Дагда – бог смерти
Не убивай
(Библия, Исход, глава 20, стих 13).
Глава первая
Налетевший с моря ветер потоком прошелестел в листве вековых дубов, играючи причесал их необъятные кроны, а затем – спустился вниз, взъерошив волосы молодым людям, почти мальчикам, только что прошедшим обряд посвящения в ученики. «Никогда… Никогда… Никогда…», – замирая, нашептывал он им словно бы из последних сил.
С самого раннего утра – солнце еще только собиралось всходить – стояли они в священной дубовой роще, почтительно склонившись перед лицом иссохшего от немыслимых для обычного человека обетов и медитаций, тоненького как прутик старца-отшельника в белых одеждах – верховного друида. Величественный эвбаг принял у них обет отречения от мирской жизни и выдал каждому аскетический наряд ученика – короткий желтый хитон с узкими рукавами и плащ. Богато расшитые золотом камзолы этих, в прошлом изнеженных детей высшей аристократии были сложены здесь же, словно коконы гусениц, отброшенные после их перерождения в бабочек.
Юношам выпала великая честь – стать учениками друидов. Честь, которой удостаивались только избранные. Они приняли ее с радостью и волнением, но… они были еще такими юными и беспечными. С удовольствием подставляли они лица соленому ветру, долетавшему с побережья, и каждому слышались в его шорохах тревожащие сердце слова: «Никогда, никогда, никогда не вернешься ты к прежней, такой беззаботной и веселой жизни в родительском доме. Подумай! Готов ли ты? Готов ли ты?.. Готов ли ты?..».
Бездонное темно-синее небо, могучие священные дубы, убеленный сединами учитель и даже зеленая легкомысленная трава под ногами – все вокруг словно ждало ответа, заставляло еще раз задуматься о выбранной ими судьбе.
Эвбаг пытливо вглядывался в лица новообращенных. Казалось, тысячелетняя мудрость человечества изучающе смотрит на них выцветшими глазами царственного старца. Изрезанное глубокими морщинами, необыкновенно живое лицо его то становилось неподвижно-суровым, то внезапно светлело, словно отбрасывая на юных неофитов неземной отблеск света. И лишь иногда, на краткий миг, тревога стремительной тенью пробегала по его чертам.
– Двадцать лет! – словно проникнув в их мысли, произнес он неожиданно звучным голосом. – Да, двадцать лет я буду посвящать вас в тайны мироздания. Холодная пещера станет отныне жилищем для вашего тела и, что гораздо важней, для вашего духа. Отныне в вашей жизни не будет ничего, что могло бы отвлечь вас от постижения истины. Ни корысть, ни зависть, ни суетные желания не смогут найти дорогу к вашим сердцам, ибо стены пещеры – надежная защита от них. Вы постигнете природу вещей и природу мыслей. Вам подчинятся стихии, создающие и поддерживающие равновесие в мире. Наконец, вы научитесь самому трудному: различать добро и зло.
Но запомните! Во многой мудрости – многие печали, поэтому мы храним наше знание в строгой тайне, и вам не понадобятся ни пергамент, ни перья, чтобы запечатлеть его. Для неподготовленной души оно может быть смертельно опасным. Вот почему, прежде чем прикоснуться к нему, вам предстоит пройти тернистый и сложный путь самосовершенствования. Лишь когда сердца ваши станут чистыми как горный родник, а разум —таким же глубоким и всеобъемлющим как океан, вы сможете получить это знание. Час ученичества пробил, и, когда закончится обучение, каждый из вас, я надеюсь, выйдет из моей школы суровым и многоопытным мудрецом. Кто-то станет бардом, кто-то – отшельником-сенани, а может быть, найдется и такой, кто достигнет наибольших высот в постижении истины и примет из моих рук скипетр и дубовый венок эвбага.
Его слова, словно капли живительной влаги, орошали души стоявших перед ним юношей.
«Двадцать лет учения и отшельничества – готов ли ты?..» – все тише и тише звучали последние, слабеющие сомнения, пока совсем не отступили.
Смогут ли они?
Снова и снова старец с тревогой всматривался в устремленные к нему открытые юные лица.
Смогут! Это лучшие из лучших. Мне прекрасно знакома беспощадность, с которой они судят себя. Такая строгость к себе в столь юном возрасте недоступна большинству их сверстников. Они так жадно стремятся к духовному совершенству, к познанию истины, что готовы ради этого отказаться от всех мирских радостей, доступных им уже по праву рождения и положения в обществе. И это тогда, когда кровь кипит в жилах и лишает рассудка! Я хоть и стар, все еще помню себя в их годы… Помню сжигавшие мою душу страсти, убивающие мое сердце, но помню и другое – то, что теперь вижу в этих мальчиках – острое недовольство собой, желание обуздать дурные наклонности и взрастить в себе истинную любовь к миру. Я вижу, как страдают они от собственного несовершенства, а это – первый признак благородной, ищущей натуры. Ибо истинный путь друида – это путь неустанного развития личности. Лишь ничтожество и серость всегда пребывают в спокойствии и довольстве собой. Увы! Я нередко наблюдаю и других юношей. Пустая болтовня, скабрезности, пьянство и разврат – вот чем наполнена их жизнь. Мои ученики, к счастью, совсем другие. У них есть стремление к постижению истины, и я верю в их способность понять мудрость, которую мне передали сами боги…
Я выполню свой долг, и через двадцать лет эти мальчики станут жрецами, облачатся в белые одежды и отправятся в мир – возвращать заблудшим душам утраченные истины – добро и справедливость. Да не иссякнет вовек свет разума!
Как все-таки прекрасна молодежь!
– Ну и молодежь нонче пошла, глядеть тошно, – сердито проворчала старуха, до самых бровей закутанная в тяжелый серый платок, с кряхтением бухаясь на скамейку, где уже расположилась с вязанием ее вечная спутница. – Как сама-то, Прокофьевна?
Та, холодно блеснув очочками в металлической оправе из-под аккуратно уложенных белых кудряшек, покосилась в сторону горланящей компании и, не оставляя вязания, сухо бросила:
– У них в голове – пьянка одна! Это они Мишку Бурчилина, вон того – мордастого, в армию провожают. – Подумав немного, она добавила: – Сама-то я ничего, голова вот только с утра побаливает. А ты как, Антонина, к врачу ходила сегодня?
Ответа она не дождалась – возмущенная Антонина, привстав со скамейки, уже грозила палкой вслед отошедшей на почтительное расстояние компании:
– Нет, вы посмотрите только – уже нажрались, на ногах не стоят, а все им мало! Да они и Сабинку за собой тянут, ироды!
– Ну, положим, Сабина там не сама по себе, – не отрываясь от вязания, спокойно уточнила вторая старуха. – Она с Мишкой женихается.
– Да на кой он ей сдался, Мишка-то?! – накинулась на нее не на шутку разошедшаяся Антонина. – Тоже хороша, трясогузка – не понимает, что ли? А ведь семья-то у нее приличная, Мишкиной не чета! А дед! – старуха даже замолкла на минуту, словно давая своей собеседнице возможность оценить этот довод. – Какой хороший у нее дед! Строгий такой, ос-но-ва-тель-ный муж-чи-на…– последние два слова она произнесла как-то особенно аппетитно, одобрительно щелкнув вставной челюстью в конце фразы.
