Опалённые любовью

Калейдоскоп

Все самое интересное начинается, когда Лене становится скучно.

Одно из самых ранних воспоминаний – это, когда мне было года полтора-два. Мы жили тогда еще в старой квартире на Садовой. Мама пошла на кухню готовить, а мне стало скучно – я до сих пор живо помню это чувство – и я отправилась вслед за ней. Она стояла у плиты спиной ко мне. На кухне был массивный, а для меня еще и очень высокий, деревянный стул, сидение которого было обтянуто коричневым кожзамом. Обычно мама сажала меня на него, пока готовила. Но тут она была занята. Я молча пыталась забраться на стул, мне хотелось залезть на него самой. Так тяжело было закинуть на сидение ноги, потом подтянуться и усесться поудобнее. Я мучилась-мучилась и наконец забралась на него – до чего же я была довольна, что у меня получилось, сколько торжества я испытала!

Как-то раз, когда мы были летом у бабушки, я надумала научиться ездить на взрослом велосипеде. Мне было лет пять, не больше. Мои двоюродные сестры, которые старше меня на пять-шесть лет, уже могли ездить на велосипедах с высокой рамой и даже умудрялись возить меня на багажнике. Я на какое-то время осталась на дворе одна, от ничегонеделанья стало скучно, и я решила, что сейчас самое время поучиться ездить на велосипеде. Я же видела, что, даже если не достаешь до педалей, можно подлезть под раму и крутить их, стоя. Подумано – и почти сделано.

Я смогла поднять велосипед и даже успела дойти с ним до калитки, как вдруг я увидела, что на двор заходит мама с дядей. Мое внимание переключилось на них, я не удержала равновесие и рухнула на бетонный пол вместе с велосипедом. Падая, велосипед не отпустила, из-за чего заработала синяк на пол-лица. И хотя на следующий день мы собирались ехать в город, из-за моего лица мама оставила меня с бабушкой, а я в то лето больше не предпринимала попыток научиться ездить на большом велике.

Одна из наших любимых семейных историй тоже приключилась, когда мы гостили у бабушки. Моей сестре было чуть больше года, значит, мне – около семи лет. Как-то вечером к нам на двор прибежал кто-то из соседей с просьбой о помощи – отравилась молодая женщина по соседству. Почему-то дома мы были с мамой одни, соседка тоже была одна дома. У них был конь, которого она запрягла в телегу. Нас с сестрой оставить под присмотром было не у кого, поэтому мы тоже поехали. На узкие ко́злы села эта соседка и мама с младенцем. Мне не хотелось ехать в телеге с полутрупом, кроме того, я всегда была очарована конями, но, несмотря на мое страстное желание, меня посадили назад.

Теплый летний вечер, несколько километров по дороге среди ухоженных колхозных полей, залитых нежным и ласковым солнечным светом. Ехать в телеге, запряженной конем, утопая в ароматном запахе свежего сена и запахах с полей, отдающих воздуху жар, накопленный за день, и симфонией этих запахов, рассказывающих о торжестве жизни. Радоваться бы этому, да вот только рядом со мной бессознательное тело – жутковато. Вдруг соседка, а может, быть мама, просит проверить, как там наша подопечная. Я не знаю, как. Мне предлагают потрогать ей лоб. Мой ответ: «Все хорошо. Уже холодеет» заставил соседку резко с клубами поднятой пыли остановить телегу и соскочить с ко́зел на землю с криком: «Я труп никуда не повезу». Однако «труп» томно поднял голову из сена, вальяжно махнул кистью и также томно протянул «езжайте-езжайте». Мое детское «холодеет» скорее всего было о том, что у нее нет жара и что это уже хорошо.

На следующее утро эта отравившаяся вернулась своими ногами из больницы, да еще и в компании какого-то мужчины. Уж больно падкая она была на мужчин, кажется, из-за них регулярно и травилась, правда, травилась «грамотно» – так, чтобы ее откачали. А я с тех пор отказываюсь трогать лоб, чтобы определить, есть ли у человека температура или нет. Мне всегда кажется, что лоб примерно одной и той же температуры.

Как-то классе в первом задали написать две строчки единиц. Я нашла эффективный способ выполнения этого задания: сначала нарисовала ряд вертикальных палочек, потом пририсовывала к ним короткие палочки. Получалось быстро, хотя, конечно, не очень красиво – это были не единицы, а весьма примечательный частокол почти в стиле Пикассо. И вот, когда я уже заканчивала вторую строчку, в детскую комнату вошла мама и увидела мои художества. Ох, и влетело же мне за самодеятельность. Конечно, переписывать мне пришлось не две, а уже несколько строчек под ее неусыпным контролем. А мне так тогда хотелось, чтобы она похвалила меня за мою сообразительность и неординарное решение задачи.

Во времена моего детства малыши уже ходили самостоятельно в магазин, потому что это было безопасно – машин было мало, а окружающим, мне кажется, доверяли больше. С шести, а, возможно, и раньше, я уже ходила в магазин сама – купить хлеба, молока, чего-нибудь еще из продуктов. Мама никогда не просила меня отдавать ей сдачу: первое время я отдавала ей сама, потом перестала, потому что ей было, кажется, все равно. Сдача копилась, потому что я никогда себе ничего не покупала – я не люблю жвачку, редко ем сладкое, даже мороженое, поэтому тратить было просто не на что, кроме того, это были семейные деньги. Они просто копились, мелкие монетки я постепенно меняла на более крупные, а их – на банкноты. Я чувствовала, что родители не поймут, откуда у меня деньги, поэтому им ничего не говорила.

В какой-то момент, может, после летних каникул, я напрочь о них забыла – ведь они мне не были нужны. Родители затеяли генеральную уборку, отодвинули мебель и там обнаружили мой клад – рублей 25, может, больше. Для того времени это было довольно много – ведь тут сдача была за несколько лет. Не знаю, откуда взялись, по их мнению, эти деньги. Они не стали меня сильно слушать и наказали. Впредь у меня всякий раз требовали сдачу, а потом подарили копилку для мелочи. Словно насмешка какая-то. Было обидно.

Родители, вы же знаете своих детей, знаете, когда они лгут, а когда говорят правду.

Мне было лет восемь, второй класс. Было, помнится, 8 мая. Мама уехала на дачу, а мы с отчимом остались в городе, чтобы сходить на парад 9 мая. Мне не спалось, делать было нечего, отчим читал газеты, а я увлеклась чтением поваренных книг. Нашла там рецепт пирогов. К сожалению, мама никогда не пекла пирогов, но ведь это поправимо, когда есть поваренная книга, а Аленушке нечего делать. Прочитала рецепты разных видов теста, провела ревизию имевшихся продуктов и поняла, что ингредиенты есть только для слоеного теста. Замесила тесто. Для начинки выбрала какое-то домашнее варенье. Может, сливовое? Газ я не умела включать долгое время, особенно духовку. Попросила отчима включить мне ее, он не задал мне ни единого вопроса – пускай, видимо, ребенок творчески развивается – и не отправил спать. А времени-то было уже час ночи.

В общем, долго ли коротко ли, но пирогов я напекла и, торжественно размахивая, везла их в полиэтиленовом пакете на дачу похвастаться перед мамой и, конечно, угостить ее. Пироги получились все разной формы, варенье в процессе выпекания и транспортировки вытекло, тесто было настолько твердое или, может, пересушенное, что пирогами можно было постучать по столу. Не помню, съели ли мы их. Но готовить изредка что-то вкусное мне понравилось, поэтому все школьные годы я тщательно собирала рецепты всяких тортов и пробовала их приготовить. К концу школы на меня уже возложили обязанность делать и заготовки.

