Проколы Дундука Вилсона

Дундук завоёвывает Себе Имя

Говорите правду или козыряйте, но поймите суть.

– Календарь Дундука Вилсона.

Действие этой хроники происходит в городке Доусонз-Лэндинг, на миссурийском берегу Миссисипи, на половине примерно дня пути на пароходе, ниже Сент-Луиса. В 1830 году это было уютное местечко, состоящее из скромных одно – и двухэтажных каркасных домиков, побеленные фасады которых были почти скрыты от посторонних глаз вьющимися зарослями роз, жимолости и ипомеи. Перед каждым из этих симпатичных домиков был разбит сад, огороженный белой изгородью, с роскошными мальвами, бархатцами, лапчаткой, королевскими перьями и другими старомодными цветами, в изобилии произраставшими внутри; в то время как на подоконниках домов стояли деревянные ящики с растениями типа моховой розы и терракотовые горшки, в которых росла всегдашняягерань, чьи ярко-красные соцветия подчеркивали преобладающий палевый оттенок увитого розами фасада дома, подобно мгновенной вспышке пламени. Когда на карнизе, за пределами этих горшков и ящиков, оставалось место для кошки, она и впрямь в солнечную погоду лежала там, как будто выдутая нашим воображением, вытянувшись во весь рост, спящая и блаженно-дремлющая в сладкой истоме, подставив Солнцу пушистый живот и застенчиво прикрывая лапой нос. Тогда этот дом был достроен, и его архитектурные совершенства и мирный дух были явлены миру с помощью этого символа, свидетельство которого мной подтверждено абсолютно. Дом без кошки – точнее без хорошо откормленной, обласканной и должным образом почитаемой кошки – возможно, и является идеальным домом, но как он может теперь подтвердить свой титул Дланедержителя Вселенной?

Вдоль всей улицы, с обеих сторон, по краям кирпичных тротуаров, как вы уже поняли, росли акации, стволы которых были защищены деревянными ограждениями, и они давали тень летом и сладкий аромат весной, когда распускались почки. Главная улица, расположенная в одном квартале от реки и идущая параллельно ей, была единственной деловой улицей. Она была длиной в шесть кварталов, и в каждом квартале два или три кирпичных магазина высотой в три этажа возвышались над рядами небольших каркасных лавчонок. Раскачивающиеся вывески скрипели на ветру по всей длине улицы. Полосатый столб, который символизирует гордую и древнюю знать вдоль окаймленных дворцами каналов Венеции, на самом деле обозначал всего лишь скромную парикмахерскую на главной улице Доусонз-Лэндинга. На главном углу стоял высокий некрашеный столб, сверху донизу увитый оловянными кастрюлями, сковородками и чашками, – громогласное извещение главного жестянщика всему миру (когда дул ветер) о том, что его лавка на этом углу открыта для торговли. Берега деревушки Пристань Доусона омывали прозрачные воды великой реки. Её плотное тело упорно карабкалось вверх по пологому склону, а окраина рассыпалась бисером всё более редких и всё более бедных домишек, одиноко разбросанных у подножия холмов. Холмы, покрытые лесами от подножия до вершин, поднимались высоко, беря город в строгое полукольцо.

Пароходы сновали по реке взад и вперёд примерно каждый час. Лайнеры, принадлежащие к линиям малый Каир и малый Мемфис, делали остановку регулярно, другие останавливались на 20 рейсов; лайнеры большого Орлеана останавливались только для того, чтобы поприветствовать пассажиров или вывалить груз на пристань, то же самое относилось и к большой флотилии «транзитных пассажиров». Эти последние попадали сюда из дюжины рек – Иллинойса, Миссури, Верхней Миссисипи, Огайо, Мононгахелы, Теннесси, Ред-Ривер, Уайт-Ривер и так далее. Суда достигали всех уголков Миссисипи и были обеспечены всеми мыслимыми удобствами и предметами первой необходимости, какие только могли понадобиться жителям штата Миссисипи, от ледяных водопадов Святого Антония в девяти климатических зонах до жаркого Нового Орлеана. Доусонс-Лэндинг был рабовладельческим городом, за которым располагались богатые плантации зерна и свинины, пестуемые рабами. Город был сонный, довольно уютный и производил впечатление крайнего довольства жизнью. Ему было лет пятьдесят, и рос он крайне медленно – слишком медленно, чтобы это, на самом деле, было заметно одному поколению, но все же рос.

Главным аборигеном Йорка был Лестер Дрисколл, судья окружного суда, ему к тому времени было около сорока лет. Он очень гордился своими виргинскими предками и в своем гостеприимстве, а также в своих довольно официальных и, надо признать, величественных манерах всецело поддерживал местные традиции. Он был добрым, справедливым и великодушным человеком. Быть джентльменом – джентльменом без единого пятнышка – было его единственной религией, и он всегда был верен ей. Его уважало и любило всё общество. Он был состоятельным человеком и постепенно всё более увеличивал свое состояние. Они с женой были почти счастливы, но не совсем, потому что у них не было детей. С годами тоска по сокровищу в виде ребёнка становилась всё сильнее и сильнее, но благословение божье так и не пришло – и никогда не должно было прийти, с чего бы? С этой парой жила овдовевшая сестра судьи, миссис Рэйчел Пратт, и она тоже была бездетной – бездетной, и по этой причине тоже горевала безутешно. Женщины эти были нормальными, обычными людьми, они выполняли свой долг и получали награду в виде чистой совести и одобрения общества. Они были пресвитерианами, а судья – вольнодумцем. Такая история!

Пембрук Говард, юрист и холостяк, в возрасте около сорока лет, был ещё одним старым виргинским вельможей, происходившим из знатной семьи. Он был прекрасным, храбрым, представительным по виду и чрезвычайно властным человеком, истинным джентльменом в соответствии с самыми строгими требованиями законов Вирджинии, преданным пресвитерианином, знатоком «кодекса» и человеком, всегда готовым, если чей-то поступок или слово показались предосудительными, сразу же вежливо вызвать вас на дуэль или самому принять вызов, и потом разъяснить вам с помощью любого оружия, которое вы, возможно, предпочтете, – от шила брадобрея до крупнокалиберной артиллерии, что вы в последний раз в жизни были неправы.

Он пользовался большой популярностью в народе и был самым близким другом судьи. Затем был полковник Сесил Берли Эссекс, еще один член ФБР внушительного калибра – однако к нему у нас нет никаких претензий, поскольку у него не обнаруживается почти никаких поводов принять участие в нашем повествовании.