– Да брось ты, Вильяма-то расхваливать! – скептически хмыкнула ее напарница. – Что мы о нем знаем вообще-то? Темная лошадка… Поговаривают, будто он аглицкий шпиён бывший, – понизив голос до шепота и даже оторвавшись от вязания, важно добавила она.
– Да что ты мелешь! – Антонина от возмущения аж задохнулась. – Вот язык-то без костей! Чего только не придумают, лишь бы напраслину на людей возвести, да языком почесать! Шпионы – они же только в телевизоре бывают… А Вильям – ну, какой он шпион? Свой он, свой. А что имя у него ненашенское, так и ладно! Нельзя же из-за такого пустяка про человека всякую чушь городить!..
– Может быть и так, – нехотя согласилась Прокофьевна и добавила уже совершенно примирительно: – Стало быть, враки все это…
– Враки, враки! – убежденно закивала Антонина. – Уж сколько я на своем веку народу всякого перевидала… Так вот, я тебе так скажу – путный Вильям человек. Да и внучка его – девка, в общем-то, неплохая – всегда такая приветливая…
– Зря только она с этими гопниками хороводится, – осуждающе тряхнула белыми кудряшками Прокофьевна.
Тем временем бесшабашная компания в очередной раз поравнялась со скамейкой. Тотчас, словно по команде, обе старухи поджали губы и замолчали – только спицы продолжали тихонько позвякивать в руках одной из них. Бабки старались не смотреть в сторону разбитных юнцов и их спутницы, делая вид, что целиком и полностью заняты своим делом.
Несмотря на предусмотрительную осторожность, впрочем, простительную для столь почтенного возраста, нельзя не отметить, что в своем возмущении «блюстительницы дворовой нравственности» были правы: сборище юнцов производило на редкость отталкивающее впечатление. Словно стая молодых, недавно почуявших силу волчат, шествовали они по двору, поминутно сплевывая и развязно матерясь. Странная и страшная смесь – уже бурлит в жилах молодая кровь, уже требует настоящего, мужского дела, а недалекий разум, не усвоивший еще нравственных законов, не может предложить ничего, кроме пустого эпатажа, агрессии и бессмысленных, часто жестоких поступков. На лицах – смесь пустоты и презрения ко всему окружающему, сознание собственного превосходства и вседозволенности; в движениях – пьяная разнузданность; речь – хоть затыкай уши.
Во главе «стаи» шел высокий плотный, мускулистый парень с грубым, квадратным, как утюг, подбородком. Принятая доза алкоголя превратила его, и без того невыразительное, плоское лицо в застывшую маску глупого самодовольства. Ничего не говорящий, мутный взгляд, раскрасневшаяся физиономия, неуклюжие движения – при всем желании, трудно было обнаружить в этом молодом человеке даже малую способность к искренним и благородным чувствам. Он-то и был «виновник торжества» – Мишка Бурчилин.
Рядом с ним нетвердой походкой семенил его приятель – Володька. Невысокого роста, худощавый, с мелкими чертами лица, он напоминал хищную птицу, еще не оперившуюся толком, но уже потенциально опасную. Его цепкий, холодный взгляд выгодно выделял его на фоне остальной компании, в его глазах, казалось, угадывался интеллект, но интеллект расчетливый и жестокий. Он не обладал грубой силой своего приятеля, даже, пожалуй, был тщедушен, но, тем не менее, от него исходило необъяснимое чувство опасности, исподволь сквозило что-то порочное и преступное – как маленькая червоточина, почти незаметная взгляду, но уже поразившая плод и вызывающая невольное отторжение.
За парой выделявшихся лидеров тащились еще трое парней. Их вид также внушал опасения; они напоминали гиен, повсюду следующих за большими хищниками в ожидании легкой наживы и бесплатных развлечений. Как это обычно водится в стае, они усиленно копировали привычки своих вожаков, преувеличенно громко смеялись их шуткам и грозно поглядывали на окружающих.
И только тоненькая девичья фигурка казалась странным, режущим глаза диссонансом в этой компании. Девушка с красивым, непривычным для русского уха именем Сабина легко ступала рядом с огромным, косолапым Мишкой Бурчилиным, то жмурясь от яркого весеннего солнца, то рассеянно поглядывая на своих спутников и морщась в некоем подобии улыбки над их плоскими шутками.
Как она оказалась там? Никто не смог бы точно сказать. Да и сама она, по всей видимости, тоже. Просто слишком ярким, слишком теплым выдался весенний денек, и ей захотелось почувствовать себя взрослой, самостоятельной, тянуло опереться о чье-то широкое плечо и пройти по пахнущей листвой улице рядом с сильным, уверенным в себе парнем.. Она была в том возрасте, когда начинает раздражать и отталкивать излишняя материнская опека, все эти «не ходи», «не смей», «возвращайся не позже десяти»… Вон ее бывшие одноклассницы уже такое вытворяют и не стесняются об этом рассказывать! А то, что Мишка был груб, неотесан, ей даже нравилось – может быть, именно она призвана облагородить его, научить иным манерам и чувствам.
Компания бодро направилась к единственной во дворе детской площадке, где молодые мамаши в этот час заботливо выгуливали своих малышей. Не обращая ни малейшего внимания на осуждающие взгляды, подвыпившие парни по-хозяйски расположились в самом центре площадки – беседке, предварительно шуганув оттуда двух мальцов, которые поспешно и безропотно покинули излюбленное место для игр. Малыши в песочнице рядом замерли с совочками в руках, наблюдая за непривычным и шумным зрелищем. Самые благоразумные мамаши, не вступая в переговоры с развязной компанией, похватали своих детей и отправились в соседний двор, дабы уберечь их от неприглядной картины «взрослых» развлечений.
А в беседке в мгновение ока закрутился пир горой. На столике появились бутылка водки, бумажные стаканы и немудрящая закуска. Очень скоро весь двор огласился громкой бранью, скабрезными шутками и оглушительным гоготом. Пол беседки покрылся окурками и густыми плевками.
– Ох, неладно-то как! – запричитала вскочившая со скамейки Антонина. – Сил моих нет смотреть на это! Надо бы Сабинку отозвать оттудова. Не место ей с этими иродами.
– Да, как же! Урезонишь ты их, молодых, – философски заметила Прокофьевна и, немного подумав, добавила: – Тут дело тонкое… Им сейчас никто не указ. Супротив пойдешь – врагом на всю жизнь сделаешься, чего доброго – нарвешься на зуботычину. А то и дверь поджечь могут, точно тебе говорю.
– Ну уж ты скажешь! С чего бы это?! – опять бухнулась на скамейку испуганная Антонина.
– Так восемьдесят годков-то мне не всегда было! Сама через это прошла, выросла здесь. Дому-то нашему, слава Богу, уж сколько лет…
– Да-а-а… Как время-то бежит… И верно ты говоришь – стар уже наш дом. Как бы не рухнул…
– Может, и рухнет, – отрешенно, как будто речь шла о чем-то, нимало ее не касающемся, протянула Прокофьевна. – Вот, черт! Весь ряд из-за тебя спустила! Рухнет не рухнет, а теперь все сызнова начинай....