Чтобы занять себя в школьные годы, я много читала, делала всякие разные поделки, шила себе одежду, вязала, даже крестиком вышивала. Даже сейчас на меня нет-нет, да найдет охота что-нибудь сшить или связать.

В третьем классе я дружила с одной одноклассницей, мы замечательно проводили время вместе. Например, писали домашку так: каждая у себя в тетради пишет дату, потом меняемся тетрадями, пишем друг у друга «Домашняя работа» и так далее. Удивительно, что нам это спустили с рук – ни учительница, ни родители нас за это не ругали.

Именно с ней мы хакнули эту мою копилку и отправились кататься на каруселях. Мы так отлично повеселились, что от избытка радости по пути домой даже повздорили.

В детских книжках мы с ней вычитали, что Ленин во время тюремного заключения писал на бумаге молоком, чтобы его переписку не перехватили полицейские. После получения такое письмо надо было нагреть, от чего молоко темнело и проступал текст. Вот мы и решили проверить, насколько это правда. Взяли бумагу, молоко, написали текст и положили на батарею. Ничего не произошло, тогда мы подумали, что батарея недостаточно теплая и нам нужна более высокая температура. Где такую можно найти? Конечно, включить газовую плиту! Я уже умела ею пользоваться. Держим бумагу над открытым огнем, ничего не происходит, тогда мы все ближе и ближе опускаем листок к источнику тепла. Опустили настолько низко, что листок полыхнул. Инстинктивным движением я отбросила его от себя на пол, на линолеум. Страшно испугалась, но мгновенно сообразила, что делать – у мамы на столе стояли маленькие баночки с водой, которая моими усилиями моментально оказалась на полу. Эксперименты на этом прекратились.

Как-то в один мой день рождения, мне кажется, исполнялось лет 11 или 12, мне снова стало скучно – несмотря на то, что это был мой день рождения и были приглашены дети, после еды взрослые нас быстро попросили из-за стола и предоставили самим себе. Делать было абсолютно нечего, но неожиданно я вспомнила про книжку «Колобок», из которой можно было вырезать и сложить действующих лиц этой сказки. Я подумала, что это неплохое развлечение, и занялась подготовкой персонажей.

Когда все было готово, я отправилась в гостиную, где сидели взрослые и попросила помощи в организации занавеса (за это время я придумала, как и из чего его можно соорудить). Кажется, к представлению я привлекла свою соседку, по совместительству подругу моего детства.

Идея делать спектакли мне так понравилась, что с этого дня рождения я занялась постановкой спектаклей на каждый большой праздник, вроде Нового года. К реализации своих режиссерских замыслов всегда привлекала подругу. Поскольку актерский состав был незначительным, только мы с ней, мне пришлось обыгрывать эту нехватку музыкой. Я использовала пластинки, на которых были записаны сказки. Мы поставили и сыграли разные спектакли – Снежная Королева (ее, естественно, играла я), Буратино, даже умудрились поставить Трех мушкетеров. Как тогда в двух лицах мы смогли это сыграть, сейчас я даже не представляю.

Любовь и интерес к театру и игре на сцене остались на долгие годы. В старшей школе я играла в школьном театре абсурда. Какой же это кайф – стоять на сцене под восторженные аплодисменты зала. Собираюсь пойти учиться актерскому мастерству. А вдруг вместо педагогического мне стоило пойти в театральный вуз?

Бабушка

С бабушкой, маминой мамой, у меня связаны самые тёплые воспоминания раннего детства. Ее звали Акулина.

Как-то, когда я была совсем малышкой, бабушка приехала нас навестить. Мы возвращались домой, когда кондуктор в автобусе посмотрела на меня и сказала: «Ой, какая красивая!». Я, обычно спокойная, по маминым рассказам, залилась слезами и никак не могла успокоиться. Когда мы добрались до дома, бабушка долго читала надо мной молитвы, и я наконец успокоилась. Жаль, что никому из нас эти знания она не передала.

Почему-то в деревне, где жила бабушка, старики меня называли старопупой – что значит «мудрая не по годам». Даже не знаю, что я такого там говорила или делала. Один раз, мама рассказывала, когда мне года два было, я присутствовала при ее разговоре с подругой, та собиралась разводиться и не знала, как сделать так, чтобы бывший без ее ведома к ней не пришел. Я сидела себе в сторонке и тихо играла – я всегда могла сама себя развлечь – а тут просто сказала: «Тетя Тамара, а ты смени замки».

Как-то летом, когда мне было четыре неполных года, моя дядя ехал от нас домой, а мамин отпуск был только через несколько недель. Он предложил маме забрать меня с собой. Я помню, что билетов на самолет не было, нам пришлось лететь через другой город. Я, помню, плакала, когда он в аэропорту забирал меня из маминых рук. Билетов на самолет и в Таллине не было, но нас смогли посадить в помещении сразу за кабиной пилотов. Не знаю, что за модель самолета это была. Там было довольно холодно.

Тогда у бабушки в доме была я и два ее сына. Они постоянно меня дразнили вороной. Даже тогда мне казалось странным, почему взрослые задирают ребенка?

Хотя один из них, дядя Ваня, придумал для меня вечернюю традицию: он курил, за день, наверное, выкуривал пачку, которую хранил до вечера. Перед сном мы поджигали ее на дороге – было красиво и душевно.

Я хорошо помню утреннее время: только там я могла спать сколько хотела. Просыпалась поздно, бабушки не было, зато ко мне на кровать приходил спать ее кот Васька. Можно было насладиться тишиной, сонными потягушками и обнимашками с котом. Я выходила на двор, бабушка где-то хлопотала по хозяйству. Неизменно меня спрашивала: «Аленушка, что ты будешь на завтрак – арбузик или дыньку?». Я всегда выбирала дыню – к этому времени дыня, которую бабушка срывала для меня на огороде, нагревалась на солнце и становилась теплой, как парное молоко. Я ела их каждый день, от их сладости у меня появились заеды на губах, но я не переставала их выбирать. Правда, потом на протяжении лет 30 не могла есть дыни, которые продавали у нас – все они были для меня невкусными и несладкими. А еще она кормила меня малиной, которую, по ее словам, она посадила для меня и всегда ласково называла меня «малинка моя».

Бабушка делала для меня самую вкусную сладкую воду на свете. Не знаю, в чем был секрет – в воде, в ее руках – но мне ни разу не удалось получить похожий вкус.

Помню водные процедуры: утром бабушка набирала в корыто воды и ставила во дворе на солнце в том месте, где виноград, словно крыша, укрывающая двор от жары, не сильно разросся и пропускал солнечный свет. В течение дня мы обе следили, чтобы корыто всегда было под солнцем. Плескаться в этом корыте, брызгаться водой, переливающейся радугой на солнце, было невероятно счастливо.

Еще мы с ней ходили на огород вдоль канавы. Ее дом стоит на окраине хутора – соседи напротив, через дорогу, слева – через палисадник, и сзади – через огороды. Та часть, что шла вдоль дороги и подходила к тропинке, разделяющей огороды, была довольно уединенной и казалась мне сказочной. Там жаркое лето и все растет привольно. Вдоль дороги у бабушки были посажены кабачки – они разрастались настолько, что были похожи на заросли дремучего леса, и искать в них кабачки было целым приключением. Аромат тревожимой поисками кабачков и утомленной дневной жарой растительности дурманил голову. А еще там росли подсолнухи, им было там так замечательно расти, что они вырастали выше бабушки, поэтому ей, чтобы согнать с них воробьев, приходилось вооружаться палкой.