Перси Нортумберленд Дрисколл, брат судьи, который был моложе его лет на пять, был женат, и ввыводке у него были была целая орда детей, кучковавшаяся вокруг домашнего очага; но их поразили корь, круп и скарлатина, и это дало доктору шанс масштабно применить свои эффективные допотопные методы, и так как хозяин не препятствовал ему, и не стал возражать современным методам медицины, его колыбельки быстро опустели и остыли.

Он был преуспевающий человек, чей талант выражался в способности к биржевым спекуляциям, и его состояние росло, как на дрожжах.

Не прошло и недели, как миссис Перси Дрисколл скончалась. Рокси ничего не оставалось, как взять мальчиков на попечение. Дозволениие воспитывать молодую поросль по своему усмотрению было абсолютным, чем она и вопользовалась, ибо мистер Дрисколл, канувшись в бурном и непредсказуемом океане биржевых спекуляций, от подобных забот устранился вовсе.

Это был счастливый месяц, когда Пристань Доусона обогатилась ещё одним уникальным персонажем.

Это был некий Дэвид Вилсон, молодой переселенец из Шотландии. Он происходил из центральных областей штата Нью-Йорк и попал на

Пристань Доусона в поисках счастья. На вид ему было лет двадцать пять, недавно он окончил колледж и обладал познаниям, почерпнутыми из курса юристпруденции одного из замшелых университетов восточных штатов.

О нём можно было сказать, что в детстве это был замкнутый и крайне застенчивый подросток-интроверт, витающий в недостижимых мечтах и увлечённый своими фантазиями, погружённый в фантастические романы до той степени, чтобы улететь с Земли и поселиться на Марсе, среди добрых, как священные коровы, Марсиан. Сейчас же это был довольно нескладный и некрасивый, рыжий парень с лицом, усеянном веснушками, как цветочный луг увеян репьями, над которым сияли две планеты его голубых, всегда лучистых глаз, всегда поглядывавших сверху вниз открыто и приветно, лишь порой разражаясь потоками добродушного лучистого, солнечного лукавства. Не изрыгни он из уст какое-то мелкое, неудачное замечание, его карьера в Доусоне была бы потрясающе обеспеченной. Но он прокололся в самом начале пути и изрыгнул неудачную фразу в первый же день своего появления в Доусоне, и это был роковой водораздел его жизни.

Дело, надо сказать, обстояло так…

В первый же день, когда он стоял с кем-то из жителей на улице, которые сразу же возжелали познакомиться с приезжим, позади забора какой-то пёс стал лаять, брехать и рваться, показывая свой скверный нрав, и словно в забытьи, Вилсон прошептал:

– О, как мне хотелось бы, чтобы половина этого пса была моя!

– Зачем? – осведомился кто-то из толпы.

– Тогда свою половину я мог бы спокойно убить!

– Убить?

Куча собеседников Вилсона мгновенно смолкла и уставилась на него, одни с озорным любопытством, другие с растущим испугом, третьи с презрением. И посколько никаких пояснений своей позиции от Вилсона не последовало, а кругозор аборигенов Доусона не позволял слишком широкого мировоззрения, они, не отыскав ключа к его шутке и не понимая источника подобного перла, попятились, отвернулись и шарахнули от него в разные стороны, как испуганные тараканы от засохшего бутерброда, а потом, как капли ртути, собрались на соседней улице и принялись перемывать косточки странноватому пришлецу.

Здесь Первый житель открыл рот и сказал:

– Это что за фуфутырь такой? Кажись, он дурак?

– Лучше и не скажешь! Дурак, как есть! – подтвердил Второй, вытирая лоб щепкой.

Третий помолча, стал тужиться, налился кровью и наконец вставил своё веское слово:

– Он сказал, что хотел бы иметь половину собаки, идиот! Что, по его мнению, стало бы со второй половиной, если бы он убил свою половину? Он думает, это легко – получить половину от собаки? Как ты думаешь, он думал, что она выживет?

– Дурак, он и есть дурак по определению! – донёсся голос откуда-то издалека, – Но досель на Притани Доусона, лопни мои глаза, мне дураков видывать не приходилось! Тут до сего дня обретались только крепкие умом парни! Столпы Ершалаима! Видать, Господь всё же послал нам испытание!

– Ну, он, должно быть, так и думал, если только он не самый большой дурак на свете; потому что, если бы он так не думал, он бы захотел завладеть всей собакой целиком, зная, что, если он убьет свою половину, а другая половина умрёт, он всё равно будет нести ответственность за эту половину, как будто он убил эту половину вместо своей собственной или целой собаки… Вам так не кажется, джентльмены? – разродился тирадой Пятый всезнайка.

– Поешь скоромного, сынок, Бог простит! Я бы и четверти такому не отпустил бы!

– Да, это так. Если бы он владел одной половиной общей собаки, это было бы так; если бы он владел одним концом собаки, а другой конец принадлежал другому человеку, это было бы точно так же, ыконце концов права собственности никто не отменял, особенно в первом случае, потому что, если вы убиваете одну половину общей собаки, это не так, любой мужчина может сказать, чья это была половина, но если бы ему принадлежал один конец собаки, и своя половина, возможно, он смог бы убить свой конец и…

– Свою половину?

– Нет, он тоже не смог бы; он не смог бы и не нёс бы ответственности, если бы другой человек умер, что было бы неизбежно. По-моему, этот человек не в своём уме! Как вы думаете?

– По-моему, у него нет никакого ума! Как пить дать, нет! Умопомрачительный тип! Дожили мы!

Намба Сри сказал:

– Ну, в любом случае, он Дундук! Сомнений нет!

– Вот кто он такой, – сказал Намба Фо, – он просто болван набитый, едва ли в округе найдётся болван болванистей, чем этот болван!

– Да, сэр, он полный дурак, вот как я его выставил! – сказал Намба Файф, – Любой может думать по-другому, если хочет, пусть думает, как хочет, но таковы мои чувства! Лопни мои глаза, если я ошибся в нём! Дурень, каких мало! Должно быть, моряк!

– Я с вами полностью согласен, джентльмены! – сказал Намба Сыкс, -Полностью согласен с вами! Совершеннейший классический тупомордый осёл! Иа! Иа! Да, господа, не будет никаким преувеличением, если сказать полнее, что перед нами полный ослоумный, тупорылый идиот, Дундук и болван! Он даже не пытался оправдаться, сказав, что это была просто шутка! Идиот! Если я ошибаюсь, плюньте все мне на голову! Есть такие? Тогда, если я ошибаюсь, я – скверный судья и готов снять свою сутану к чёртовой матери! Будь я проклят, если я неправильно сказал про этого отпетого Дундука!

