парни не были умелыми ошпазами, такими, как их старшие братья Карим и Саид.
Плов напомнил Али и Ульмасу что вот уже больше двух лет они живут не со своими родными, не в своей семье. У обоих в этом долгом путешествии начали расти бороды. У Али густая каштановая, у Ульмаса жиденькие чёрные волоски еле-еле прикрывали подбородок. Вдали от дома они чуть не погибли, даже голодали. Братья и предположить не могли, что в чужой стороне они никому не нужны. Не нужны их способности и таланты, в чужих странах своих гениев хватает.
Но именно всё это научило их лучше разбираться в людях.
Мужчины, сидя по вечерам за пиалой чая рассказывали хозяину о Хиндустане и понимали, что всё не так просто в этой стране и даже в этом доме.
Они поняли, что маленькое здание, которое начал строить Рустем-паша, самый знаменитый взяточник османской империи, это место его последнего упокоения. Конечно, Дженгиз слова «мзда» не произносил, уж очень дёшево стоила бы его жизнь, обвини он всесильного визиря* в вымогательстве и получении бакшиша.* Но Дженгиз-эфенди рассказал, что Рустем-паша, многомудрый великий государственный деятель, визирь и муж султанской дочери может делать деньги из песка и воздуха.
– Вот скажите мне, уважаемый! – обратился устод к Садхиру как самому старшему из кампании его жильцов. – Скажите мне, вы можете сделать так, чтобы акче,* завёрнутые в ваш пояс ночью занялись интересным делом, а утром их оказалось в два раза больше? Не можете? Правильно, я тоже не могу этого сделать. А вот Рустем-паша может. Он всё может. Он даже может построить себе мавзолей, хотя пока жив и здоров. Ну не совсем здоров, чуточку болен. Его любит его жена, благословенная Мехримах, построившая мечеть в Усюдкаре на берегу Босфора. Да вы её видели. Поистине это одновременно грандиозное и в то же время изящное сооружение.
В этом месте все дружно закивали головами, соглашаясь со старым каменотёсом.
– Вы правы, эфенди! Мы когда жили в караван-сарае, наняли лодку, переправились через Истанбульский пролив в надежде приобщиться к великой красоте, созданной гениальным архитектором. О его работе нам рассказывал наш первый учитель ещё в Бухаре. Нет, сам он с Мимаром Синаном не был знаком, но османский стиль архитектуры знал великолепно. – Ульмасу легко было хвалить мечеть Мехримах, она его ослепила блеском внутренней отделки и запала в душу.
Если Али не верил в легенду о любви Мехримах и Мимара Синана, то его младший брат просто бредил этой ерундой. Как же, несчастная любовь! Возлюбленных разлучили! Когда Али и Садхир посмеивались над ним, Ульмас угрюмо возражал:
– Вы ничего не понимаете в любви! Один такой старый, что из него песок сыплется, а другой не познав любви, пытается рассуждать о ней! Да вы оба недостойны дышать воздухом, которым дышат эти прелестные создания! – все женщины, живущие в доме, раскрыв рты, слушали Ульмаса с благоговением. Он даже крошке Айсун всегда говорил милые, приятные вещи. Женщины, несмотря на возраст, выполняли его незамысловатые просьбы с особенным удовольствием, поскольку благодарностью были душевные, ласковые слова. Таких приятных слов от своих мужей не услышишь…
Мастер, поглаживая круглую седую бородку, продолжил:
– Это строение спроектировал Мимар Синан, придворный архитектор султана Сулеймана, нашего великолепного правителя. Он любит свою единственную дочку от законной жены, и во всём ей потакает. Не буду рассказывать обо всех делах, связанных с великими мира сего, хочу вам посоветовать заняться обтёсыванием камней. Сейчас вы выполняете простую работу – замеси раствор, просей песок, подними камень – но вы двое здоровых, сильных мужчин, и судя по всему, Всевышний вас не обидел разумом! Неужели ваше предназначение быть на побегушках? Хочу сказать, пока не научитесь тесать камень, вы никому не будите нужны. Работа эта тяжёлая для рук и для тела, она вредная от пыли, летящей во время шлифовки и полировки камня, но если вы станете изучать это ремесло, то у вас всегда будут на столе свежие лепёшки и барашек в пилаве. Вы будите уставать и засыпать с куском во рту, но из самана* строят лишь дома жалких бедняков. Или вы хотите до конца жизни лепить кирпичи и гордиться этим? – старик знал, о чём говорил. Его руки с опухшими суставами пальцев и твёрдой кожей на ладонях лучше всяких слов рассказывали о работе каменотёса.