Когда она подметала двор, на большой совковой лопате она относила ту пыль, что сметала, в канаву. И каждый раз она везла меня на ней обратно на двор. Когда приедет мама, вечером же первого дня она подметет двор и решит меня прокатить на этой лопате, но не рассчитает скорости и силы, перевернет меня, а я по инерции пролечу по острым иссушенным солнцем комьям земли. Помню, как от глубокого пореза будет много крови, но сначала будут видны слои кожи и прочего. Не она меня, а я ее успокаивала: «Мамочка, не бойся, кровь скоро перестанет». Шрам виден до сих пор.

У бабушки тогда были цыплята, я очень любила их брать в руки, в свои маленькие, но крепкие детские ручонки. Как-то я, видимо, слишком сильно прижала ладони, а когда открыла их, цыпленок не шевелился. Мне сказали, что он уснул, и никто не ругал и не напугал, так что я поняла, что случилось, гораздо позже.

Как-то раз бабушка полола картошку, она всегда это делала внаклонку. Мне было скучно, я была с ней. Но не просто с ней, а я залезла ей на спину и спрашивала ее: «Бабушка, а кому лучше: тебе или мне?». Сколько было любви и принятия в этом моменте – ее тепло согревает меня до сих пор.

Я научилась лазать по деревьям там. Вдоль забора были посажены грецкие орехи. Уже тогда они были огромными, на них никому нельзя было лазать. Но я залезала, там был мой любимый сук – на нем можно было сидеть кошкой. Иногда я забиралась очень высоко, оттуда звала бабушку, занимающуюся делами на дворе или готовящую обед, и спрашивала ее: «Бабушка, а бабушка, угадай, где я?». Я, бывало, забиралась очень высоко – выше винограда, оплетающего двор. Бабушка никогда на меня не кричала, не наказывала и даже не отчитывала за лазанье по деревьям. До сих пор люблю лазать по деревьям.

Тогда шел сбор вишен, деревьев возле дома много, все заняты сбором ягод. А кто будет присматривать за маленьким ребенком? Да, еще и таким непоседливым, который раскачивался на ветвях вишен и откровенно отвлекал. Бабушка тогда предложила мне им помочь, попросив меня собрать ягоды в кастрюлю. Больше всего ее умилило то, что я на глаз – а огромные шести- и семилитровые кастрюли разных размеров внешне почти не отличаются – выбрала из всех самую маленькую и добросовестно ее заполнила, срывая ягоды с нижних веток, до которых я могла дотянуться. Больше я к вишням в тот год не притронулась – уговор есть уговор.

Фрагменты воспоминаний тех нескольких недель, проведенных вместе, словно капельки росы, в которые любуется утреннее солнце, словно драгоценные камни – любовь, принятие, тепло, радость и бесконечное счастье.

Сватовство

Сколько себя помню, меня всегда сватали. Даже в достаточно нежном возрасте.

Начиналось все с таких разговоров.

– Аленушка, выходи замуж за нашего Алешеньку. У нас большая квартира, машина, гараж. Он у нас хороший.

– Я подумаю, – говорила Аленушка и сразу же выбрасывала это предложение из головы.

Странно, по-моему, вести такие разговоры с ребенком. И да, это была не шутка. Сватались постоянно. Родители все время нахваливали своих сыновей, некоторые даже привозили ко мне (когда я уже подросла) и отправляли нас на свидания. Сложно представить себе что-либо, более мучительное, чем такое свидание. Никто из нас двоих не хочет быть на таком свидании, не знает, о чем говорить, не знает, что делать.

Самое удивительное сватовство было, когда мне было лет 18. Я влюбилась первый раз лет в пять. Это был сын начальника погранзаставы, на которую мы часто ездили. Его тоже звали Алёша. Он был старше меня на несколько лет и никогда меня не замечал, хотя из детей, мне помнится, он был обычно там один, да разве иногда приезжала еще какая-то девочка, правда, его ровесница. Симпатия и интерес были, увы, невзаимными. Отчим уличил заставу в браконьерстве – помню, как мы ночью сидели в засаде – и родители перестали общаться.

Итак, прошло много лет. Мы переехали в другую квартиру, умер папа, я закончила школу, поступила в вуз, уехала учиться. Неожиданно на пороге маминой квартиры возникает женщина, она ищет кото-то из наших соседей, но почему-то звонит в нашу дверь. Ею оказывается мама моей первой любви. Они снова общаются, ведь когда-то они дружили.

Мы на даче, неожиданно приезжает мама с сыном. Алёша уже успел неудачно жениться, развелся. Еще одна мама решила, что я составлю хорошую партию ее сыну. Нас выгоняют на свидание куда-то прокатиться. Очередное неловкое свидание. Рядом со мной сидит моя первая любовь, который для меня сейчас совершенно чужой человек, которого и узнавать-то поближе не хочется.

Совсем недавно одна из таких постоянно сватающих меня мам сказала: «На месте сына я бы женилась на тебе, не раздумывая». Хорошо, хоть в наше время и в нашей культуре женщину спрашивают, хочет ли она замуж.

Потеря

Сестра моего отца – моя тезка. Отношения моих родителей всегда были сложными, он меня не растил, никак не участвовал в моей жизни, его заменил мой отчим – именно его я называю папой. Когда мне было лет четырнадцать, мы случайно встретились, и она пригласила меня к себе на все осенние каникулы. С тех пор мы стали общаться. Она всячески поддерживала общение отца и их матери со мной, насколько это было возможно – настолько, что на мои шестнадцать лет отец подарил мне мое первое золотое кольцо и мой первый букет шикарных роз.

Когда я поступала, первые две недели я жила у нее, потом пришлось перебраться к сводной сестре, потому что обстановка в доме моей тети к тому моменту накалилась до предела – она собиралась разводиться. Переживая за меня, она рискнула сесть за руль и отвезти меня на экзамен в университет – с севера города в центр. Она очень боялась ездить, особенно в центре. Помню, когда мы ехали с экзамена, нам пришлось остановиться на небольшом подъеме при въезде на мост, она попросила меня снять машину с ручника, когда трогалась – ей было жутко страшно.

Я поступила, погрузилась с головой в учебу, закрутилась в вихре событий, изменений, трудностей и проблем – я поступила в 1998 году, и кризис разразился как раз в сентябре. У меня не было стипендии – на первом курсе ее никому не платили, только пенсия от государства, обещанную общагу не дали, а ездить от мамы каждый день нереально – пришлось сначала снимать комнату, потом удалось снять комнату в нашей же общаге. Государственных денег не хватало, ордеров первому курсу не давали, общаги выживали, как могли.

До переезда мне казалось, что жизнь в тихом провинциальном городке лишена комфорта. Но я ошибалась – с клопами и тараканами я познакомилась именно в большом городе, в принципе увидела тех и других впервые именно здесь. После развала Советского Союза в нашем тихом городке начались разного рода коммунальные трудности, вызванные тем, что при восстановлении города после Второй мировой войны все коммуникации были построены на противоположной, эстонской, стороне. Когда Эстония отделилась, она начала выставлять непомерные счета за коммуналку российской стороне, именно поэтому у нас счетчики на воду появилась уже к середине 90-х. Казалось бы, после коммунальных перипетий в родном городке меня было сложно удивить, но большой город меня постоянно неприятно удивлял. Весь первый курс мы жили на последнем этаже, где из-за слабого напора часто не было ни горячей, ни холодной воды.