Судьба Вилсона была решена. Как же называть тупицу, как не дундуком в Доусоне? И Вилсона прозвали именно так.

Об этом инциденте рассказали всему городу, и все серьёзно обсуждали его. Через неделю он лишился своего имени, и его место занял мистер Дундук

Со временем кличка приглянулась всем, понравилась и прочно закрепилось за ним, и так оно и осталось. Тот вердикт, вынесенный в первый день, выставил его дураком, и он не смог ни отменить его, ни даже изменить. Вскоре это прозвище перестало нести в себе какой-либо оскорбительный оттенок, стало обычным и оставалось таковым в течение долгих двадцати лет.

Дрисколл щадит Своих рабов

Адам был всего лишь человеком – этим все объясняется. Он хотел яблоко не ради самого яблока, а только потому, что это было запрещено. Ошибка была в том, что мы не запретили змею, тогда он бы съел змею.

– Календарь Дундука Вилсона.

У Дундука Вилсона денег было в обрез, хотя когда он приехал, то купил небольшой домик на западной окраине города. Между ним и домом судьи Дрисколла был только заросший травой двор, разделенный посередине высоким забором. Он снял небольшую контору в городе и повесил на ней жестяную вывеску со следующими словами:

«Дэвид Вилсон

АДВОКАТ И ЮРИСКОНСУЛЬТ

ЗЕМЛЕМЕРИЕ, ПЕРЕДАЧА СОБСТВЕННОСТИ и т. д.»

Но его убийственное замечание в самом истоке карьеры лишило его шанса – по крайней мере, в сфере юриспруденции. Клиенты не пришли. Через некоторое время он снял свою вывеску и повесил её на своем собственном доме, убрав из неё малейшие упоминания о юриспруденции. Теперь он предлагал свои услуги в качестве землемера и опытного бухгалтера. Время от времени ему приходилось выполнять работы по межеванию участков, и время от времени какой-нибудь торговец заставлял его приводить в порядок свои бухгалтерские книги. С шотландским терпением и отвагой он решил сохранить свою репутацию и все же пробиться в юридическую сферу. Бедняга, он не мог предвидеть, что на это у него уйдет так много времени. У него было в избытке свободного времени, но оно никогда не тяготило его, поскольку он интересовался всем новым, что рождалось во вселенной идей, изучал это и экспериментировал с этим у себя дома. Одним из его любимых увлечений была хиромантия. Другую привязанность он хранил в тайне и никому не объяснил, для чего это делалось, а просто сказал, что это было развлечение. На самом деле он обнаружил, что его причуды укрепляют его репутацию болвана; поэтому он стал осторожнее распространяться о них. Причуда без названия была связана с коллекционированием отпечатков пальцев аборигенов…

В его коллекции уже набралось целых 29 человек. В кармане пиджака он носил небольшую коробочку с углублениями, а в углублениях – полоски стекла длиной пять дюймов и шириной три дюйма. Вдоль нижнего края каждой полоски был приклеен листок белой бумаги. Он просил людей провести руками по волосам (таким образом, собирая на них тонкий слой натурального масла), а затем сделать отметку большим пальцем на стеклянной полоске, после чего оставить отметку подушечками каждого пальца по очереди. Под этим рядом едва заметных жирных отпечатков он делал запись на полоске белой бумаги – вот так: Джон Смит, правая рука – и добавлял день месяца и год, затем перенесил левую руку Смита на другую стеклянную полоску, добавлял имя, дату и слова «левая рука». Следом полоски быстро возвращались в коробку с желобками и занимали свое законное место среди того, что Вилсон называл «Записями». Он часто изучал свои записи, смакуя их с всепоглощающим интересом до глубокой ночи; но то, что он там находил, если он вообще что – то находил, – он никому не рассказывал. Иногда он копировал на бумаге сложный и изящный узор, оставленный подушечкой пальца, а затем значительно увеличивал его с помощью пантографа, чтобы с легкостью и удобством изучать переплетение изогнутых линий.

Однажды в знойный летний полдень – это было первого июля 1830 года – он сидел за работой над пачкой запутанных бухгалтерских книг в своём рабочем кабинете, окна которой выходили на запад, на пустыри, когда его отвлек разговор снаружи. Все это сопровождалось криками, что свидетельствовало о том, что люди, участвовавшие в этом, не были слишком близки друг к другу:

– Скажи, Рокси, как поживает твой малыш?

Это было слышно издалека.

– Отлично, как у тебя дела, Джаспер?

Этот крик раздался совсем рядом.

– О, я в порядке, мне не на что жаловаться. Я собираюсь поухаживать за тобой, детка, Рокси! Надеюсь, ты не против?

– Ах ты, черный грязный котяра! Да – да – да! -обхохатывваясь на ходу, кричала Рокси, – У меня есть дела поважнее, чем общаться с такими же чёрными ниггерами, как ты! Нэнси, старая мисс Купер, уже дала тебе варежку?

Очередной взрыв беззаботного смеха сопроводил очередную выходкой Рокси.

Чёрт бы тебя побрал, Рокси! Да ты просто ревнуешь, Рокси, вот в чем дело, потаскушка ты этакая! Наконец-то я тебя поймал!

– Да уж, поймал! Куда тебе, старому?

– Раскусил тебя!

– О, да, ты меня раскусил, не так ли? Господи, если в тебе проснется самомнение, Джаспер, это может тебя прикончить! Если бы ты остался со мной, я бы продала

тебя вниз по реке, чтобы ты поскорее убрался! В первый раз, когда я встречусь с твоим хозяином, точно расскажу ему об этом.