Все эти разговоры проходили в первые две-три недели после того, как они заняли заднюю комнату в доме мастера. Он же объяснил, какие инструменты должны быть у каменотёса и взял их под своё покровительство на стройке. Али с Ульмасом недолго удивлялись приветливости мастера и его вниманию, они поняли, что у мастера есть свой интерес. Его сыновья не пошли по его стопам и стали заниматься торговлей, что для османа было занятием непрестижным, даже неподобающем.
Когда ещё можно было как-то заставить сыновей слушаться, мастеру было не до того, чтобы держать их рядом с собой на ломке камня. Отец жалел несмышлёных мальчишек. Хорошо ещё, что они не стали бездельниками, не побирались и не пробовали запретного.. Они могли бы стать воинами, что было безумно почётным, но опасным занятием. Его сыновья решили стать торговцами. Когда старшему из сыновей Дженгиза, Юзману, не было и четырнадцати лет, он повадился бродить по Капалы-чарши, и младших братьев с собой таскал.
Мальчишки были любопытными и лазили во все щели и дырки, смотрели, где что продают и по какой цене. Потом повадились помогать купцам – поднести товар, завлечь в дукон покупателя, принести хошаф* или шербет,* напоить хозяина чаем, да мало ли работы можно найти для расторопного паренька. А тут целых трое. Юзман, Темель и Онур, пошатавшись некоторое время по разным рядам базара, выбрали для себя лавку, в которой торговал толстый лысый еврей Габриэль.
Темель и Онур были ровесники, им было по одиннадцать лет, они родились от разных матерей. Зачинщиком и подстрекателем, обладающим непререкаемым авторитетом был Юзман. У купца Габриэля было два сына старше двадцать лет, и судя по всему скупец не хотел нанимать мальчика на побегушках, несмотря на то, что работы было много. Поэтому когда он увидел крутящихся вроде бы без дела мальцов, поначалу заподозрил в них мелких воришек. Но воров в Османской империи карали так, что второй раз за чужой пояс было нечем лезть – руку, укравшую деньги или какую вещь, отрубали. Мальчишки исправно зазывали в торговую лавку людей, расхваливали товары детскими чистыми голосками, да так, что любой мужчина или женщина, соблазнялись и заходили в магазин. А там уже без покупки их не выпускал Габриэль, расписывая товары в таких ярких красках, что у человека глаза разбегались.
Когда сыновья принесли в отцу первые заработанные ими деньги, мастер был удивлён и огорчён. Опечален до глубины души. Мало того, что работа ремесленника-каменотёса тоже была не очень почётной, он продолжал надеяться, что его дети, проходившие в школу сыбьян* несколько лет, найдут для себя более достойное занятие, чем его каторжный труд. После успешного окончания начальной школы мастер не поскупился на достойные подарки для всех троих отпрысков
Дженгиз-устод надеялся отправить детей в школу рушдия. Мечтал, что дети выучат таджвид, ильмихаль, ахляк, сарф-ы османи, кираат, краткую историю и географию Османской империи, арифметику, хандасы, хусн-и хатт. Но этого не произошло. Первые акче, полученные от Габриэля, свели мальчишек с ума. И работа зазывалы была намного проще и легче, чем тяжёлая работа каменотёса.
Как все османы, Дженгиз обожал детей и многое им позволял, но не мог согласиться, что его любимые умные мальчики простые зазывалы. Ему пришлось строго поговорить с ними и попытаться заставить отказаться от рысканья по базару, но время воспитания было упущено. Старший Юзман, уважительно выслушав отца и поблагодарив за заботу, с полудня до вечерней молитвы рассказывал отцу о своих планах. О том, что они накопят денег, попросят ссуду у Габриэля, поедут в Бусру, купят там много бархата и других тканей, потом отправятся в Европу. Оттуда привезут венецианское стекло, зеркала, краски, железные замки, которые с огромной прибылью продадут в лавке Габриэля.
Всё, что говорил сын, было осуществимо, но лишь для взрослых мужчин, не для детей. Мастер никак не мог согласиться с тем, что мальчишки день-деньской будут торчать на базаре и срывать свои звонкие детские голоса, обогащая нечестивого еврея. На его возражения сын с какой-то покровительственной ноткой в голосе разъяснил:
– Отец, мы никогда не хотели вас опозорить, но мы не хотим быть каменотёсами. Это очень тяжёлый труд, от него грубеют руки и страдают лёгкие. Мы не завтра и не послезавтра отправимся в Бурсу, мы можем поехать туда, когда накопим нужную сумму. Сейчас, когда мы ещё маленькие, на нас смотрят люди, приходящие за покупками на базар. Но когда мы станем старше, возле нас никто не задержится, ведь неизвестно, какими станут наши голоса. Мы не станем тратить заработанные деньги на игрушки, на ненужные вещи, на сладости и на шербет. Мы будем копить, мы будем все деньги отдавать вам, чтобы они сохранялись. Отец, вы поможете нам стать купцами? – глаза сыновей упрямо смотрели ему в лицо и мастер не мог сказать слово «нет».