На втором курсе мы переехали на третий этаж. Общага была коридорного типа – один длинный коридор, по обеим сторонам комнаты на трех человек общей площадью метров 12–13. Примерно по центру коридора общая кухня, по концам коридора мужские и женские туалеты. Возле каждого туалета помывочная, но поскольку ремонта там не было давно, они были в аварийном состоянии, мыться там было запрещено – для этого даже сняли двери. Студенты – люди находчивые, мы занавешивали зияющий проем покрывалами. При этом общественные бани или просто душевые, находящиеся на территории студгородка, тогда тоже были в аварийном состоянии, и поэтому закрыты.

Комната, в которую мы переселились, отчего-то пользовалась дурной репутацией – в ней никто дольше пары месяцев не жил, у живущих там постоянно возникали какие-то сложности. Мы тоже столкнулись с неприятностями – у меня там украли сумку с кошельком. Причем в этот момент я была в комнате – вероятно, кто-то тихо открыл дверь и вытащил сумку. Но самое жуткое было то, что в шкафу постоянно что-то хлопало, раздавались громкие удары – такие, словно кто-то или кулаком, или ногой бил изнутри (и это точно были не соседи). Было страшно, но нам просто некуда было переезжать, да мы и не придавали этому уж слишком большого значения.

Мои восемнадцать лет мы скромно отпраздновали в тесном кругу с моими двумя «сокамерницами», с которыми мы учились в одной группе. На следующий день вечером, когда я стояла в дальнем конце коридора со шлангом и полотенцем на шее, ожидая своей очереди в помывочную, с удивлением увидела молодую девушку, которая постучалась в нашу дверь. Она, казалось, выглядела несколько аляповато – на вид наша ровесница, но одета в одежду женщины средних лет. Я долго на нее смотрела, прежде чем узнала в ней тетю. На тот момент ей было 39 лет. Узнав ее, я помчалась со всех ног к ней.

Она собиралась приехать ко мне еще накануне, но из ее машины вынули аккумулятор, поэтому она договорилась с мужем, с которым разводилась, что тот присмотрит за их маленькими детьми этим вечером. Мы тепло провели вечер, я предлагала ей остаться у нас на ночь – нам было никак не наговориться. Но она должна была вернуться к детям. Мы договорились, что она приедет ко мне на пельмени ровно через две недели – во вторник. Я никак не могла дождаться этого дня.

Наконец вторник наступил, я наготовила пельменей, прождала весь вечер – Лена так и не приехала. Тогда не было мобильников – нельзя было ни позвонить, ни написать, чтобы узнать, что могло случиться. Я расстроилась, подумала, что она, возможно, не смогла ни с кем оставить детей, но в скором времени она приедет ко мне.

В ночь со вторника на среду, уже под утро, мне приснился странный сон – мы едем с ней на машине домой. Вдруг она исчезла из машины, которая ехала, не останавливаясь, а я так и осталась ехать в этой машине домой. После сна осталось щемящее чувство.

Днем, когда я возвращалась с учебы в общагу, я увидела автобус, который как раз ехал в мой родной город. Снова тоскливо защемило сердце – я удивилась и подумала, что я уже на втором курсе, что я уже так не скучаю по дому, да и, кроме того, через два дня, в пятницу, как раз на этом рейсе я еду домой. Отчего стало так тоскливо?

Еще два дня, погруженные в учебу. В пятницу еду домой – на мне осеннее пальто апельсинового цвета, белый свитер, светло-желтые с белым штаны. Едва я успела зайти в подъезд, из квартиры выскочила мама. Побежала мне навстречу со словами «Лена умерла». Первая мысль – неужели разбилась? Ей требовались невероятные усилия, чтобы сесть за руль, она всегда нервничала, была очень сконцентрирована, а незадолго до этого она с детьми перевернулась в машине. Нет, не разбилась.

Я практически не ношу черное или просто темное, и тогда дома из темного не было ничего. На похоронах ярко светило солнце, и я была апельсинового цвета.

Ее смерть была странной. Версий было несколько, но одна более всех заслуживает доверия. За пару дней до смерти – она как раз приехала с детьми к матери – привезли чугунную печку. Когда ее выгружали, печка поехала, и Лена приняла ее на себя, животом. Скорее всего она получила тупую травму живота – а это сильнейшее внутреннее кровотечение. После этого она привела в порядок огромный деревенский дом, намыла полы, все окна, помыла детей в бане. Вечером во вторник ей стало плохо, она позвонила брату, моему отцу, попросила приехать за ней и забрать ее в город. Он, видимо, не оценил всю опасность ситуации, сказал, что выпил пива, и не поехал за ней. В ее смерти потом он винил себя.

Они вызвали скорую, которая забрала Лену в больницу. Ее мать поехала с ней. По ее словам, после осмотра врача у Лены стал «расти живот» – по всей видимости, вся брюшная полость была заполнена кровью. Лену отправили в срочном порядке на операционный стол, а мать поехала к детям. Когда она приехала, маленький Ленин сын сидел за столом и говорил одну фразу: «мама не вернется».

Боясь осложнений во время операции, врачи вызвали вертолет, но поскольку операция проходила хорошо, его развернули. Операция прошла благополучно. Лена умерла после операции около семи утра в среду из-за оторвавшегося тромба – в то время, когда мне приснился тот сон.

Она снилась мне еще лишь один раз – три или четыре года спустя – там тоже была машина, и мы, кажется, ходили с ней по огороду. Я обычно не вижу во сне покойных. Проснулась в странных ощущениях. О чем был этот сон, стало ясно в тот же день.

Мы с женихом и моей подругой поехали в тот день на озера – позагорать и покупаться. Лето выдалось холодным, поэтому несмотря на то, что народу на берегу было много, в воде не было почти никого. Мой жених хорошо плавал, а я всегда до жути боялась черной глубокой пресной воды. Но мне хотелось перебороть свой страх и научиться плавать. Мы зашли в воду вдвоем, он быстро отплыл на середину озера. Я посмотрела на расстояние между нами и почувствовала в себе силы доплыть до него и обратно. Я сказала ему, что хочу доплыть до него и вернуться с ним обратно. Попросила его не отплывать, потому что боялась, что не хватит сил, если расстояние увеличится. И вот я плыву и вдруг понимаю, что расстояние между нами почти не сокращается, а о его спину бьется легкая волна. Я спросила его, не отплывает ли он. Он ответил отрицательно и добавил, что это я не сдвинулась с места. Зачем он так сказал, я не знаю до сих пор. Он хороший пловец, я ему поверила, подумала, что мне сил не хватит и надо выйти на берег. И просто опустила ноги. Пошла ко дну. Стала тонуть. Когда люди тонут, это происходит мгновенно, за считанные секунды, и тихо – без единого крика. На мое счастье, он увидел это, доплыл до меня и вытащил на берег. Не знаю, как я его не утопила. Отчетливо помню, как вода заливалась напрямую в желудок. Меня колотило от ужаса. Через час-другой прямо к моим ногам вытащили утопленника – его пытались реанимировать, но было поздно. Приехавшая скорая констатировала смерть. А я вдруг поняла, что мое тело сегодня могли вот также вытащить из воды и вот также не откачать. Но я осталась жива.