Эта праздная и бесцельная болтовня продолжалась и продолжалась, обе стороны наслаждались дружеским поединком, и каждый был вполне удовлетворён своей долей остроумия и шутками, которым они обменивались – они считали это остроумием. Вилсон подошёл к окну, чтобы понаблюдать за сражающимися; он не мог работать, пока они продолжали болтать. На пустыре Джаспер, молодой, угольно-чёрный и великолепного телосложения, сидел на тачке под палящим солнцем – предположительно, за работой, хотя на самом деле он всего лишь готовился к ней, отдохнув часок перед началом. Перед крыльцом Вилсона стояла Рокси с детской коляской ручной работы, в которой сидели двое её подопечных – по одному с каждого конца и лицом друг к другу. Судя по манере речи Рокси, посторонний мог бы предположить, что она чернокожая, но это было не так. Только одна шестнадцатая часть её тела была черной, эта шестнадцатая часть была совершенно незаметна. Она обладала величественной фигурой, её позы были внушительны и статны, а жесты отличались благородством и величавой грацией. У неё был очень светлый цвет лица, на щеках играл румянец, свидетельствующий о крепком здоровье, лицо было полно характерной силы и выразительности, глаза карие и живые, и у неё была густая копна прекрасных мягких волос, которые тоже были каштановыми, но этого не было заметно, потому что её голова была обвязана клетчатым носовым платком, под которым были спрятаны волосы. У неё было стройное, умное и миловидное, даже, можно сказать, красивое лицо. Она держалась непринужденно и независимо, в особенности, когда шустрила в своей касте – и при этом держалась надменно и «нахально»; но, конечно, она была достаточно кроткой и смиренной в обществе белых людей. По сути, Рокси была такой же белой, как и все остальные, но та шестнадцатая часть её тела, которая оставалась чёрной, перевесила остальные пятнадцать частей и сделала её негритянкой. Она была рабыней, и поэтому её можно было продать. Её ребенок был на тридцатую часть белым, и, естесственно, он тоже был рабом, а по закону и обычаю – считался негром. У него были голубые глаза и льняные кудри, как у его белого товарища, но даже отец белого ребёнка мог отличить детей друг от друга – хотя и мало общался с ними – по их одежде: на белом ребёнке был мягкий муслин с оборками и коралловое ожерелье, а на другом – простая грубая рубашка, льняная рубашка, едва доходившая до колен, и никаких украшений. Белого ребёнка звали Томас Беккет Дрисколл, второго звали Камердинер, или Valet de Chambre, без фамилии – рабы не имели такой привилегии. Роксана где-то слышала это словосочетание, его прекрасное звучание понравилось ей, и, поскольку она предположила, что это имя, она назвала им своего любимца.

Вскоре оно, конечно, сократилось до «Чемберс». Вилсон знал Рокси в лицо, и когда состязание в остроумии подошло к концу, он вышел на улицу, чтобы записать пару новых пластинок для своей коллекции.

Джаспер, заметив, что за его досугом наблюдают сразу же энергично принялся за работу. Вилсон осмотрел детей и спросил:

– Сколько им лет, Рокси?

– Они почти одногодки, сэр, пять месяцев. Родились в начале февраля.

– Они симпатичные малыши. Один из них такой же красивый, как и другой. А похожи как!

Довольная улыбка обнажила белые зубы девушки, и она сказала:

– Благослови вас господь, мистер Вилсон, очень мило с вашей стороны сказать это, может, кто-то из них и не ниггер! Отличный негритенок, как я всегда говорю, но это, конечно, значит, что он мой!

– Как ты их различаешь, Рокси, если на них совсем нет одежды?

Рокси рассмеялась смехом, соответствующим её росту, и сказала:

– О, я бы могла рассказать им кое-что, мистер Вилсон, но держу пари, что Масса Перси не смог бы нипочём, даже если бы весь исстарался!

Вилсон немного поболтал с ними и вскоре получил отпечатки пальцев Рокси для своей коллекции – правой и левой руки – на двух своих стеклянных полосках; затем надписал и датировал их, а также взял «записи» обоих детей, также надписал и датировал их. Два месяца спустя, 3 сентября, он снова взял эти три отпечатка пальцев. В детстве ему нравилось делать «серию», две или три «пробы» с интервалом в несколько лет, за которыми следовали другие с интервалом в несколько лет.

На следующий день, то есть 4 сентября, произошло событие, которое произвело на Роксану глубокое впечатление. Мистер Дрисколл недосчитался ещё одной небольшой суммы денег, что означает, что это не было чем-то новым, но случалось и раньше. По правде говоря, такое случалось уже трижды.

Терпение Дрисколла лопнуло. Он был довольно гуманным человеком по отношению к рабам и другим животным; он был чрезвычайно гуманным человеком по отношению к заблудшим представителям своей расы. Он терпеть не мог воровства, и было ясно, что в его доме завелся вор. Вором обязательно должен был быть один из его негров. Необходимо было принять решительные меры. Он позвал своих слуг. Помимо Рокси, их было трое: мужчина, женщина и мальчик двенадцати лет. Они не были родственниками. Мистер Дрисколл сказал:: «Вас всех предупреждали раньше. Это ни к чему хорошему не привело. На этот раз я преподам вам урок. Я продам вора. Кто из вас виновен?»

Они все содрогнулись от этой угрозы, потому что здесь у них был хороший дом, а новый, скорее всего, был бы переменой к худшему. Отказ был всеобщим. Никто ничего не украл – во всяком случае, денег – немного сахара, или пирога, или мёда, или чего-нибудь в этом роде, чего «Масса Перси не пожалела бы», но не денег – ни цента денег. Они были красноречивы в своих протестах, но мистера Дрисколла они не тронули. Он ответил каждому по очереди суровым «Назовите вора!». Правда заключалась в том, что виновны были все, кроме Роксаны; она подозревала, что виновны другие, но не знала, что это так. Она с ужасом подумала, насколько близка была к тому, чтобы оказаться виновной; она была спасена в самый последний момент благодаря времяпровождению в методистской церкви для цветных за две недели до этого, и в это время и в этом месте она «обрела веру». Буквально на следующий день после этого приятного события, когда она еще не привыкла к перемене стиля и гордилась своим безупречным состоянием полного опорожнения от грехов, её хозяин оставил пару долларов лежать незащищенными на своем столе, и она случайно столкнулась с этим искушением, когда протирала всё тряпкой для пыли. Некоторое время она смотрела на деньги с нарастающим негодованием, а затем выпалила:

– Папа небесный, чёрт подери, ты не мог отложить это проклятое пробуждение до завтра?

Затем она накрыла искусителя книгой, и этот бонус достался другому члену кухонного кабинета. Она принесла эту жертву в соответствии с религиозным этикетом; как вещь, необходимая в данный момент, но ни в коем случае не превращаемая в прецедент; нет, неделя-другая поумерила бы её набожность, затем она снова стала бы разумной, и следующие два доллара остались бы ни с чем, она найдёт утешителя – и сможет дать этому утешителю имя. Она была плохой? Была ли она хуже, хуже, чем её самые худшие соплеменники?

Нет. В битве за жизнь никто из них не мог и подумать о справедливости, и они не считали грехом воспользоваться военным преимуществом перед врагом – разумеется, только в малой степени; в малой степени, но не в главном.