– Неужели вы не понимаете, что Британская империя может рухнуть?! – депутат от Северной Ирландии – огромный рыжебородый детина – заканчивал свою речь в Палате общин. – То, что творится в стране с благословения нашего, с позволения сказать, премьер-министра, напоминает мне ремонт ратуши Гилдхолла после великого пожара!
Сделав эффектную паузу, оратор пригладил бороду и продолжил:
– Тогда, смею вам напомнить, огромная ратуша долгое время стояла в запустении, никто не брался за ее ремонт. Но однажды по ратушной площади, от которой осталось одно название, проезжал тогдашний мэр Лондона, и, указав своим помощникам на изуродованный остов некогда красивейшего здания в городе, призвал немедленно восстановить его в былом блеске и великолепии. Все, что было сил, кинулись исполнять приказ высокого градоначальника, но никто толком не знал, что нужно делать, а мэр не удосужился разработать план действий. Началась сутолока и суматоха, разные начальники давали самые противоречивые указания и, поскольку ни одно из них не выполнялось, народ под шумок принялся растаскивать на личные нужды то, что каким-то чудом сохранилось. Оконные рамы, роскошные дубовые двери парадных залов, бесценный паркет – все потихоньку вынесли домовитые и не слишком щепетильные граждане…
Оратор замолчал, обвел собравшихся ехидным взглядом пронзительно-голубых глаз и, выдержав театральную паузу, словно перед той единственной репликой героя, ради которой и написана вся пьеса, победоносно вопросил:
– Вы, достопочтенные джентльмены, не улавливаете ли сходства между судьбой этой заброшенной ратуши Гилдхолла и нынешним положением вещей в нашей несчастной Британии?!
Палата загудела. Депутаты, хоть и неохотно, вынуждены были признать небезосновательными опасения ехидного ирландца. Все понимали, что единственным средством, которое могло бы остановить катастрофический развал империи и развернуть ее в сторону реформ, без которых невозможно возрождение страны, могла стать только сильная государственная власть в метрополии. Но не власть инфантильных мечтателей, которые оторваны от жизни, а потому обречены наблюдать провал за провалом, которыми завершаются все их начинания. Нет, новое правительство должны были сформировать деловые, целеустремленные люди: практики, которые сделали бы главную ставку на крупных промышленников, банкиров и армию. Только отлаженное как часовой механизм взаимодействие этих трех китов всякой нормальной экономики – тех, кто создает материальные ценности, финансирует их создание и, наконец, защищает от чужих посягательств, могло дать надежду.
Но такой политической платформы в Британии не было, как не было и разумных лидеров, способных ее создать. Премьер-министр, судя по нерешительности предпринимаемых им шагов и туманности его заявлений, не очень-то представлял, каким образом можно вывести страну из того незавидного положения, в котором она оказалась…
Множество голосов и мнений выслушала в тот день Палата общин.
Когда в доме нет хозяина, в нем заводятся крысы, пауки и тараканы. Когда у империи нет разумной и сильной власти, она неминуемо погружается в пучину воровства, коррупции и сепаратизма. Как может народ верить власти, не способной провести в жизнь свои же собственные решения? Вот британское правительство провозглашает борьбу с преступностью своей первостепенной задачей, но кого на деле сажают в тюрьмы? Нечистых на руку рядовых граждан и простых «стрелочников», а главные преступники продолжают жировать, захватывая все новую и новую собственность, монополизируя свое влияние, устрашая и отстреливая несговорчивых по всей стране…
Если власть не может справиться с гнилью, поселившейся у нее внутри, то рано или поздно эта гниль разрушит саму власть. Воровство и коррупция сожрут и погубят на корню все ее благие начинания, словно ржавчина, расшатают государственные устои. И тогда создававшаяся веками империя рухнет и выпадет из обоймы успешных и процветающих стран.
В одно мгновение.
Как гнилой зуб.
Денек выдался на славу – удивительно тихий и ясный. Живительное весеннее солнце нежно прикасалось к проснувшейся земле, и она, оттаяв, уже тянулась ему навстречу островками зеленой травы, улыбалась из асфальтовых проломов крошечными золотыми конопушками неприхотливых городских первоцветов мать-и-мачехи. В воздухе пахло талой водой, мокрыми ветками, теплой, отогревшейся почвой и проклюнувшимися клейкими листочками. Казалось, вся природа и весь город вступали в пору счастливых перемен.
Только одна женщина не испытывала радостного волнения, вдыхая аромат бушующей весны, потому что не замечала его, как не замечала ничего вокруг. Светлана устало плелась к своему дому, волоча в руках две тяжелые сумки. Ее уже немолодое лицо было отмечено той особой печатью безысходности, которая медленно, но неминуемо ложится на лица людей, живущих в постоянной тревоге и безуспешных попытках вырваться из клубка проблем. Она уже не помнила, когда завелась у нее дурацкая привычка – возвращаясь с работы, размышлять о своей несложившейся жизни, но и в этот день, как и в большинство предыдущих, Светлана вновь вела сама с собой нескончаемый разговор, кляня и свою горькую судьбу, и злую женскую долю, и несправедливость мира. Она понимала, что такие мысли не помогают, а только обостряют и без того затянувшуюся депрессию, но ничего не могла с собой поделать. Стоило ей только остаться наедине с собой, как она сейчас же начинала мысленно перекраивать, переигрывать прожитые годы с таким азартом, будто воображаемое прошлое что-то могло изменить в ее нынешней судьбе. Тысячу раз она обдумывала свою жизнь и всякий раз признавала, что она не удалась.
А ведь как хорошо все начиналось…
В юности все кажется незыблемым и вечным. И собственная легкая походка, так изменившаяся теперь, и любовь родителей, как-то истаявшая, словно ее и не было никогда, и благополучный, пронизанный светом и спокойствием родительский дом, в котором она не была уже лет двадцать… Как все изменилось!
Она выросла, окруженная теплом и заботой. В семье она была старшей дочерью, —младшей была Лариса. Как это часто бывает, симпатии родителей разделились: мать больше любила тихую, уступчивую Светлану, а отец – слегка похожую на мальчика, избалованную Лариску-сорванца. Но сестры не особенно страдали от этого разделения – родительской любви хватало на всех.
В дальнейшей жизни Светланы тоже все складывалось гладко. Хорошо окончила школу, сразу же поступила на фармацевтический факультет медицинского института. А спустя всего каких-то несколько месяцев в ее жизни появился Ринат…
Романтическая, взахлеб, юношеская любовь, трогательные ухаживания, прогулки до рассвета и, наконец, – веселая студенческая свадьба. Родители помогли – появилась своя однокомнатная квартирка. Ринат вскоре стал прилично зарабатывать, семья жила дружно, летом отдыхали вместе с родителями и сестрой на даче. Как счастлива она была тогда, каким широким, полным радостных событий и переживаний виделся Светлане ее жизненный путь!
Словно сквозь золотистую дымку представлялись теперь ей картинки из того далекого прошлого, как будто и не с ней все это было… А тогда, много лет назад, как обязательное для всякой счастливой семьи, подоспело волнующее событие – Светлана поняла, что ждет первенца. Правда, мужу она говорить об этом не спешила – хотела удостовериться наверняка и только тогда объявить важную новость.