После этого случая я решила для себя, что должна уметь оказывать первую помощь, потому что эта беспомощность ужасна – а если вдруг ты не сможешь помочь близкому человеку. Тьфу-тьфу-тьфу. Уже была дважды, эти курсы стоит посещать время от времени, чтобы освежать в памяти. А главное, даже если ты не умеешь оказывать первую помощь, подойди туда, ты все равно сможешь чем-нибудь помочь. Если надо качать сердце, того, кто это делает, сменять надо часто, поскольку это физически тяжело, даже опытный реаниматолог не сможет качественно выполнять сердечно-легочную реанимацию долгое время, а научить, как это делать, можно быстро.

У Лены остались маленькие дети – Максиму тогда было шесть, а Лизе – четыре. Естественно, после Лениной смерти они оказались нужны только своему отцу. Еще на похоронах я подошла к нему и предложила свою помощь – он работал сутками, и с детьми надо было иногда оставаться на ночь. Он убрал все Ленины фотографии, запрещал детям говорить о ней. Они, маленькие, смогли найти и долго прятать ее ночнушку, которая хранила ее запах. Они засыпали с ней в обнимку.

Она долгое время мечтала о детях, но не могла родить, и вот у нее появились двое чудесных вымоленных у Бога малышей. И, кажется, после неудачного брака она встретила кого-то, в кого влюбилась. Может, поэтому тогда, когда я видела ее последний раз, она выглядела такой помолодевшей? Почему же она, которая всю жизнь проработала в медицине, сразу не забила тревогу? Почему ушла, оставив малышей?

После ее визита странные звуки в шкафу внезапно прекратились – стало тихо, словно она забрала это что-то с собой.

Я жалею о том, что была еще ребенком, что не могла ее выслушать и поддержать, как может поддержать взрослая женщина. Я жалею о том, что нам не хватило времени узнать друг друга лучше.

Душа

Мой бывший родился на Украине и прожил там на воспитании бабушки и тети до семи с половиной лет. Они заменили ему родную мать. Он долго уговаривал меня к ним поехать, но я после очень прохладного знакомства с тетей со стороны его отца долго не решалась туда ехать. Мы не были официально женаты, а там я ожидала найти более традиционные представления об отношениях. Наконец я согласилась. Еще я опасалась, что их не пойму, потому что ни разу до этого не была на Украине. Он меня успокоил, сказав, что на Полтавщине говорят на суржике – смеси украинского и русского языков.

Мои опасения частично оправдались – насчет языка. После долгой дороги на поезде мой мозг сделал «кря» при первых звуках их речи – все это казалось мне сплошной тарабарщиной, я не могла и слова выделить из потока речи. Много лет спустя, после нескольких рабочих поездок в Минск и прослушивания песен группы «Океан Ельзи» на украинском языке я начну понимать язык и даже переводить его на русский для беларусов и английский – для американцев.

В чем я абсолютно заблуждалась, так это в том, как меня примут его украинские родственники. Они меня приняли как родную, полностью и безоговорочно. Мне не позволяли ничего делать по дому, а семья большая, да еще мы с собой друга взяли, а дом в деревне без водопровода – мне не дали вымыть ни одной тарелки за все время. Все, что я могла сделать, – это напоить собаку. Со мной обращались как с любимой дочерью и сестрой.

Я бесконечно им признательна за их тепло и сердечность. Даже сейчас мы иногда переписываемся. Они были не только ласковы ко мне и моему бывшему, но были дружны и любили друг друга. Муж тети, дядя Саша, при несчастном случае потерял ногу почти полностью, но он никогда не роптал на свою судьбу и вел совершенно обычную жизнь – работал наравне со всеми и даже как-то научился ездить на велосипеде с одной ногой.

Вдруг в сентябре звонок – умер дядя Саша. Его смерть была быстрой и очень странной.

Они живут не просто на Полтавщине, а под Миргородом, рядом Сорочинцы – это все гоголевские места. И там тот дух чертовщины и колдовства, который так остро чувствуется в произведениях Николая Васильевича, силен и по сей день. Это пронизывает даже воздух. Как-то мы зашли на рынок в Миргороде, а там на входе стоит огромный стол, заваленный засушенными травами. Я проводила много времени с отчимом в рейдах, много знала о растениях, а потом, когда я стала постарше, о целебных и не очень свойствах трав мне рассказывала наша соседка по даче. Так что не только атмосфера, царившая у этого лотка, меня испугала – я вылетела оттуда пулей.

Нам сразу сказали, что такая скоропостижная смерть вызвана чьей-то завистью, кто-то что-то нехорошее то ли сделал, то ли пожелал. А было чему завидовать – такой любви в семье, такого взаимопонимания ни до, ни после я никогда не встречала.

Я поехала на похороны, потому что полюбила эту семью, и мне хотелось их поддержать хотя бы своим присутствием. Я ехала спокойно, потому что точно знала, что нам никто не навредит.

В сентябре там жарко, а ехать туда долго – мы приехали только ночью после похорон.

Утром девятого дня ко мне в комнату входит дочь покойного, Вита, и говорит: «Сегодня мы вызываем папину душу, чтобы попрощаться. Ты придешь?»

От изумления я несколько раз переспрашиваю, пытаюсь понять, что она имеет в виду. Для меня «вызвать душу» – это то, что мы с сокурсниками делали на святки вместо подготовки к экзаменам. «Вызывали души» известных людей и задавали им всякие вопросы. Чертовщина, конечно, но чем только студенты не занимаются во время сессии.

Мои расспросы и ее терпеливые ответы ни капли картину не прояснили. Но в любом случае я собиралась быть там, потому что это было важно для них.

Вечером в комнате, где до похорон стоял гроб с телом, собрались близкие. В эту комнату после похорон почти не заходили, ночевать в ней тоже было нельзя, да и вряд ли бы кто согласился. Комната прямоугольной формы, одно окно – на нем в течение сорока дней нельзя вешать занавески, приоткрыта форточка. Вдоль длинной стены стоит скамейка, на ней расселись пришедшие, перед нами стоит стол. В дальнем правом от входа углу стоит еще один стол, на нем стакан с чем-то прозрачным (уже не помню, водка или вода это была), глубокая миска с зерном пшеницы и горит толстая церковная свеча.

Выключили свет, за окном густые сумерки, ветра нет. Встала вдова, тетя Таня, и произнесла три раза: «Александр, приди на свой последний ужин».

Чувствую себя странно, хорошо, что в комнате много людей, а рядом сидит мой гражданский муж.

Я сказала себе: «Поверю, что есть что-то большее, чем тело, большее, чем наш материальный мир, если увижу сейчас хотя бы намек на необычное».

Все сидели, не проронив ни звука. Я смотрела на пламя свечи, огонь горел ровно и безмятежно. Вдруг огонь стал вдвое меньше – так бывает, когда прогорает фитиль. Огонь стал меньше, больше ничего не происходит – сидим. Мне надоело смотреть в одну точку, и я перевела взгляд на стену и чуть не охнула от изумления. На стене четко была видна тень человеческой фигуры, которая склонилась над столом – над миской и стаканом. Тень не очень плотная – такая, какую бы отбрасывал легкий шелк.

Я в недоумении пытаюсь найти адекватное объяснение тому, что я вижу. Пытаюсь найти то, что может давать такую тень, и не нахожу – на окнах нет даже занавесок. От осознания, что я стала свидетелем чего-то важного, у меня проступают слезы, я боюсь шелохнуться.