При первой возможности они воровали из кладовой провизию: или медный наперсток, или кусочек воска, или наждачный лист, или пачку иголок, или серебряную ложку, или долларовую банкноту, или мелкие предметы одежды, или любое другое имущество, не представляющее особой ценности; и они были настолько далеки от того, чтобы считать подобные акции греховными, что ходили в церковь и кричали и молились громче всех и искреннее всех, при этом держа добычу в карманах. Коптильню на ферме приходилось запирать на крепкий висячий замок, потому что даже сам чернокожий дьякон не мог устоять перед ликом копчёного окрока или шматом ветчины, когда Провидение показывало ему во сне или иным образом, что такая вещь одинока и нуждается в чьей-то любви. Но когда перед ним висела сотня ароматных окороков,, дьякон не стал бы брать сразу два – то есть два одной и той же ночью. Морозными ночами гуманный охотник-негр согревал конец доски и подкладывал её под холодные лапки кур, сидевших на дереве; сонная курица забиралась на удобную доску, тихо кудахча в знак благодарности, и охотник запихивал её в свою сумку, а затем и в желудок, совершенно уверенный в том, что, забирая эту безделицу у человека, который ежедневно лишал его бесценного сокровища – его свободы на 39 лет, – он не совершал никакого греха, который Бог мог бы припомнить ему в Последний Великий день.

– Назовите имя вора!

Мистер Дрисколл повторял это уже в четвертый раз, и всегда все тем же суровым тоном. И теперь он добавлял слова ужасного значения:

– Я даю вам одну минуту», – он достал свои часы. – Если по истечении этого срока вы не признаетесь, я не только продам вас всех четверых, но и… я продам вас вниз по реке!

Это было равносильно тому, чтобы обречь их на путешествие в ад! Ни один негр из Миссури не сомневался в этом. Рокси пошатнулась, и краска отхлынула от её лица; остальные упали на колени, как будто в них стреляли; слезы хлынули из их глаз, они умоляюще подняли руки, и три ответа прозвучали в одно мгновение:

– Я сделал это!

– Я, это сделал!

– Это сделал я! Помилуй, мастер! Господи, помилуй нас, черномазых!»

– Очень хорошо, – сказал хозяин, доставая свои часы. – Я продам тебя здесь, хотя ты этого и не заслуживаешь. Тебя следовало бы продать вниз по реке!

Преступники в порыве благодарности пали ниц и целовали ему ноги, заявляя, что никогда не забудут его доброты и не перестанут молиться за него, пока живы. Они были искренни, ибо, подобно богу, он простер свою могучую длань и закрыл перед ними врата ада. Он и сам понимал, что совершил благородный и великодушный поступок, и в глубине души был очень доволен своим великодушием; и в ту ночь он записал этот инцидент в своем дневнике, чтобы его сын мог прочитать его спустя годы и, таким образом, сам подвигнуться на добрые и гуманные поступки.

Рокси хитрит

Тот, кто прожил достаточно долго, чтобы понять, что такое жизнь, знает, как глубоко мы обязаны Адаму, первому великому благодетелю нашей расы. Он принес в мир смерть.

– Календарь Дундука Вилсона.

Перси Дрисколл пррекрасно поспал в ту ночь, когда спас своих домашних от гибели в реке, но Рокси не сомкнула глаз. Ею овладел глубокий ужас. Её ребёнок мог вырасти и быть продан вниз по реке! Эта мысль повергла её в ужас. Если она на мгновение задремывала и теряла самообладание, то в следующее мгновение вскакивала на ноги и летела к колыбели своего ребенка, чтобы посмотреть, там ли он ещё. Тогда она прижимала его к своему сердцу и изливала на него свою любовь в неистовых поцелуях, стонала, плакала и приговаривала:

– Они этого не сделают, о, они этого не сделают! – Уж лучше твоя мамочка тебя сейчас убьетсама!

Однажды, когда она укладывала его обратно в колыбельку, другой ребёнок заворочался во сне и привлёк её внимание. Она подошла и долго стояла над ним, разговаривая сама с собой:

– Что такого сделал мой малыш, почему ему не повезло, как тебе? Он ничего не делал плохого! Бог был добр к тебе, почему же он не был добр к нему? Они не могут сбыть тебя с рук! Я ненавижу твоего папашу; у него нет сердца – во всяком случае, к ниггерам он не расположен. Я ненавижу его, оесли бы я могла отомстить и убить его! – Она притихла, немного помолчала, размышляя; затем снова разразилась дикими рыданиями и отвернулась, говоря:

«О, я должна убить тебя, моё дитятко, другого выхода нет, – убив его, я не спасу тебя, мою кроху, который пропадёт, увезут его вниз по реке! Как пить дать, увезут! О, я должна это сделать, твоя мама должна убить тебя, чтобы спасти, милый, – она прижала своего ребенка к груди и начала нежно его баюкать, – Мама должна убить тебя, как же я хочу это сделать! Но твоя мама не бросит тебя – нет, нет, не плачь, она ждёт тебя, она тоже хочет покончить с собой. Пойдем, милый, пойдем с мамочкой; нам надо прыгнуть в реку, потому что проблемы в этом мире повсюду! Но там наверху, вон там не продают ниггеров, и не увозят вниз по реке!

Она направилась к двери, что-то напевая ребенку и укачивая его, но на полпути вдруг остановилась. Она бросила взгляд на своё новое воскресное платье – дешёвое ситцевое платье с рюшками, переливающееся яркими цветами и фантастическим орнаментом. Она рассматривала его задумчиво, с вожделением.

– Я еще ни разу его не надевала, – сказала она, – но оно такое милое!

Затем она кивнула головой и, объятая приятной, томительной мыслью, добавила:

– Нет, я не хочу, чтобы мой труп выловили из реки, и все меня увидели в этом отвратительном старомодном тряпье!

Она положила ребенка и переоделась. Она посмотрела в зеркало и была поражена своей красотой. Она решила довести свой предсмертный туалет до совершенства. Она сняла тюрбан из носового платка и уложила свои роскошные блестящие волосы, «как у белых людей»; добавила несколько обрывков страшно крикливых лент и воткнула в волосы веточку ужасных искусственных цветов. Наконец, она накинула на плечи накидку из пушистого тюля, называвшуюся в те дни «облаком», и навела пылающий румянец на лице. Вот теперь всё было готово, чтобы спокойно и с сознанием выполненного долга улечься в могилу. Она снова взяла на руки своё дитя; но когда её взгляд упал на его жалкую коротенькую серую холщовую рубашонку, и её поразил контраст между её нищенским убожеством и вулканическим всплеском адского великолепия её наряда, её материнское сердце было тронуто, и ей стало стыдно.

– Нет, куколка, мамуля не имеет права так с тобой поступить. Ангелы должны любоваться тобой не меньше, чем твоей мамой!

Не годится, чтобы они сгорели отстыда и стали выговаривать Давиду, Голиафу и другим пророкам:

– Дитя одето слишком жалко и неподобающе для рая и райских кущ!