Все складывалось удачно и радостно. Будущее виделось простым, легким и уютным, как родительская кухня.
Но пришел день, когда вся эта ясность, весь этот порядок рухнули раз и навсегда…
Света уже предвкушала, как откроет Ринату свою тайну – обрадует его известием о скором отцовстве, но тут случилось невероятное. Она вернулась домой из института чуть раньше обычного, открыла дверь своим ключом, легко ступила на порог спальни и… обмерла. На супружеском ложе в страстном объятии сплелись тела любимого мужа и не менее любимой сестры. Ринат был так увлечен, что даже не заметил ее, зато Лариса посмотрела прямо в глаза. И ни раскаяния, ни стыда в этом взгляде не было, лишь торжество ребенка, получившего, наконец, чужую дорогую игрушку.
Если бы кто-нибудь тогда спросил Ларису, зачем она это сделала, она бы ответила просто и коротко: «Захотелось». И, пожалуй, добавила бы с капризной усмешкой: «А что тут такого?» Она и впрямь принадлежала к тому сорту людей, для которых нет ничего главнее, чем собственное «хочу». Впрочем, сама себе она могла признаться, первоначальным толчком к этому ее поступку стало любопытство.
Никто из домашних словно бы и не заметил, как Лариса из милой шаловливой и капризной девочки превратилась в молодую женщину. И чем неотрывнее она наблюдала за Ринатом и Светланой, чем с большим интересом вслушивалась в изредка прорывавшиеся откровения сестры: «Если б ты знала, Лариска, как мне повезло с Ринатом, ему стоит лишь дотронуться до меня, я уже завожусь, вся дрожу… Никогда не думала, что такое может быть!», тем сильнее и навязчивее овладевало ею желание испытать самой то, что испытывала ее сестра. Однажды на даче, когда Светлана с Ринатом ночью уединились в своей комнатке, Лариса долго не могла уснуть, она ловила сквозь тонкую перегородку шорохи, скрип кровати, глухое бормотание Рината и счастливые стоны сестры. Ах, чего только не перечувствовала она тогда, в ту ночь, какие только картины не рисовались в ее воображении! Пожалуй, именно в ту ночь она впервые ощутила какое-то странное, почти болезненное влечение к Ринату. Именно тогда она поняла, что хочет отбить у старшей сестры мужа. Ни тени сомнений или моральных переживаний она не испытывала, ибо с детства привыкла – все лучшее в семье должно принадлежать ей. А если по недоразумению, ошибке случая, не принадлежит, – надо взять самой. Правда, она опасалась встретить сопротивление со стороны Рината, но, к ее удивлению, он поддался ее соблазнам очень легко. Словно сам уже ждал этого.
Радужный мир Светланы, столкнувшись с предательством сестры, с изменой мужа, разбился вдребезги и в одночасье переменил цвет. Вернее, цвет попросту исчез: не осталось больше никаких теплых и светлых красок. Жизнь превратилась в эдакую бытовую чернуху. Любимый муж оказался подлецом, сестренка – ненавистным врагом, а родители, пожелавшие сохранить нейтралитет в щекотливой ситуации, перестали для нее существовать.
Светлана была гордой и, как ей тогда казалось, сильной – она не стала закатывать истерик и устраивать сцен. Заботясь только о том, чтобы сохранить собственное достоинство, она отказалось от мужа, хотя все внутри нее буквально разрывалось на части. Как в детстве, когда сестра отбирала у нее любимую куклу, она, хоть порой и было обидно до слез, выдерживала характер и с обманчивым спокойствием произносила: «Забирай, она мне и не нужна вовсе!».
Простить предательство, коварство, подлость? Простить свои обманутые надежды,
свою растоптанную любовь? Нет, никогда! Она просто вычеркнула этих людей из своей жизни. Думала, что вычеркнула… Однако по прошествии нескольких месяцев горечь обиды улеглась, и Светлана все чаще стала ловить себя на мысли, что ждет, когда если не Лариска, то хотя бы Ринат придет попросить у нее прощения. Она не хотела признаться в этом себе, но понимала – простит. Простит, потому что любит. Дни тянулись за днями, а ни Лариса, ни Ринат так и не появились на ее пороге. Похоже, эта пара не чувствовала за собой никакой вины. Даже наоборот, довольно быстро они обустроили собственное семейное гнездышко, удачно обменяв, с доплатой, большую комнату Рината – наследство его родителей – на трехкомнатную квартиру. По иронии судьбы, словно издевавшейся в последнее время над Светланой, новая квартира супругов оказалась в том самом доме, где жила она.
Впрочем, поначалу, в горячке обрушившихся на нее несчастий Светлана как будто даже и не замечала соседства Рината и Ларисы. Лишь спустя годы она осознала, какого колоссального напряжения душевных сил, скольких нервов ей стоило сохранять лицо. Какой пыткой было каждый день видеть их вместе! Видеть, случайно встретив на улице или спрятавшись за занавеской собственной квартиры, как они, веселые и счастливые, возвращаются вместе с работы или идут в кино по выходным, как у них один за другим появляются дети: сначала Владимир, потом Андрей, а затем дочка – Ольга. Но невыносимей всего был безразличный, словно не замечающий ее взгляд Рината, который иногда – очень редко – Светлана ловила на себе. Сердце сжималось от боли – она все еще любила его.
Чтобы прекратить пустые терзания, Светлана решила, что все произошедшее – правильно: Ринат равнодушен к ней, если так легко забыл ее и так быстро обрел счастье с новой семьей. А значит, все равно рано или поздно им пришлось бы расстаться. Лучше уж рано… Но много позже пришло прозрение: на самом деле никого и никогда не любил Ринат: ни ее, ни Ларису, он всего лишь шел по пути наименьшего сопротивления, не пытаясь противостоять обстоятельствам, плыл, что называется, по воле волн. Так легче и удобней. Была Светлана – хорошо, подвернулась Лариса – еще лучше!
Вот и в тот день, когда Светлана застала его в постели с сестрой, самым легким для него оказалось не бежать за ней и вымаливать прощение, а остаться с Ларисой. Переступи она тогда через свою гордость, закати скандал с угрозами, с обещаниями устроить ему «веселую» жизнь, скомандуй, в конечном счете: «К ноге!», как командуют нашкодившей собаке – и Ринат почти наверняка не решился бы осложнять собственную судьбу, остался бы со Светланой, а со временем зарубцевались бы и нанесенные им раны, простилось бы предательство, забылись бы обиды. И, как знать, может быть, катилась бы сейчас их жизнь по нормальным семейным рельсам. А Лариса… Что ж… у каждой семьи есть свой «скелет в шкафу». Как-нибудь забылось бы и это…
Временами, когда становилось особенно тяжко и хотелось буквально выть от одиночества, она проклинала ту давнюю свою дурь, свой максимализм идиотский. Ведь могла же сохранить свое женское, пусть не счастье, так хотя бы благополучие!
А теперь что?..
Светлана резко повела плечами, словно стряхивая тяжелые раздумья.
Сколько можно ворошить былое!? Двадцать лет уже прошло!
Она мысленно содрогнулась.