Вдруг в дом врывается маленький внук покойного – ему лет пять на тот момент. Мы еще слышим, как с грохотом открывается входная дверь, он еще бежит по длинному коридору, не успевает открыть дверь к нам в комнату, как вдруг резко становится светлее – это огонь стал вновь таким же, как и был прежде. То есть фитиль не прогорал. Тень исчезла.

У меня еще остается сомнение в том, что я видела – ну мало ли мне показалось. Нет, не показалось. Те, кто смотрели на свечу, тени, естественно, не видели. А те, кто смотрел на стену, видели ровно то же самое, что и я.

Потом я долгое время безуспешно спрашивала у всех, кто с Украины, об этом странном обычае. Никто ни о чем подобном никогда не слышал. Все изумляются и, мне кажется, мало кто верит в то, что это случилось на самом деле.

Поехали

Закончилась магистратура, к августу я поняла, что снова хочу учиться и пошла за правами. Теория не представляла собой какой-либо сложности – там все логично.

Первое практическое занятие. Инструктор в общем-то выясняет, насколько хорошо я знаю правила и есть ли у меня хоть какой-то водительский опыт. В конце спрашивает, есть ли у меня вопросы. У меня их было два. Первый – это посидеть за рулем. Тогда я сидела на водительском месте впервые. Второй – открыть капот, мне было жутко интересно, что там. Последней просьбе он очень удивился, сказал, что, если что на дороге случится, мне всегда помогут. В этом он был прав – я ни разу сама колеса не меняла, всегда кто-то помогал. Но я получаю эстетическое удовольствие от вида того, что под капотом. Я и в салонах тоже туда заглядываю – кто-то из продавцов удивляется, а кто-то во мне находит родственную душу. Еще я спросила его о том, когда мы поедем в город, он оценивающе смерил меня взглядом с головы до ног и сказал, что не раньше, чем через пару занятий.

На втором занятии мы ездили на первой, а потом даже на второй передаче (я училась еще на механике). Когда я сравнила принцип с ездой на велосипеде со скоростями, мой инструктор явно обиделся такому сравнению. «Я понимаю, когда с грузовиком или автобусом сравнивают. А вы сравнили с великом». В тот год площадки не было – первые занятия откатывали в более или менее свободном от машин месте. Покатались немного, я освоилась, расслабилась, а тут мне: «Выезжаем в город». Я протестовала сначала: «Вы же сказали, что не раньше третьего!» Я, помню, видела тогда только край капота и полметра впереди.

К четвертому или пятому занятию я уже подрасслабилась, перестала бояться машин рядом, научилась видеть знаки, а перед капотом я видела уже несколько метров. На теории нас вдруг спросили, не начали ли мы глохнуть. Я сильно удивилась такому вопросу – ведь все же хорошо. На следующем же практическом занятия на очень оживленном перекрестке окруженная машинами я заглохла, как только тронулась на зеленый. Я завожусь, снова глохну, начинаю нервничать, завожусь, глохну. Мне инструктор говорит то стоять, то ехать. Я уже разозлилась: «Вы определитесь: стоять мне или ехать». И перестала заводить машину. Тогда инструктор мне говорит следующее.

– Вы же преподаете английский?

– Да, – довольно резко бросаю я, еще не понимая, к чему он клонит.

– И вы свободно говорите по-английски?

– Да, – все еще фыркаю ему в ответ.

– Как вы научились?

– Просто. Я говорила.

– Тогда поехали!

И я поехала, сдала экзамен, потом мы купили машину. Даже после аварии я села снова за руль. И езжу с удовольствием.

Мне очень повезло с инструктором: он всегда оставался выдержанным, внимательным и помог мне найти в себе тот опыт, который помог мне научиться водить машину. Как было бы здорово, если бы родители, учителя, руководители могли так разговаривать со своими детьми, подопечными и подчиненными.

Как я в Одессе Черное море искала

В 2006 году мы с мамой поехали на машине в Приднестровье. С одной стороны, там без машины делать нечего, а с другой, я надеялась забрать бабушку к нам, потому что мамины братья не могли заботиться о ней должным образом.

Вспоминая эту поездку, думаю, какая же это была авантюра: машина, на которой мы поехали, ненадежная, дорога долгая (2 300 км в одну сторону), ночевки в гостиницах мы не предусмотрели, я – единственный водитель. Ехать было тяжело, я сильно устала. Когда мы въезжали на территорию Приднестровья, проверяющие долго смотрели на меня и не могли поверить, что я сама проехала такое огромное расстояние.

На обратном пути мы въезжали на территорию Украины поздно вечером, было темно. И где-то возле пограничного пункта мы заблудились, я ползла на своей машине по иссохшим полевым дорогам, то и дело цепляя днищем землю. Ни дать, ни взять – подводная лодка в степях Украины.

Не знаю, сколько часов я там прокаталась, наконец я выехала на трассу и вдруг увидела знаки на Одессу. Одесса – 120 км. Хм, 120 километров, это немного. Тем более что мама и дядя, который с нами поехал, спали крепким сном. Решено – еду.

Я никогда прежде не была на южном море, а тут такая великолепная возможность увидеть море, может, даже искупаться. Что я зря за десять дней пять с лишним тысяч наматываю?

Я была уверена, что море в Одессе я легко найду. Есть карта с общим планом Одессы, по картам я ориентируюсь хорошо, думаю, море найду. Мои мирно посапывают – спят. Въезжаю в город, беру направление на берег. Еду-еду, а море все как-то не находится. Явно доехала до моря, но в темноте из-за плотной застройки ни одного подъезда к морю не видать. Тыкалась-тыкалась, уже бензин стал заканчиваться, а гривен у меня не было, нужно было еще обменник найти. Смирилась с тем, что не видать мне Черного моря в этой поездке. Стала искать обменник.

У одесситов необыкновенное чувство юмора, а вкупе с одесситским говором все выглядело как какая-то юмористическая зарисовка. Сначала меня направили на какую-то неосвещенную улицу, где явно были только жилые дома. Потом я остановилась у какого-то здания, что-то вроде павильона на остановке, на котором крупными буквами было написано «Обменник». Мужчина, работавший там, искренне удивился моей просьбе обменять деньги: «Девушка, ну шо вы такое спрашиваете?! Здесь нет обменника». Потом стал объяснять, где в это время можно поменять деньги: «Ну там, где раньше был…». Я на него смотрю в изумлении – родной, ты же слышишь, я говорю иначе, я на машине с русскими номерами, я точно не знаю, где находится место, которое всем известно под своим старым названием. Каши я с ним не сварила.

Махнула рукой, поехала наобум – разъезжая по городу, случайно наткнулась на работающий обменник на Пушкинской. Ура, живем – будет, на что заправиться.

С идеей увидеть море я определенно попрощалась, решила, что скоро рассвет, надо бы из города выезжать и возвращаться на маршрут. Думаю, окей – выехать на основную трассу (на Киев) не составит проблем. Не тут-то было – у одесситов свои представления о навигации по городу.

Например, подъезжаешь к большому перекрестку с равнозначными дорогами, ожидаешь увидеть указатели на выезд из города или на Киев. Нет, нигде не было. Один раз по кольцу с круговым движением проехала несколько раз, пытаясь отыскать указатели на Киев, безрезультатно. В таких случаях направление я выбирала наугад. Самое забавное было в том, что на перекрестках, где было понятно, что главная дорога ведет на выезд из города, а второстепенная – точно второстепенная, всегда висел указатель «Киев прямо». Ума не приложу, как я там выезжала, но в Одессе пословица «Все дороги ведут в Киев» явно актуальна.