К этому времени она уже сняла рубашку. Теперь она облачила голенькое маленькое создание в одно из белоснежных длинных детских платьиц Томаса Беккета с ярко-голубыми бантами и изящными оборками.

– Вот теперь ты в порядке! Вот теперь всё хорошо!

Она усадила ребенка на стул и отошла в сторону, чтобы осмотреть его. Её глаза тут же расширились от удивления и восхищения, она захлопала в ладоши и воскликнула:

– О, это просто потрясающе! Я и не подозревала, что ты такой красавчик! Мистер

Томми ничуть не лучше, ни на йоту не лучше! Браво!

Она подошла и взглянула на другого младенца, затем бросила взгляд на своего собственного, затем ещё раз на наследника дома. В её глазах зажегся странный огонёк, и на мгновение она погрузилась в раздумья. Она, казалось, была в трансе,

и когда вышла из него, то пробормотала:

– Когда я мыла их в ванне, его собственный папаша спросил меня, который из них его…

Она двигалась во сне, как сомнамбула. Она раздела Томаса Бекета, сняла с него всё и надела на него простую льняную рубашку. А его коралловое ожерелье она надела на шею своего собственного сынка. Затем она поставила детей рядом и, внимательно осмотрев, пробормотала:

– Ну, кто бы мог подумать, что Рокси способна на такое? Выгуливай, кто хочет, теперь моих кошек! Их теперь не отличить! Даже мне самой такое не по силам, не говоря об его квёлому папаше!

Она положила своего детёныша в элегантную колыбель Томми и сказала:

– Ты ещё молодой парень, но мне нужно было попрактиковаться, а я привыкла называть тебя, как привыкла, упаси бог, оговорюсь ещё и сделаю ошибку, которая обвалит на меня кучу неприятностей! Да ты теперь лежи спокойно и больше не волнуйся, дорогой Том, – о, слава богу на небесах, ты спасён, ты спасён! – теперь ни один мужчина не продаст мамочкино сладенькое сокровище вниз по реке!

Она положила наследника дома в некрашеную сосновую колыбельку своего сына и сказала, с беспокойством глядя на его спящую фигурку:

– Мне жаль тебя, милый; мне жаль, да, видит Бог, мне очень жаль, но что я могу сделать, что я могу сделать? Твой папочка продал бы его кому-нибудь, когда-нибудь, и тогда он отправился бы его вниз по реке, но я не могла, не могла, не могла этого допустить! Прости меня!

Она бросилась на кровать и думала, и ворочалась, ворочалась и думала. Всю ночь она не спала, обуреваемая мыслями и видениями.

Потом вдруг она резко вскочила, потому что в её растревоженном мозгу промелькнула утешительная мысль:

– Это не грех – белые люди так всегда делают! Это не грех, слава богу, это не грех! Боже правый! Это всегда все белые делали, не говоря уж об их королях!

Она снова погрузилась в размышления. Она пыталась восстановить в памяти смутные подробности какой-то мутной, древней истории, которую когда-то слышала. Наконец она подняла голову и промолвила:

– Кажется, припоминаю, это было в церкви! Это сказал тот старый ниггерский проповедник, который приехал сюда из Иллинойса и проповедовал в старой ниггерской церкви. Он сказал, что у нас нет никого, кроме нас самих, и они не в состоянии сделать это верой, не могут сделать это делами, вообще никак не могут. Свободная благодать – это единственный путь, и она не исходит ни от кого, кроме Господа; он может даровать её кому угодно, святому или грешнику – ему всё равно. Он делает это потому, что он единственный чеканщик монеты!. Он выбирает любого, кто ему подходит, ставит на его место другого и делает одного счастливым навеки, а другого оставляет гореть в геенне огненной на пару с сатаной. Ему всё равно! Проповедник сказал, что когда-то, давным-давно, в Англии делали то же самое. Однажды королева положила своего ребенка спать и пошла на званый пир; одна из негритянок бродила там, где были одни белые, она вошла и увидела, что дитя лежит рядом, и надела платье своего дитяти на дитя королевы, а королевское платье на своё чадо. И она возложила своё чадо в кроватку королевича и взяла королевича к себе на руки, и пошла прочь, унесла королевича к себе, туда, где жили рабы. И королевич так и никогда не узнал, кто он, и вскорости его продали на рынке в низовье реки. Именно об этом со слезой в голосе рассказывал проповедник из Иллинойса, говоря, «что в этом нет греха», потому что все так делают, и белые, и чёрные, и нищие, и короли! Слава тебе, господи, за все дела твои, но главное, за то, что я вспомнила эту историю! О, как я рада, чтто вспомнила об этом!

Она встала тогда с лёгким сердцем и счастливой, освежённой подошла к колыбелям и провела остаток ночи, «тренируясь», как она это называла, и пытаясь привыкнуть к своей новой роли.

Она легонько похлопывала рукой своего собственного ребёнка и смиренно твердила: «Лежи смирно, большой Том», а потом похлопывала настоящего Тома и строго говорила:

– Лежи смирно, Чемберс! Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь?

По мере того, как она совершенствовалась в искусстве лжи, она с удивлением замечала, как неуклонно и уверенно рос благоговейный трепет, который заставлял её говорить с почтением о крошечном узурпаторе, и напротив, росла безапелляционность по отношению к незадачливому законному наследнику древнего дома Дрисколлов. Время от времени она отвлекалась от тренировок и с головой погружалась в подсчёт своих шансов.

– Итак… Сегодня они продадут своих негров, которые украли деньги, а потом купят кого – нибудь другого, кто в глаза не видел и не знает малышей, – так что всё в порядке. Когда я выйду с детьми подышать свежим воздухом, в ту минуту, когда я сворачиваю за угол, я намажу их мордочки вареньем, и никто не заметит, что они изменились. Да, я буду делать это, пока не окажусь в полной безопасности, даже если это займёт год. Есть только один человек, которого я боюсь, и это этот Дундук Вилсон. Они называют его тупоголовым и говорят, что он дурак. По-моему, этот парень не такой дурак, как я! Он самый умный человек в этом городе, если не считать Джеджа Дрисколла или, может быть, Пэма Ховарда. Боюсь этого человека, он ужасает меня своими жуткими окулярами! Я уверена, что он колдун. Но, чёрт возьми, это должно случиться в один прекрасный день, и, по-моему, он снова захочет снять отпечатки пальцев с 50-ти детей; и если он не заметит, что они изменились, я уверен, что никто этого не заметит, и тогда я буду в безопасности. шо. Но, пожалуй, я возьму с собой подкову для лошади, чтобы противится его колдовским чарам.