Господи, неужели двадцать?! Вот ведь как – промелькнула жизнь, будто один день. Сын уже совсем взрослый…
Ей удалось сохранить свой секрет: Ринат так и не узнал, что рядом – буквально в одном доме – растет его первенец, сын. Долгие годы Светлана отчаянно оберегала эту тайну, грубо обрывая всякие попытки любопытствующих выяснить, кто же отец Олега. «Не ваше дело!», – отвечала она, втайне надеясь, что хоть так – опосредованно —сможет уязвить бывшего мужа, создать видимость, что и у нее был когда-то мужчина на стороне.
И вот теперь, по прошествии стольких лет, она лишь горько усмехалась, вспоминая свое тогдашнее, нелепое упрямство.
Чего ты добилась? Сейчас бы хоть алименты получала, не считала копейки до зарплаты.
Когда-то, в молодости, она принадлежала к тем прекраснодушным людям, которые убеждены, что справедливость в жизни рано или поздно должна обязательно восторжествовать, что добро непременно воздается добром, а зло наказывается злом. Какой же наивной она была!
Жизнь оказалась гораздо грубее и жестче, чем она могла себе представить, и теперь будущее пугало ее. С возрастом становилось все меньше сил и все больше поводов для отчаяния. Как жить ей дальше одной? Ради чего? Нет ни красоты, ни здоровья; словно песок сквозь пальцы, утекают годы, и она уже выжата, как вчерашний лимон на кухонном столе. Кому она теперь нужна? Ее единственная опора и надежда – Олег – вскоре покинет ее. Вот только встанет на ноги. И она не имеет никакого права останавливать его, запрещать уходить в самостоятельную жизнь.
А ведь, и вправду, никого, кроме сына, у Светланы не осталось: она прекратила всяческие отношения не только с бывшим мужем и сестрой, но и с родителями. Это с их молчаливого согласия ей разбили сердце, растоптали жизнь. Они – о, как хорошо она это помнила! – лишь растерянно поохали и… приняли, в конце концов, поступок Ларисы как нечто само собой разумеющееся, судьба, мол, ничего не поделаешь. Еще и упрекали Светлану за неуживчивый характер – почему она отказалась от встреч с родными? – недоумевали: как ты можешь быть такой злопамятной, всю жизнь дуться?! – заранее отметая все возможные обвинения – мы-то здесь при чем?.. Но Светлана ничего не могла с собой поделать – обида не отпускала, не давала сделать шаг навстречу, простить.
Поначалу она была твердо уверена в том, что, несмотря ни на что, даже одна добьется в жизни всего, чего хочет. В конце концов, для нее теперь это было дело принципа. Но время шло: Олег болел, как все дети, потом началась его учеба, и постепенно Светлана поняла, что ничего для себя сделать уже не успеет – все силы тратятся на уход за сыном, на заботы о нем, на его воспитание.
Так проходили годы, и, уже не питая по поводу собственного будущего никаких иллюзий, она в глубине души надеялась только на одно – когда-нибудь ей все-таки представится возможность хоть как-то отплатить своим обидчикам… Она по-прежнему тешила себя мыслью, что рано или поздно судьба их накажет. Но судьба не торопилась воздать им должное: Лариса и Ринат жили дружно, ничто не предвещало угрозы их благополучию и, уж тем более, – кары. В конце концов, Светлана почувствовала, что не хочет уже ничего – ни мести, ни справедливости, ни утешения. Устала…
Что я могу сделать?.. Видно, это моя доля – смотреть издали на их счастье и тихо, исподволь мучиться, рыдать по ночам, чтобы не увидел сын… Ну и Бог с ними, он-то нас и рассудит…
Но Высший суд явно не спешил заглядывать в ее двор.
Глава вторая
– Я слышал от своих родителей, что сила друидов – в их магии. Я тоже хочу постигнуть ее тайны, чтобы стать справедливым вершителем Божьего суда на земле! – голос юного ученика дрожал и срывался, когда он обратился к наставнику – высокому седовласому эвбагу в белых одеждах.
– Хочешь стать колдуном? – Лик отшельника неожиданно оживился лукавой улыбкой. – Что ж, этому я могу тебя научить… Только знай: расправляясь с врагами, даже если это враги богов, ты неизбежно берешь на свою душу грех убийства! Готов ли ты к этому? Не боишься?
– Я не знал, что убийство врага – грех, который так сурово карается… – растерянно ответил юноша. – Я думал, что борьба со злом угодна Богу и не несет в себе греха, – тут он окончательно смешался, покраснел, но, собравшись с духом, продолжал: – Учитель, а как же тогда остановить зло, что с ним делать? Его следует порицать, увещевать или наказывать?
В мудрых глазах жреца промелькнула грустная усмешка:
– У зла нет разума, так что бесполезно пытаться воздействовать на него порицанием или увещеванием. Зло – это такая же стихия, как огонь, вода, воздух или земля – один из тех первоэлементов, которые мы свято чтим. Но, в отличие от созидательных стихий, зло – стихия разрушительная…
– А добро? Разве добро не сильнее зла?
– Нет, – жрец печально покачал головой. – Вы должны знать: добро слишком часто оказывается бессильно перед злом. Добро исходит из законов благородства, добро потому и добро, что всегда готово поверить и простить. А зло коварно.
Пытаясь понять сказанное, ученик спросил:
– Неужели, учитель, ничто не может остановить силы зла?
В ответ жрец вновь лукаво улыбнулся:
– Иногда, сын мой, достаточно легкого усилия друида, и зло будет повержено, – он обвел взглядом остальных учеников. – Я расскажу вам одну историю, друзья мои. Надеюсь, вы поймете заключенный в ней смысл.
Однажды, давно это было, верховный повелитель ирландцев король Кормак решил захватить красивейшее поселение друидов – Друим Дамгайре. При этом он не просто стремился покорить друидов, нет, главной его целью было получить и использовать во зло те тайные знания и магию, которыми они владели. Собрав свое войско у северных и южных ворот города, он тайно переправил двоих переодетых шпионов за городскую стену для того, чтобы они отыскали и убили двух верховных друидов, без которых, Кормак знал это, поселение не смогло бы выстоять. Но когда шпионы пробрались в стан осажденных, те уже были предупреждены, – ветер, птицы и животные донесли до старейшин друидов весть о грозящей опасности. Мудрые старцы покинули город в разных направлениях и, дойдя до двух вражеских лагерей, расположенных к северу и к югу от крепости, каждый из них наслал на воинов Кормака магическое заклинание. И вот, когда начался штурм, две части армии Кормака, приняв друг друга за противника, вступили в яростную битву между собой. Каждый дерущийся находился под влиянием магии и во всяком вооруженном человеке видел друида. В результате солдаты короля погибли, уничтожив друг друга, а Друим Дамгайре, защищенный мудрыми старейшинами, остался целым и невредимым. Так сказано в летописях…
Жрец завершил рассказ и вновь оглядел притихших учеников:
– Зло можно уничтожить, только направив его разрушительную силу против него самого.
– А как же… – начал было тот юноша, что первым задал вопрос. Он хотел напомнить о бесчисленных героях, отважно вступавших в битву со злом, о мужественных рыцарях, спасавших прекрасных дев. Но учитель, подняв руку, прервал его и спокойно произнес:
– А что касается всех остальных способов борьбы со злом, борьбы во имя добра, то они лишь приводят к войнам и приумножают количество зла на земле.