– Но вы так малы и совсем не знаете жизни? Кто вас научит правильно торговаться, кто научит выбирать хорошую ткань, кто покажет, где ткани и товары дешевле? Вас просто обманут…
– Отец, мы не сегодня и не завтра отправимся с торговым караваном. Знаете, почему мы выбрали магазин еврея Габриэля? Потому что он самый хитрый торговец на базаре. Хитрее его никого нет. Мы не только кричим и расхваливаем его товар, мы смотрим и слушаем. Темель уже сейчас, закрыв глаза, может на ощупь определить качество товара и место, где соткан шёлк. Онур не открывая глаз, попробует на язык еду и питьё и скажет, из чего сделан шербет, когда заварен чай, и чем кормили барашка до того, как он попал в пилав. Сам я могу по виду человека определить, есть у него деньги или он лишь притворяется богачом! – старый мастер не поверил. Но проверил и вынужден был согласиться: мальчишки всерьёз решили стать купцами.
У многих народов ремесло купца и менялы было уважаемым занятием. Лишь у осман почётное занятие— война. И неважно, какой ты мастер, важно то, что ты за полчаса можешь содрать с живого человека кожу так, чтобы он не сразу умер от боли, а страдал долгие часы… Устод понимал, что дети хотят нового, и его радовало хотя бы то, что они не мечтают, не закатывают глаза в предчувствии будущего богатства, а предпринимают серьёзные шаги для достижения цели.
После этого Дженгиз начал приглядываться к окружающим шагирдам: кто-то станет его учеником? За всю свою жизнь он ни с кем не поделился своим мастерством, хотя был одним из лучших каменотёсов Истанбула. Не зря сам Синан скупо хвалил его работу, поглаживая чуткой рукой блестящую поверхность отполированного камня. Дженгизу было уже пятьдесят четыре года, а последователей у него не было. Умрёт мастер, сыновья продадут его инструмент незнакомым и незнающим рохлям. Умрёт неработающий, заброшенный инструмент. А будет ученик, тогда и мастер продолжит жить в камне, созданном его инструментом.
Когда он увидел трёх мужчин, таких разных, он был удивлён. Один из них, почти его ровесник, страшный своим обгорелым изуродованным лицом, но прекрасным мелодичным голосом, был явно не мусульманин. Двое других моложе. Но тоже разные. Высокий парень, красивый, видный, с ладной каштановой бородкой, одет в нелепый халат. Так одевались мусульмане Маверанахра. Неужели оттуда притащились? А зачем?
Третий поразил Дженгиза приземистой фигурой и раскосыми глазами. Говорили парни на самаркандском диалекте, вполне понятном османам. С третьим мужчиной молодые парни разговаривали на незнакомом языке, впоследствии мастер узнал, что этот язык называется пенджаби, на нём говорят в Лахоре, провинции Хиндустана.
Они общались с Метин-ага довольно смело, видимо решили, что это незначительная постройка и ничтожный зодчий, поэтому не стеснялись и не боялись. Потом вытащили из коврового хурджуна свитки. Когда старый мастер подошёл к ним, и сунул свой любопытный нос в разрисованный лист бумаги. Он тогда подумал, что даже Синан так рисовать не умеет. Но ничего не сказал. Не его это дело.
Парней взяли на работу, а вот пожилой иноземец на стройке работать не собирался, он оказался певцом. И каким певцом! Уродливый бродяга имел сладкий голос, слаще пахлавы* и ароматнейшего шербета!
Метин-эфенди решил посмотреть, что парни могут, и приставил к ним Дженгиза, потому что мастер в этот миг оказался поблизости. Через три дня вся пришлая кампания уже поселилась в его доме. И тут мастер понял – это Всевышний толкнул его встать рядом и заглянуть в рисунки, теперь у него будут ученики и сейчас ему есть кому передать не только своё мастерство, но и свои инструменты! Конечно, не даром.
Приезжие вели себя скромно, деньги почём зря не тратили, были уважительные и приветливые. Ещё его очень удивило то, как женщины относились к толстенькому неказистому Ульмасу. У всех, начиная с его старой матери Айшель-ханум и заканчивая единственной дочкой Юзмана, имя Ульмаса не сходило с языка. Они все превозносили его достоинства, а невестка Алтын начала незаметно подкладывать самые вкусные кусочки еды не мужу, а Ульмасу.