Новые негры, конечно, не доставили Рокси никаких хлопот. Хозяин тоже ничего не заметил, потому что одна из его спекуляций срывалась, и он был так весь погружен в свои афёры, что никаких детей не видел, а когда видел, замечал их едва-едва, в то время как Рокси принималась смешить их до колик, отчего они так ржали, что их лица превращались в большие дырки на голове с розовыми дёснами. А когда он уходил к себе, Рокси сразу прекращала эту забаву и дети снова приобретали человеческий облик.

Через несколько дней судьба земельной сделки стала настолько сомнительной и шаткой, что мистер Перси вместе со своим братом, судьей, отправился посмотреть, что с этим можно сделать и как спасти положение. Как обычно, это была спекуляция землёй, и она осложнялась судебным разбирательством. Мужчины отсутствовали семь недель. Прежде чем они вернулись, Рокси нанесла визит Вилсону и осталась довольна. Вилсон взял отпечатки пальцев, надписал их именами и датой – первого октября, – аккуратно убрал и спрятал их и, как ни в чём ни бывало, продолжил беседу с Рокси, которая, казалось, очень хотела, чтобы он восхитился тем, как сильно прибавили в весе и красоте малыши с тех пор, как он взял у них отпечатки пальцев месяцем ранее. Он похвалил их за то, что они стали лучше, к её удовольствию; и так как на них не было ни клякс от варенья, ни каких-либо других пятен, она все время дрожала и ужасно боялась, что в любой момент он…

Но он этого не сделал. Он ничего не обнаружил, и она, ликуя, отправилась домой, навсегда выбросив из головы малейшие опасения по этому поводу.

Пути подменышей

У Адама и Евы было много преимуществ, но главным из них было то, что у них не прорезывались зубы.

– Календарь Дундука Вилсона

Существует одна проблема, связанная с привидениями, очень часто возникают сомнения относительно того, какая сторона должна была стать выгодоприобретателем. В случае с «детьми, медведицами и пророком» медведи получили от этого эпизода больше реального удовлетворения, чем пророк, потому что у них были дети.

– Календарь Дундука Вилсона.

Отныне эта история должна приспособиться к переменам, которые совершила Рокси и называть настоящего наследника «Чемберс», а маленького раба – узурпатора – «Томас Бекет», сократив это последнее имя до «Том» для повседневного употребления, как это делали и окружающие его люди.

«Том» был плохим ребенком с самого начала узурпации власти. Он капризничал и плакал по пустякам, мог неожиданно впасть в дьявольскую ярость и испускать крик за криком, шквал за шквалом, а затем достичь кульминации и крещендо, «задержав дыхание» – ужасная особенность прорезывающегося голоса младенца, в муках которого истощаются легкие, а затем они начинает биться в беззвучных конвульсиях и дитя дёргается в попытке отдышаться, в то время как губы синеют, а рот широко раскрывается и застывает, выставляя на обозрение один крошечный зуб, расположенный в нижней части кольца красных дёсен; и когда ужасающая тишина длится до тех пор, пока не становится ясно, что дыхание больше не восстановится, подбегает медсестра, брызгает водой в лицо ребёнку и – вуаля! легкие снова наполняются воздухом и мгновенно издают пронзительный крик, вопль или вой, который разрывает слух и заставляет его обладателя произносить слова, которые плохо сочетались бы с нимбом, если бы он у него был. Малыш Том царапал когтями любого, кто оказывался в пределах досягаемости его когтей, и колотил всех, до кого мог дотянуться своей погремушкой. Он кричал, требуя воды, пока не получал её, а потом швырял чашку и всё остальное на пол и требовал ещё. Ему потакали во всех его капризах, какими бы гадкими и раздражающими они ни были; ему разрешалось есть всё, что он хотел, особенно то, от чего у него болел живот. Когда он подрос настолько, что начал ковылять, произносить ломаные слова и понимать, для чего нужны его руки, он стал ещё большим занудой, чем когда-либо. Рокси не знала покоя, пока он бодрствовал. Он требовал всё, что попадалось ему на глаза, просто говоря: «Дай то! Не надо этого!» (не хочу этого, хоцю того), что было приказом. Когда это приносили, он в бешенстве восклицал, отмахиваясь от всего руками: «Не надо этого!», и как только оно исчезало, он начал неистово вопить: «Не надо! Не надо! Черт возьми!», и Рокси приходилось прилагать все усилия, чтобы вернуть ему эту штуку, прежде чем у него появилось время осуществить свое намерение впасть из-за этого в яростные конвульсии. Что он предпочитал больше всего на свете, так это щипцы. Это было потому, что его «отец» запретил ему их носить, чтобы он не разбивал ими окна и мебель. Как только Рокси поворачивалась к нему спиной, он ковылял к щипцам и говорил: «Нравися!» – и скашивал глаза в сторону, чтобы посмотреть, наблюдает ли Рокси за ним; затем: «Не нравися!» – и снова скашивал глаза; затем: «Нравися!» – и еще раз украдкой, взгляд; и, наконец, «Хоцю», и приз доставался ему. В следующее мгновение тяжелое орудие было поднято над головой; ещё мгновение и раздавался треск и грохот, и кот на трех лапах мчался навстречу будущему. Рокси являлась как раз в тот момент, когда лампа или окно разбивались вдребезги и стекло летело фейрверком осколков.

Том получал всю ласку и внимание, Чэмберс – ничего. Тому доставались все деликатесы, Чемберсу – каша с молоком и хлопья без сахара. В результате Том был болезненным ребёнком, а Чемберс – нет. Том был «капризантом, как называла его Рокси, и властным, Чемберс рос кротким и послушным.

При всём своём великолепном здравом смысле и повседневных практических способностях Рокси была безумно любящей матерью. Она была такой по отношению к своему ребёнку – и она была даже чем-то большим: благодаря выдумке, созданной ею самой, он стал её хозяином и погонялой, а так как внешние формы такого рабства требовали неустанного совершенствования, то они побуждали её к такому усердию и верности в применении этих форм, что это упражнение вскоре вошло в привычку, стало автоматическим и бессознательным; затем последовал естественный результат: обман, предназначенный исключительно для чужих, постепенно перерос практически в самообман; притворное почтение стало истинным пиететом, притворное подобострастие – религиозным обожанием, притворное почтение – истинным возношением и маленькая трещина между имитацией раба и имитацией хозяина становилась все шире и шире, пока наконец не превратилась в пропасть, вполне реальную – и по одну сторону её стояла Рокси, обманутая своими собственными грёзами, а по другую – её дитя, которое больше не было для неё узурпатором, а было принятым и признанным хозяином. Он был её любимцем, её господином и её божеством в одном лице, и в своём поклонении ему она забыла, кто она такая и кем был он. В младенчестве Том бил Чемберса, не обращая на него внимания, и Чемберс рано понял, что между смиренным терпением и возмущением преимущество на стороне первого.