Яркое майское солнце щедро одаривало своим теплом ничем не примечательный старый двор. Казалось, веселые солнечные зайчики играют повсюду – на веснушках детей, копошащихся в песочнице; в каждом начисто вымытом окне; в искрящейся луже и даже в блеклых глазах двух старух, наблюдающих со своей скамейки возле подъезда за кипящей во дворе жизнью. Время уже близилось к вечеру, но вечера в этих краях долгие, светлые, солнце вроде и не собиралось уходить с неба. Отчаянно чирикали в кустах воробьи, чей гвалт напоминал собрание жилищного кооператива. Компания молодых людей, провожающих в армию своего приятеля, оживленно гомонила в дворовой беседке. Над двором плыл, заполняя собою все вокруг, дурманящий запах весны.
В это самое время женщина лет сорока, с усталым, озабоченным лицом, с двумя тяжелыми сумками в руках, медленно вошла с улицы во двор и, не обращая ни на кого внимания, занятая своими мыслями, направилась к парадной. Навстречу ей выпорхнула нарядная белокурая девушка.
– Приветик, тетя Света! – промурлыкала она, вскинув на женщину сияющие, смеющиеся глаза.
– Здравствуй, здравствуй, Сабинка… – женщина немного просветлела лицом и ласково улыбнулась девушке. Горькая складка у рта разгладилась, а в уголках глаз появились лучистые морщинки: стало заметно, что она еще хороша собой. – Ты куда такая красивая?
– Да мы тут с ребятами Мишку в армию провожаем… Вот, за подарком ему бегала, – девушка раскрыла ладонь и показала сверкнувший на солнце медальон с непонятными знаками.
– Красивый… Замысловатый, – одобрила Светлана. – Старинный, должно быть. Ну, беги! Заждались тебя уже, наверное…
Сабина коротко кивнула и побежала дальше, а Светлана, поставив тяжелые сумки на землю, еще пару минут смотрела ей вслед. Она испытывала безотчетную симпатию к этой милой девочке с удивительно теплым взглядом. Какое-то сияние, казалось, исходило от нее, даже здоровалась она по-особому.
Вот и сейчас Сабинкин «приветик!» прозвучал не как дежурное «здравствуйте», а как искреннее пожелание чего-то очень хорошего. Как будто эта девочка передавала вместе со своим веселым приветствием частицу своей юной души, полной надежд и неожиданных радостей, поддерживая и благословляя Светлану, которой этих радостей как раз и не хватало.
Впрочем, в этом доме, наверно, не было человека, кто бы не любил Сабину.
Вот бы такую невесту Олежке…
Светлана вздохнула, и мрачная тень опять набежала на ее лицо.
Только не с Олегом она дружит, а с этим бугаем Мишкой. И что она в нем нашла? Неотесанный, развязный… Неопрятный какой-то весь… Хотя, может, и не его в том вина, раз у такой матери родился. На Елену-то и смотреть иногда стыдно – наглая, задиристая, вечно с соседями воюет… Ну, и пьет, конечно… Где уж тут сыну было воспитания набраться?
Мысли у Светланы скакали, наплывали одна на другую. Домой идти не хотелось, и она нерешительно топталась на месте, наблюдая за Сабиной. А та легкой походкой пересекла двор и направилась прямиком в беседку, которая встретила ее одобрительным пьяным гулом. Мишка, покачиваясь, приподнялся со своего места, шагнул к девушке и обхватил ее за талию, словно «пометил» – обозначил свое право собственности.
Светлана не выдержала:
– Господи! – выдохнула она. – Ну, зачем он нужен этой девочке! Такая умница, красавица, и этот… Куда мать-то ее смотрит?!
– Куда – куда… – недовольно отозвалась закутанная в серый платок старуха со скамейки. – А что? Парень он здоровый, видный. Плохих-то, никудышных в армию, небось, не берут… А там из него человека сделают, воспитают как следоват, уму-разуму научат. Может, девке и повезло еще…
Антонина вредничала. Она прекрасно знала, что Светлана права, и сама еще несколько минут назад говорила то же самое, но возразила просто, чтобы обратить на себя внимание и втянуть в долгий разговор. Но Светлана была не расположена к спорам, поэтому, бросив в ответ:
– Да уж, повезло, так повезло, не говорите, – отвернулась, но все же не торопилась войти в парадную. Так не хотелось подниматься домой, в опостылевшую квартиру. Что там? Уже несколько лет ожидающие ремонта облезлые обои, старая кровать, разваливающаяся мебель и допотопный телевизор с полуслепым экраном. Все незыблемо и неизменно из года в год. И тоска… изводящая, сосущая под ложечкой, ежедневно, ежечасно выматывающая душу.
Что мне делать с ней? Как вырвать – из памяти, из души, из сердца? Разве что вместе с сердцем?
Ну вот, опять заныла!
А там Олежка, наверно, уже заждался. Если, конечно, он дома. А то последнее время что-то часто стал исчезать по вечерам.
Она еще раз оглядела двор и вдруг, к своему удивлению и негодованию, заметила сына в той самой злополучной беседке, куда только что вошла Сабина.
Ну что ты будешь делать! Разве это компания для Олега? Сейчас еще напьется с ними…
Материнское сердце сжалось от тревожного предчувствия и, еще не зная толком, что скажет и как остановит сына, она неуверенно позвала его:
– Олег!
Парень вальяжно, не спеша, обернулся на ее голос.
– Подойди, пожалуйста, на минутку, – попросила Светлана, почему-то стыдясь, что приходится звать его, совсем как маленького мальчика.
Она заранее злилась на себя за свою неуверенность, за страх обидеть сына, показаться ему глупой и жалкой наседкой. Разумом она понимала, что, наверно, ведет себя неправильно, постоянно опекая сына, но ничего не могла поделать с собой: какие только опасности и соблазны, грозящие сыну, не мерещились ей – казалось, оставь она его без защиты и материнского присмотра, все эти беды так и обрушатся на него.
– Олежек, ты зачем там… с ними? – просительно и робко упрекнула она Олега, как только он подошел.
– Ну, мам… – он укоризненно взглянул на нее. – Что ты, в самом деле… Нормально все… Мы же Мишку в армию провожаем: посидим немножко, и все. Не каждый же день… – угадав в глазах матери тревогу, он осторожно погладил ее по голове и примирительно добавил: – Не переживай ты, мам! Здесь же все свои, вон – Толька, Володька, Игорюха – ты же их всех с детства знаешь…
– Да, да, – вздохнула Светлана, и вдруг, неожиданно для себя, попросила: – Ты за Сабинкой там присмотри, ладно? В обиду ее не давай…
– Мам, ну что ты такое говоришь! Какие обиды?! Там же Мишка – жених ее, да и… кому обижать-то?
– Конечно, конечно, – вроде бы согласилась Светлана, но тут же опять тяжело вздохнула. – Что-то нехорошо у меня на душе… Приходи сегодня пораньше домой, ладно?
Олег торопливо кивнул и побежал к беседке, а Светлана подхватила сумки и медленно побрела домой.