В 2011 году я неожиданно попаду в гости к родственникам в Одессу. Впервые-таки побываю на Черном море. Узнаю, что море и правда там найти нелегко. Одесса тянется на десятки километров по берегу моря, и все плотно застроено.

Полетаем

Если первая машина спасла меня во время аварии, то вторая, казалась, наоборот.

Дважды летала в заносы – оба раза на ней. Она была переднеприводной, и я знала, что на скользком асфальте перед поворотом нельзя тормозить, но она и без торможения прекрасно справлялась с задачей полетать.

Оба раза случились на новогодние праздники, с разницей в год.

Первый раз была маленькая скорость, километров 30 в час, вряд ли больше. Поворот на 90 градусов и вот мою машину заносит, мне удается ее выпрямить, но дорога узкая, и я влетаю в небольшой сугроб мягкого и пушистого снега на встречной полосе. Я не успела даже осознать, что я в сугробе, выйти, как ко мне подбежали люди из машин, ехавших за мной. Меня легонько так подвинули, подцепили трос, выдернули машину из снега и были таковы. Не уверена, что успела их толком поблагодарить. Самое удивительное, когда машину занесло, на встречной полосе не было никого, потому что на железнодорожном переезде горел красный свет. Через минуту-другую на дороге было уже около десятка машин. Мне очень повезло.

Второй раз случился первого января, кажется, 2007 года. Отмечала Новый год у мамы с сестрой, решили съездить в гости к знакомым. Я, словно предчувствуя, рассаживала маму и сестру с салатниками так, чтобы вес по машине был распределен более или менее равномерно. В тот год новогодние праздники были теплыми, дорогу припорошило легким снежком, температура была немногим выше нуля.

Шоссе было чистым, но нам надо было сворачивать на второстепенную дорогу и по ней ехать километров 15–20. Эта дорога была покрыта тонкой снежной кашицей. Скорость около 70–80 километров в час. Прямой отрезок, знаю, что через 500–600 метров будет неприятный поворот, там нельзя будет тормозить, а скорость будет слишком большой. Думаю, надо подъехать на меньшей скорости. Для этого я чуть-чуть ослабляю давление на педаль газа, и этого оказывается достаточно, чтобы начать крутиться по дороге.

Помню, что была одна четкая мысль, нельзя набирать скорость, надо во что бы то ни стало остановиться. Дорога в две полосы, на высокой насыпи, справа бетонные столбы, слева заросшая деревьями канава. Не хотелось ни туда, ни туда улетать. Не знаю, сколько нас кружило. Мне удалось остановить машину на обочине встречной полосы в направлении обратного пути. Еще подумала – мы точно возвращаемся домой.

Пока нас кружило, двигатель заглох, а мои девчонки как сидели с салатниками на коленях, так и продолжали так сидеть. Вдруг я почувствовала, что под машиной поехал грунт – было тепло, почва раскисла, машину задом утянуло в канаву. Утянуло в единственные два метра, не покрытые деревьями. Кто-то уже летал в этом месте, поэтому деревья вырубили?

Машина мирно сползла в канаву, заполненную водой. Ее было так много, что она доходила до передних дверей, выходить пришлось в воду, а потом ходить с мокрыми ногами.

Удивительное, что и в этот раз мы оказались на дороге одни. Только мы выбрались из канавы, как возле нас остановилась первая машина. Канава настолько глубокая, что машину можно увидеть, только если подойти к краю канавы, настолько крутая и скользкая, что пришлось цепляться за землю пальцами, чтобы выбраться на дорожной полотно. Все, кто проезжал, останавливались и пробовали помочь, но ситуация была такова, что ни одна легковая машина мою бы не вытащила, а вот легла бы сверху на мою стопроцентно. Кто-то вызвал помощь, но за те несколько часов, что мы провели на дороге, никто так и не приехал.

Я позвонила бывшему, который как раз гостил на праздниках у тети – думала, он отвезет мох домой – он был от нас примерно в 15 километрах. Приехал только через час. Помощи от него не было совершенно никакой, впрочем, как и всегда. Мама тем временем позвонила друзьям, к которым мы ехали. Приехал глава семьи и начал вырубать подлесок, чтобы задом через лес протащить мою машину. Он был на Уазике, но и ему не хватило бы мощности. Вряд ли бы получилось, но хоть какая-то попытка.

Темнело, что-то мелкое и непонятное посыпалось с неба. На адреналине никто из нас не замечал, что ноги мокрые.

Неожиданно среди сумеречного тумана и мороси из-за поворота показались глаза фар. Стало понятно, что это большая машина. Я кинулась ее останавливать. Оказалось, это желтая аварийная машина газовой службы. Абсолютно как из фильма «Ночной дозор». Мужчин было трое. Что они делали на второстепенной дороге первого января, да еще и абсолютно трезвые, было совершенно непонятно.

Я начала было просить о помощи, а они, увидев положение дел, стали молча вытаскивать мою машину. Насыпь, темно, скользко и очень узко.

Они ставят свою машину поперек, цепляют мою машину на трос и пытаются ее вытянуть. Скользко настолько, что их ЗИЛ начинает утягивать в канаву. Еще чуть-чуть, и он ляжет на мою машину. Тогда одному из них приходит в голову, что машину уже немного вытянули из воды, можно ее завести, чтобы она себе колесами помогала. Я водитель, моя машина – я несу риски. Никто из них не дал мне даже сесть за руль.

Один за рулем ЗИЛа, другой – за рулем моей машины, третий контролирует и подает команды. Пара минут, и моя машина благополучно оказывается на дороге. Все было очень быстро. Я помчалась за сумкой в машину бывшего, чтобы поблагодарить их за помощь – купили бы что-нибудь для своих семей в Новый год, но они молниеносно запрыгнули в свою машину и умчались в темноту.

До сих пор кажется, что они оказались там, чтобы помочь мне и вытащить машину из канавы.

Ехала в машине одна, потому что было ужасно страшно, вдруг что еще произойдет. После этого появилось ощущение, что эта машина может создать какую-нибудь опасную для моей жизни и здоровья ситуацию. В скором времени я перестала на ней ездить, а потом и избавилась от нее.

Уроки

Для меня Турция стала огромным ресурсом, местом, наполненным солнцем и дружелюбными людьми, местом, о котором я вспоминаю с теплом.

Мужчины, которые мне там встречались, учили меня быть в моменте, осознавать свои малейшие желания и чувства, говорить о них немедленно, учили радоваться жизни. Когда ты на курорте, с тобой постоянно знакомятся. Например, присела я как-то, изможденная жарой, на скамеечку на пирсе, чуть посидеть, напитаться солнышком, сквозь полуопущенные ресницы и солнцезащитные очки вижу, как какой-то турок машет мне с корабля рукой, пытаясь привлечь мое внимание. Делаю вид, что не вижу. Тогда он останавливает мимо проходящего человека и просит его мне передать его приглашение выпить чаю, я благодарю, но отказываюсь, тот идет и передает ему мои слова. Турок с корабля не довольствуется моим отказом, сходит на берег и подсаживается ко мне с повторным приглашением. Достойно принимает отказ.

Другой раз мы были в городском хамаме, одному из парильщиков, который делал пенный массаж, я понравилась, и пока он укутывал меня пеной, он попытался пригласить меня на свидание. Также достойно перенес отказ, но он научил меня, что особо настойчивым надо говорить, что я замужем и что муж ждет меня в гостинице.