Несколько раз, когда он в ярости выходил из себя и оказывал отпор, зато отчёт за свои прегрешения ему приходилось давать в высшем суде, и ответную трёпку ему гаратировала отнюдь не Рокси, от которой он видел только суровое внушение, что он «забыл, кто его юный отец», и при этом она, по крайней мере, никогда не распространяла свое наказание дальше затрещины по уху. Нет, это Перси Дрисколл был теперь экзекутором. Он сказал Чемберсу, что тот ни при каких обстоятельствах не имеет права поднимать руку на своего маленького господина. Чемберс трижды переступал черту и за это получал три таких увесистых, запоминающихся удара тростью от человека, который, и не подозревая об этом, был его отцом, что после этого научился смиренно выносить жестокость Тома. Экспериментов он больше не проводил. Вне дома оба мальчика всё своё детство провели вместе. Чемберс был силён не по годам и слыл хорошим бойцом; сильным, потому что его плохо кормили и он много работал по дому, и хорошим кулачным бойцом, потому что Том давал ему возможность попрактиковать свои кулаки на белых мальчиках, которых он ненавидел и боялся. Чемберс был его постоянным телохранителем в школе и по пути обратно; на переменах он постоянном дежурил на игровой площадке, чтобы защитить своего хилого подопечного. Мало-помалу он завоевал себе среди школьников такую грозную репутацию, что Том мог бы легко поменяться с ним одеждой и «ехать с миром», куда угодно, как сэр Кэй в доспехах Ланселота. Во всех играх он был потрясающе ловок. Каждый раз Том поставлял ему шарики, чтобы он поиграл с ними на «удержание», а затем забирал у него весь выигрыш.

Зимой Чемберс, одетый в старые обноски с плеч Тома, дырявые красные варежки, треснутые и худые ботинки, в штанах с заплатами на коленках был всегда под рукой, чтобы втащить санки Тома в гору, на которых восседал сам Том, тепло одетый, рымяный и всем довольный. Если бы он к тому времени был взрослым, про него можно было бы сказать – «морда кирпичом и нос в табаке»!

Потом Том скатывался в них, никогда не ожидая и не приглашая Чемберса последовать за собой. Чемберс ещё мастерил снежных человечков и снежные укрепления под руководством Тома. Он был терпеливой мишенью Тома, когда тому хотелось поиграть в снежки, и мишень была беззащитна и не могла отстреливаться. Чемберс относил на руках Тома к реке и надевал него коньки, а затем бежал вслед за ним по льду, чтобы всегда быть под рукой, когда понадобится; но его никогда не приглашали самому примерить коньки.

Летом любимым развлечением мальчишек из Доусонз-Лэндинга, 59, было воровать яблоки, персики и дыни из фермерских фургонов с фруктами, главным образом из-а риска получить по голове рукоятью фермерского хлыста. Том был выдающимся специалистом по таким кражам – по доверенности, разумеется. Чэмберс воровал сам и получал за эту услугу сладкие персиковые косточки, яблочные огрызки и корки дыни на свою долю. Том всегда заставлял Чемберса плавать с ним и оставаться рядом в качестве спасателя и защитника. Когда Тому надоедало безделье, он выскальзывал из-за стола и завязывал узлы на рубашке Чэмберса, потом макал узлы в воду, чтобы их было трудно развязать, затем одевался сам и сидел рядом и смеялся, пока голый трясучка тянул упрямые узлы зубами.

Том причинял своему скромному товарищу множество неприятностей отчасти из-за врожденной злобности, а отчасти потому, что ненавидел его за превосходство в телосложении, отвагу и незаурядный ум. Том не мог нырять, потому что это вызывало у него сильную головную боль. Чемберс умел нырять на любую глубину, не испытывая никаких неудобств, и любил это делать. Однажды он вызвал такое восхищение у толпы белых мальчишек, совершив обратное сальто с кормы каноэ, что ТомБуквально зашёлся от злобы, и в конце концов так подтолкнул каноэ под Чемберса, пока тот был в воздухе, что тот упал в каноэ головой вниз и ударнился об днище; и пока тот лежал без сознания, несколько давних противников Тома увидели, что долгожданный миг настал, и устроили лженаследникуДрисколла такую жестокую взбучку, что даже с помощью Чэмберса он едва смог потом дотащиться до дома. Когда мальчикам было по пятнадцать лет и старше, Том однажды так «довыпендривался» в реке, что у него начались судороги, и он стал звать на помощь. У мальчишек это был обычный трюк, особенно если рядом был незнакомец, – изображать судорогу и звать на помощь; затем, когда незнакомец бросался на помощь, перебирая руками, ревун продолжал вырываться и выть, пока не оказывался рядом, а затем заменял вой саркастическим» «Вау!», и улыбнувшись во весь рот, спокойно и вальяждно уплывал прочь, в то время как городские мальчишки обрушивали на простофилю град насмешек и хохота. Том еще ни разу не прибегал к такой шутке, но предполагалось, что он попробует её сейчас, поэтому мальчики настороженно держались в стороне; но Чемберс поверил, что его хозяин говорит серьёзно, поэтому он выплыл и, к сожалению, подоспел вовремя и спас ему жизнь. Это было последнее пёрышко, преломившее хребет верблюда.

.Том сумел вынести все остальное, но быть вынужденным публично и постоянно нести такие обязательства перед ниггером, и перед этим черномазым из всех черномазых, – это было уже слишком. Он осыпал Чемберса оскорблениями за то, что тот «притворялся», будто всерьёз поверил, что кто-то зовёт его на помощь, и сказал, что любой, кроме Дундука и ниггера, понял бы, что он шутит, и оставил бы его в покое. Враги Тома были здесь в большой силе, поэтому они высказывали свое мнение совершенно свободно. Они смеялись над ним, обзывали его трусом, лжецом, подхалимом и другими ласкательными именами и сказали, что после этого они собираются дать Чэмберсу новое имя и сделать его знаменитым в городе – «Ниггерпаппи Тома Дрисколла» – в знак того, что у него появился второй ребенок, дважды урождённый, и что Чемберс был папашей этого нового существа. Том пришёл в ярость от этих насмешек и закричал:

– Снеси им головы, Чемберс! Снеси им головы! Трахни их! Чего ты стоишь, засунув руки в карманы? Ну же! Ты что, трус?

Чемберс запротестовал и сказал:

Но, масса Том, их слишком много… их…

– Ты меня сл