Приглядевшись и прислушавшись, что говорит Ульмас и как он молчит, мастер понял, что многого за годы своей жизни не понимал: все женщины млели и таяли от вроде бы простых слов молодого каменотёса. Он, со своим старым другом, быстро нашли себе свободных вдовушек и тешили блуд далеко от дома старого мастера. Али, второй молодой мужчина, был весь в ремесле. В свободное время разговаривал с мастером, выясняя особенности разных видов камня. На женщин смотрел равнодушно и похвалы направо и налево не раскидывал, что при его красоте и привлекательности было бы чревато неприятными последствиями.
Луну спустя, после появления путешественников в просторном доме Дженгиза, Метин-ага решил отправить несколько повозок за мрамором и камнем в Мармару Эргелиси, что находилась на берегу Мраморного моря в двадцати фарсагах от строящегося мавзолея. Старшим он назначил мастера Дженгиза, и на каждую повозку кроме возницы велел посадить по два ремесленника.
Старый каменотёс развёл братьев по разным повозкам, сам взгромоздился на переднюю и четыре дня трясся вместе со всеми по ухабистой дороге. Но повозки были не пустые, Метин-ага решил переправить в прибрежный городок инструменты для каменотёсов. Это были кирки, буры, разного вида кувалды, закольники, шпунты, троянки, скрепеля. Самые большие кувалды после десяти-пятнадцати взмахов оттягивали руку, увесистые были, не меньше батмана.
За то время, что молодые мужчины проработали на строительстве, они научились махать кувалдами, работать зубилами и скрепелями. Али попробовал работать попеременно обеими руками, перекладывая кувалду из правой руки в левую и обратно. Всевышний запрещает многие вещи делать левой рукой, она считается грязной, но кувалда тоже не сверкает чистотой, а махать одной рукой, с зажатой в ней кувалдой, целый световой день, уж очень тяжело.
Когда братья начали работать у мастера Санджара в Афарикенте, тот обломал об их спины кучу хворостин, и его суковатая палка тоже не отдыхала, устод вдалбливал в их головы – работать можно лишь правой рукой! Ну кто это сказал? В Коране об этом ничего нет, братья хоть и не сдавали экзамены на звание кари,* священную книгу знали почти наизусть. Про кувалды и мастерки там ничего не написано. Мастер Уткир* замечания не делал, разрешал работать то левой, то правой рукой.
Дженгиз-эфенди не обращал внимания на то, какой рукой братья работают, но заметил, что обе руки у молодых мужчин работают одинаково хорошо. И пожалел, что в своё время не придумал такого способа. Сейчас его правая рука почти бездействовала, поднять что-то тяжелее двух батманов этой рукой он не мог. Рука начинала ныть в локте, боль отдавалась в плечо и запястье.
А эти хитрецы поняли, что можно изуродовать руки, и начали менять их. Мастер не заметил огрехов, они так старались и ловили каждое его слово, что наказания, часто применяемые для острастки лентяев, ни разу не коснулись его подопечных.
Дорога проходила берегом Мраморного моря, повозки передвигались по каменистой колее среди обильной низкорослой зелени. Кустарники были густыми и многоликими. Разобрать, где заканчивается одно растение и начинается другое, было невозможно. Растительность постепенно наползала на горы и становилась более высокой и яркой. Выше по склону в горах разглядеть отдельные деревья было трудно, они сливались в сине-зелёное марево, где плавно смешивались с далёким горизонтом.
С другой стороны дороги было море. Оно было тёплое. Братья соскучились по купанию и каждый вечер залезали в ласковую солёную воду. Они хорошо знали по рассказам бобо Одыла, что вода в морях солёная, но она оказалась не просто солёной. Вода была горьковатой, с привкусом какой-то гадости. Она щипала язык и оставляла во рту неприятную горчинку.
– Ульмас, а ты не хочешь попробовать, какая на вкус морская вода? – на первом же привале спросил Али брата, осторожно лизнув воду из горсти. Шутка удалась.
Ульмас, сложив ладони ковшиком, со всей дури хлебнул горько-солёную мерзопакость, закашлялся, начал отплёвываться и брызгать в брата водой.
Остальные погонщики не спешили лезть в воду. Они скромненько ждали на берегу, когда братья накупаются и вылезут на берег. Но те не спешили закончить долгожданное полное омовение и принялись плавать наперегонки довольно далеко от берега. Али удалось обогнать брата, руки у него были длиннее и загребали воду слово лопасти чигиря.* Ульмас хорошо держался на воде, но отставал. Погонщики на берегу заспорили – кто кого обгонит. Ставки были на Али, но Ульмас ухитрился и приплыл к берегу первым, опередив брата буквально на последних кари.
В Хиндустане они не рисковали залезать в речную воду: братья видели, что именно в реку сбрасывают пепел от сожжённых тел умерших. Иногда у родственников не хватало денег на приличный погребальный костёр и в реке плавали обугленные �