В одной из поездок мы с мамой и сестрой останавливались в маленьком семейном отеле. Там я очень понравилась то ли сыну, то ли племяннику владельца. Каждый раз, как он меня видел, он не сводил с меня глаз. И вот одним вечером он попросил передать официанта, что он влюблен в меня. Совершенно обескураживающее признание. Не зная, что ответить, я попросила у этого официанта совета. Он жил какое-то время в России, имел большой жизненный опыт, мы с ним частенько болтали все вместе по душам. Его ответ: «Скажи спасибо». Да, он прав, даже если не разделяешь чьи-то чувства, важно выразить тепло и признательность человеку за то, что ему хватило смелости тебе признаться и ничего не ждать взамен.

С Эрсином я познакомилась в свой первый вечер на море. Купила поездку на кораблике и решила до ужина прогуляться посмотреть, далеко ли пирс. Посидела на рифе, полюбовалась брызгами, которые от ударов волн о скалы разлетались во все стороны как бриллианты. Пошла обратно. Со мной попытался познакомиться местный фотограф, я вежливо отказалась и пошла дальше. Только потом я поняла, что прошла мимо входа на территорию своего отеля, и подумала, что он фотографирует людей там, куда мне надо вернуться, и что ладно, так и быть, я познакомлюсь с ним, если снова подойдет. И действительно, они расположились на фотосессию как раз у входа в мой отель. Эрсин сразу же подбежал ко мне, чтобы снова заговорить. Было забавно: я стояла по щиколотку в воде, он пытался подойти ко мне поближе, и в итоге все время подпрыгивал на месте, пытаясь сохранить кроссовки сухими – не вышло. Пытался говорить по-русски, очень обрадовался, когда я предложила ему перейти на английский.

Мы встретились вечером, посидели в кафе. Оказалось, что он всю жизнь прожил с семьей в Амстердаме, учился в гостиничном бизнесе, а в Турцию приезжал к родственникам на лето и на практику. В нем тогда удивительным образом сочеталось лучшее из европейского наследия и лучшее из мусульманской культуры. Мы проболтали весь вечер – говорили о наших семьях, учебе, работе. Нашелся общий момент – я ушла накануне свадьбы, а он недавно расстался со своей невестой, с которой был обручен несколько лет. Еще мы выяснили, что он будет на корабле, на котором я собралась в Аланью на экскурсию. Так что мы бы точно познакомились. Потом он спросил, чем я хочу заниматься во время поездки. Я ответила, что хочу увидеть Аланью и пиратскую крепость. Он посадил меня на скутер и повез смотреть крепость. Мы побывали в самых романтичных местах Аланьи в ту ночь, и ни слова, ни намека на секс, за что я ему очень благодарна.

Мы встречались какое-то время. Он был очень романтичным. Как-то раз вечером мы пошли в кафе. Иду и издалека вижу, что один из столиков покрыт лепестками цветов, подумала: «Какую красоту для кого-то сделали». Оказалось, для меня.

Он умел признавать свои косяки и извиняться за них. Умение людей признавать свои ошибки и просить за них прощения – это про силу их духа, за которую я им признательна и за которую уважаю.

Но чем больше он находился в Турции, тем меньше европейского в нем оставалось, и он быстро превратился в обычного турка, охочего до курортных романов.

С другим интересным турком я познакомилась в магазине, пока разговаривала с русской продавщицей. Развлечения ради ездила с ним потом на деловые переговоры в Анталью. Но почему-то ему не доверяла, и на свидания с ним я брала все свое семейство – маму и сестру.

Еще одного турка, Озана, я вспоминаю с особым теплом. С подружкой мы поехали осматривать крепость в Аланье. Болтали, фоткались, устроили небольшой пикник в тени деревьев. В это время там были два турка, которые подозрительно долго там гуляли. Я посмеялась и сказала, что они точно по нашу душу. Ведь турки не ходят по экскурсиям, не осматривают достопримечательности, а эти как приклеились к крепости. Один из них попросил мою подругу их сфотографировать. Мы никуда не спешили и вышли из крепости еще через час, наверное. Видим, эти двое стоят на смотровой площадке. Идем себе по дороге, весело болтаем. Вдруг со свистом тормозов мимо нас пролетает кабриолет с открытым верхом, там эти двое ребят. Идем дальше, вдруг видим тропинку, которая позволит нам заметно срезать, спускаемся по ней, снова идем по дороге в поисках новой тропинки вниз, кабриолет вновь пролетает на всех парах, с визгом и пылью останавливается, из нее выбегает парень и бежит назад к нам.

Подбегает ко мне и, заикаясь от волнения, знакомится со мной. В нем было столько естественности, что я разрешила им подвезти нас до отеля. Мы договорились встретиться вечером.

Оказалось, он из Анкары, здесь отдыхает с двоюродным братом. Вот почему они вели себя так не похоже на курортных турок. Он казался милым и открытым человеком. Однажды он решил мне показать все лучшие места Аланьи. Он водил меня по лучшим клубам, ресторанам – везде быстро сходился с людьми и завоевывал их расположение. В каком-то ресторане минут через 10 зазнакомился с официантами и договорился с ними станцевать для меня национальный танец. В ту ночь мы поехали еще в один клуб. Не знаю, каким образом, но персонал всегда предлагал ему лучшие столики, лучшие места. Он был из богатой семьи, представитель золотой молодежи, но совершенно не чванливый, а наоборот, простой и открытый в общении.

Нас посадили за столик, несмотря на то что в этом одном клубе в ту ночь яблоку было негде упасть. Мы разговаривали, когда мимо нас прошел мальчик с ведром роз и предложил ему купить для меня цветок. Он отослал его немедленно, но тут же посмотрел на меня и сказал:

– Я не прав, мне нужно было спросить тебя.

– Да, так и есть.

– Я не люблю покупать цветы, когда их вот так предлагают. Но я должен был спросить тебя.

– Да, ты прав. Я терпеть не могу, когда мужчинам напоминают про цветы таким образом. Если мужчина хочет порадовать, купит сам. Если бы ты меня спросил, я бы однозначно отказалась.

– Я понял, – сказал Озан и попросил персонал найти того мальчика с ведром.

Однако его не могли найти. Чем дольше его не было, тем больше Озан нервничал.

– Сколько ты хочешь?

– Много, – ответила я.

– Я понял, – сказал Озан и купил все розы, которые были у того мальчика.

Самое любопытное, что покупка этих роз обрадовала его намного больше, чем меня. Он просто светился от счастья, потому что так исправил косяк. А я впервые в жизни увидела, как может быть счастлив мужчина оттого, что смог порадовать женщину. И мне было приятно видеть его таким счастливым.

Тогда я переживала тяжелый разрыв, и мне казалось, что мое кровоточащее сердце просто отравит своей еще непрожитой болью его сердце. Я не посмела дальше идти в эти отношения.

Как-то он отвозил меня после свидания в отель. Ночная дорога вдоль берега моря, кабриолет с открытым верхом, влажный и томный запах ночного моря. Романтика. А он едет со скоростью километров 30–40, не больше. Позвонил брату и явно спрашивал его совета, что делать, как меня поцеловать. Моего турецкого было достаточно, чтобы понять содержание их беседы. Заехал на какую-то неосвещенную дорогу, тут я, само собой, испугалась – ведь сама же села в его машину. Он заговорил что-то о поцелуе. Мне хватило самообладания в