Вслед ей понимающе смотрели бабки…
– Ишь, как мается-то… Еще бы, всю жизнь без мужика! Сына вон одна подняла… а от кого парень – бог весть…
Прокофьевна, оторвавшись от вязания, возразила было:
– Да ладно тебе! Совсем даже и не «бог весть»… – но тут же осеклась и прикусила язык.
Тем временем из парадной появилось новое действующее лицо. Видимо, веселое солнце так заманчиво светило в окна, настолько трудно было усидеть в квартире, что даже завзятому домоседу Анатолию Васильевичу захотелось выглянуть на улицу и подышать весенним воздухом.
– Гляди-ка, кто идет – Василич! Давненько мы его не видали! – с преувеличенным восторгом воскликнула Прокофьевна.
Обе старухи, как по команде, обнажили в улыбках вставные челюсти и, словно китайские болванчики, приветственно закивали головами приближающемуся к ним соседу.
– Как дела? Как здоровьишко? – затарахтела Антонина.
– Благодарствую, соответственно возрасту и диагнозу, – сдержанно отозвался старик, как-то особенно аккуратно усаживаясь на краешек скамейки и пристраивая между длинных тощих ног массивную дубовую палку с набалдашником в форме оскаленной собачьей пасти.
Всю жизнь Анатолий Васильевич был человеком общительным и любознательным, но на старости лет его до чрезвычайности начал занимать вопрос смысла жизни. И так он увлекся, что редкие собеседники, которых ему удавалось привлечь к разговору, при последующих встречах, бывало, шарахались от него – такими странными и порой непостижимыми казались им его образ мыслей и темы, которые он выбирал для обсуждения. Но дед не унывал. Разочаровавшись в людях, он ужасно полюбил книги. Часами мог копаться в них, за весь день перебросившись только парой слов с таким же древним, как он, переплетчиком Соломоном из антикварной лавки или с Зинаидой Юрьевной – старой девой и полноправной владычицей филиала районной библиотеки, куда он, если позволяло здоровье, регулярно, как на работу, отправлялся просматривать свежие газеты и подшивки журнала «Вопросы философии».
Он был одинок, но вовсе не тяготился своим одиночеством – ему вполне достаточно было общения с самим собой и со своими книгами. А поскольку, как большинство наших пенсионеров, существование влачил полуголодное (пенсии хватало только на кусок хлеба и необходимые для поддержания жизни лекарства), то деньги на книги добывал, собирая на улицах пустые бутылки да банки из-под пива. Впрочем, на судьбу свою он никогда не брюзжал и не сетовал, привык принимать жизнь такой, какая есть. Жалеть себя никому не позволял – всегда говорил, что знавал времена и похуже, а от трудностей только дух крепчает. Так и жил, собирая бутылки и библиотеку, да философствуя сам с собой…
И кто знает, может быть, именно на них, ничего не наживших за долгие застойные годы и все потерявших уже в нынешние времена доморощенных русских философах и держится невероятная, не поддающаяся логическому объяснению стойкость русской земли? Не они ли, бессребреники, покупающие на последние гроши не хлеб, а книги, пытающиеся, не смотря ни на какие невзгоды, сохранить чистую душу и светлый разум, лелеющие в себе любовь к истине, являются нашей последней защитой от гнева Всесильного, некогда с легкостью спалившего Содом и Гоморру?..
– А это что за пир горой и дым коромыслом? – хмуро кивнул Анатолий Васильевич в сторону беседки.
Старухи принялись, перебивая друг друга, пояснять:
– Мишку Бурчилина в армию провожают! Вся наша шпана собралась!
– Уже надраться успели! Теперь все перебьют, переломают…
– Дожили… Скоро на улицу не выйдешь – страшно! От своих же собственных детей!
– Того и гляди – так разойдутся, что и дом подожгут! – причитали бабки.
Старик невесело улыбнулся этим пророчествам и с печальным спокойствием произнес:
– Может, мы и неверно жили, ошибались и натворили на своем веку немало всего – и хорошего, и дурного… Вот только одно я точно знаю, – жили мы с чистым сердцем. На идеалах воспитывались сами и детей своих старались так воспитывать. Святые вещи чтили: патриотизм, уважение к старшим, помощь слабым, бескорыстие, любовь к матери… А что теперь? У нынешних ребят почву из-под ног вышибли, сказали, что деды и отцы ошибались, не под теми знаменами воевали, а взамен – что?! Ничего! Пусто у них в душе! А природа пустоты не терпит… Дьявольщина да распутство сами в душу заползают, если не занята она ничем. Вот у них в головах и поселились эти пьянки, разврат и деньги! Да что там! Убить человека стало раз плюнуть! И слова-то какие придумали: не убийца, не душегуб, как говорили прежде, а видишь ли, киллер! Да еще добавят: киллер высокого класса! Прямо лопнуть можно от гордости. Эх! – он тяжело вздохнул и оперся подбородком о набалдашник трости. – Должно быть, и мы, старики, виноваты, что не смогли молодых воспитать, объяснить, что к чему… Да теперь уж поздно…
– Страшно жить стало, это верно – дьявольщина какая-то повсюду, – добавил он, помолчав. – И каждый держит в голове нечистые мысли…
– Да-а, все так, все так, – согласно закивала слушавшая его с открытым ртом Антонина.
Прокофьевна оторвалась от вязания и сухо подытожила:
– Ничего не поделаешь – время такое! Тяжелое.
– Время всегда тяжелое, – сурово сказал старик. – А вот Сабинке, – подслеповато прищурившись, он заметил девушку среди парней, – самое время домой закругляться. Она у нас девчонка серьезная, незачем ей с хулиганьем водиться! Да и Олегу Светланиному там делать нечего! Водка до добра не доведет. Натворят чего спьяну – потом всю жизнь не расхлебают. Нехорошо. Пойду, скажу Лизавете.
– Вот и мы про то! – хором подхватили бабки. – Ты уж, Василич, подскажи Елизавете, чтоб дочку свою забрала.
Дед, кряхтя, поднялся со скамейки и, тяжело опираясь на палку, поплелся обратно в парадную. А пока он медленно поднимался по лестнице, останавливаясь передохнуть на каждой пятой ступеньке, подогретая алкоголем компания снялась с насиженного места, как потревоженная стая птиц, и направилась прямо к дому.
– Это куда же они? – беспокойно спросила Антонина.
– Не иначе, в подвал, – предположила выросшая в этом доме Прокофьевна, снова погружаясь в бесконечный процесс вязания, – от глаз людских подальше!
– Ох, молодежь, молодежь… – горестно подхватила ее приятельница.
Глава третья
Убравшись от любопытных глаз, молодые люди расселись в подвале на перевернутых пыльных ящиках, давно уже запасенных для подобного случая. Опять запахло спиртным: разливали в бумажные стаканчики очередную бутылку. Но кураж был уже не тот, и народ поскучнел.
После звонкого, свежего ощущения улицы, будоражившего душу, разгонявшего кровь по телу, мрак подвала, с застоявшимся в нем спертым воздухом и сочащимися сыростью стенами, переплетением ржавых, текущих труб угнетал. Кроме того, дальний угол подвала был раскурочен, там были беспорядочно брошены полупустые мешки с цементом, листы железа и рубероида, лопаты, какие-то доски. Видно, недавно здесь затевали какой-то ремонт, да потом, как это часто бывало в нынешние времена, фирма, начавшая работы, куда-то бесследно исчезла, оставив здесь только беспорядочные следы своего пребывания. Но вот по кругу опять пошла бутылка водки, и оживление, едва не угаснувшее, начало возвращаться. Правда, виновник торжества, казалось, окончательно осоловел и только время от времени угрожающе бормотал что-то нечленораздельное.
Сабина смотрела на него так, будто видела впервые. Она испытывала сейчас и жалость и отвращение. Неужели этот пьяный парень с бессмысленным взглядом и мокрым, слюнявым ртом мог нравиться ей? История их «романа» была предельно коротка и банальна: пару раз сходили в кино и на дискотеку, поели мороженого в кафешке, несколько раз появились вместе в компаниях… Ну и что? А на днях он полез к ней целоваться в подъезде, грубо так… Разве это называется любовью? Разве об этом она мечтала?..
Но его хозяйское, самоуверенное отношение к ней сделало свое дело: во дворе к ней мгновенно и незаметно приклеился ярлык «Мишкиной девчонки». А теперь вот он уходит в армию и, чтобы все было по дворовым понятиям, сделал ей предложение. У них, видите ли, у «пацанов», так положено – уходишь служить, надо, чтобы дома невеста ждала! А она, дура, согласилась! Зачем? Просто не хотела ссориться, огорчать неплохого, как ей казалось, в общем-то, парня…
Сабина внезапно поймала себя на мысли, что слишком многое в жизни она делала именно так, не задумываясь. «Просто!». Потому, что так легче, никому ничего не нужно доказывать, объяснять, отстаивать свое мнение. Наверно, она была слишком мягкой, уступчивой, бесхарактерной – постоянно боялась кого-то обидеть своим отказом или несогласием. А в результате поступала совсем не так, как хотела.
Надо с этим завязывать. Хватит!
Сабина еще раз окинула взглядом грязный полутемный подвал, напившихся парней, с которыми, по совести сказать, ее ничего не связывало, осевшего на пол Мишку…
А вообще, зачем он мне?!
Только для того, чтобы не быть одной, чтобы было с кем пройтись по улице под завистливыми взглядами подруг? Опереться на его широкое плечо? Вот, мол, смотрите, какой у меня сильный парень! Но это же все глупо, глупо… И куда я спешу? Мне ведь только восемнадцать, а я уже дала согласие выйти замуж за человека, которого, в сущности, не знаю. Ждать обещала… Он еще служить не ушел, а я уже разочаровалась в нем… Чушь какая-то! И Мишку я ведь не люблю совсем, ну – ни капельки… Ладно, уйдет он в армию – все как-нибудь само собой разрешится…
Успокоив себя таким, с виду легким решением всех проблем, она повеселела, складки на переносице (когда она задумывалась, то всегда забавно морщила нос) пропали, взгляд стал мечтательным и отсутствующим. Она словно выпорхнула из мрачных стен подвала – обратно на солнце, на улицу. Она уже не видела ни пьяного Мишку, ни его дружков, не слышала их скабрезных шуточек, не чувствовала запаха перегара и дешевых сигарет. Эти посиделки в подвале для нее никогда больше не повторятся – она знала это. Знала твердо, как и то, что, когда этот вечер закончится и Мишка, наконец, отправится в армию, совсем другие люди будут ее окружать и совсем о другом будут они говорить.
Она вдруг вспомнила Андрея, своего бывшего одноклассника.
А ведь он не похож ни на кого из этих… Совсем, совсем другой!
Она внезапно почувствовала прилив нежности к этому парню, такому тихому, вдумчивому…
Удивительно: Андрей с Володькой – родные братья, а такие разные! Володька прямо бандит законченный, в школе одни двойки были, и сейчас в ПТУ еле-еле тянется, только для вида… Все его друзья – сплошь уголовники… Да и к бутылке любит прикладываться… А вот Андрей…
Ее губы тронула мягкая улыбка.
Он совсем, ну совершенно другой…
Перехватив мечтательный взгляд Сабины, Мишка очухался и незамедлительно принял его на свой счет. Он утер рукавом губы и, со всего маху водрузив свою ручищу на ее хрупкие плечи, привлек к себе. Захмелевшие товарищи, в предвкушении очередной развлекухи, обернулись к ним.
– Ого-го! – захлопал в ладоши Толян, радуясь новому повороту сюжета. – Тили-тили-тесто, жених и невеста!
– Горько! Горько! – пьяно загалдели остальные.
Мишка потянулся к девушке, обдавая ее лицо перегаром. Сабине ужасно захотелось брезгливо отвернуться, но что бы там ни было, а сейчас для всех она была «Мишкиной невестой», и она позволила себя поцеловать.
Пересилила себя. Не объясняться же с пьяными!
Ничего, потерпи. Завтра он уйдет…
Однако сегодня, несмотря на то, что попойка, вроде бы, подходила к завершению, расходиться никто не собирался. И без того уже изрядно надравшиеся парни опорожняли один бумажный стаканчик за другим. Сабине, слушавшей их пьяные, нелепые выкрики, все больше и больше становилось не по себе.
Зачем я здесь?
По всей видимости, только одному человеку в компании было так же неуютно и скучно, как ей. Олег тоже оказался здесь случайно. Уж его-то точно ни с кем из присутствующих не связывало ничего – никакой особенной привязанности или дружбы. Так, росли в одном дворе, учились в одной школе… Отчего же не проводить в армию бывшего одноклассника. Он с самого начала, как только присоединился к этой «отвальной», пил мало, а теперь и вовсе перестал: отодвинулся в угол и мрачно наблюдал за сомнительным пиршеством, подыскивая благоприятный повод, чтобы уйти.
Поймав на себе скучающий взгляд Олега, Сабина с новой силой устыдилась и пьяного Мишкиного поцелуя, и чужой руки на своем плече, и всей этой тошнотворной обстановки.
Что он подумает?.. А вдруг он расскажет обо всем моей маме?..
Девушка уныло огляделась вокруг.
Как бы отсюда выскользнуть?
Она увидела, что водка у приятелей заканчивается, а вместе с ней должна была подойти к своему естественному завершению и эта, уже тяготившая ее, вечеринка.
Но тут подвальная дверь заскрежетала ржавыми петлями, и в образовавшемся проеме возникла, кряхтя и бормоча что-то невразумительное, Мишкина мамаша, находившаяся, по всей видимости, в таком же подпитии, как и ее сын, и вся его компания. Она уже давно разыскивала их по двору, а теперь, когда ее поиски увенчались успехом, подвал огласился радостными воплями:
– А-а-а! Вот вы где! Ми-и-шенька, сыночек ты мой род-нень-кий, а про мамку, ма-му-сень-ку-то свою, ты что же, совсем забыл?!
«Надо же, явилась! – С неприязнью подумала Сабина. – Неужели дома, по-человечески не могла сына проводить?! Ведь на два года уходит! А то сидим тут, как собаки в конуре…»
Она с раздражением отвернулась.
– И не-вес-туш-ка моя здесь! – заметив Сабину, Елена потянул