С мейсе Райкконен что-то не так
Глава 1
Так себе выдался денёк.
Да ладно, препаршивый был день, чего уж.
Во-первых, рыжая грива с утра вилась мелким бесом, а признак это весьма поганый.
Во-вторых, меня чуть не обокрали самым наглым образом.
А, в-третьих, обратка за одну невинную вчерашнюю шутку мне прилетела до того изощрённая и мерзопакостная, что хоть рот себе зашивай.
Ну, вот как после этого было не жахнуть стопку у Козюли? И ровно в этот момент меня и застукала хозяйка. Благонравная госпожа На́бода на дух не переносила спиртного и от своих жильцов требовала только одного: не являться в съёмные комнаты нетрезвыми и после полуночи. Иначе до свиданьица. Оплату и залог не возвращаем, это и в договоре прописано. Мелким шрифтом, читать внимательнее надо.
Сейчас была четверть первого ночи, а я только что опрокинула в себя фирменную настойку Эрха Козельского. И сразу наткнулась на ошеломлённый взгляд его сестрицы, Набоды Козельской. Хозяйки той самой уютной квартирки с настырциями и гордензиями на окнах, что я снимала последние полгода.
Нет, правда, ну как можно требовать от своих жильцов немыслимого, когда твой собственный брат держит в этом же доме кабак?!..
Это просто какая-то наглая схема отъёма денег у ответственных квартиросъёмщиков! Ну ладно, чуточку безответственных. Но не выгонять же на улицу из-за пятнадцати минут опоздания и крохотной стопки сливовицы!
С видом монашки, узревшей пьяную блудницу, госпожа Набода демонстративно схватилась за раненое сердце и застонала подстреленной чайкой. Впрочем, душевные страдания её продлились недолго, и уже через несколько секунд она прошипела:
– Вот уж от вас никак не ожидала, ме́йсе Райкко́нен. А казались такой приличной жиличкой…
– Давайте, может, вы мне выпишете штраф, сделаете выговор, да и забудем? – устало потянулась я к кошелю.
– Чтобы квартиру освободили к семи утра, – процедила Набода.
– А двойной штраф? – с надеждой крикнула я в удаляющуюся спину. – Или аренду можете повысить! А хотите, лестницы бесплатно мыть буду? Три недели! Нет, шесть!..
Оскорблённая в лучших чувствах хозяйка даже такое щедрое предложение проигнорировала.
– Да чтоб тебя саму даже с простой воды развозило пьянее пьяно… – тут я с силой хлопнула себя снизу по челюсти, едва не прокусив язык.
Нет, хватит на сегодня.
А после вздохнула и попросила у Козюли бутыль лимонада из хмышни и чего-нибудь перекусить с собой.
С этим скудным ужином я завалилась на кровать у окна, не раздеваясь. С тоской взглянула на расписные горшки на подоконнике. Чокнулась бутылью с горшком настырции. Расчувствовалась. Обрадованная нежданному вниманию настырция тоже. Вытерла потёкший нос цветастой занавеской. За эти деньги Набода себе новые купит. За три недели вперёд уплачено, недавно только месячную аренду вносила. И не вернуть же теперь.
А я, можно подумать, в благотворительницы записывалась.
Не придумав более изощрённой мести, остатки лимонада я вылила в горшок с подсохшей наплюмерией: ей лишняя влага не помешает, а за ночь как раз из почвы в бутоны поднимется. Вот, получи-ка, Набода, с утра липкий освежающий душ из хмышни. А пустую бутылку и остатки закуски я живописно раскидала по полу.
Мелкое хулиганство облегчения не принесло, наоборот: обострились воспоминания о случившемся. Меня снова передёрнуло. Нет, ну это ж надо было такой загогулине случиться… Я честно пыталась перекрасить эту остаточную дрожь в праведный гнев и отвращение, но, откровенно говоря, выходило не очень. Удовольствие – оно удовольствие и есть, как эти судороги потом ни обзывай. Тьфу ты, блин.
А ведь были с утра нехорошие признаки, когда те же волосы кучерявиться начали. Но действительно, что за безобидную вчерашнюю шутку с Ната́нисом мне такая жёсткая обратка прилетит – в страшном сне не могло присниться.
Увы, два часа назад я этого ещё не знала, а потому с чистой совестью пробиралась впотьмах к заброшке.
С эрба-кристаллов я не спускала глаз уже вторую неделю. Вещь это такая, что прорасти может в самом неожиданном месте. А там – кто успел, тот и съел. Люди от жадности срывают их совсем крохотными и бесцветными, пока вокруг другой зелени из Разнотравного мира не наросло или иные охотники за лёгкими деньгами не заприметили. Но даже за такие – незрелые, с полногтя величиной – на чёрном рынке платят пару сотен монет, а если поторговаться, то и все триста. Мои же красавцы уже вымахали размером с крупную черешню и налились изумрудной зеленью. Ровно три штуки. А это – маленькое, но весьма нелишнее состояние.
Сегодня полнолуние, они в полную силу вошли, самое время срывать.
Вот только на заброшенной стройке уже копошился какой-то поганец, подсвечивая себе фонариком. Для кровохлёбки ненасытной я тащила бутыль бычьей крови, купленной у мясника, а для жраце́ны неразборчивой мешок мясных обрезков от него же. Но опасные прожорливые заросли, надёжно охранявшие моё сокровище, были безжалостно изрублены в ошмётки и лишь вяло дёргались на земле.
Кем бы этот поганец ни был, а совсем дурак, что ли? С холодным оружием в эти заросли лезть! Это даже не смелость – это просто глупость и полное безрассудство!
И явный дилетант: вон, сколько полезной травы зря потоптано. В растунциях, видимо, совсем не разбирается. И теперь поганец ещё тянулся железным ножиком к стебелькам с э́рба-кристаллами, а они же от металла чуть ли не вдвое силу теряют!
– Клешни свои убрал от моего хабара, – ласково сказала я в спину, обтянутую кожаным плащом. – И зубочистку эту ржавую отбрось подальше.
Звук взведённого курка поганец уж, надеюсь, способен распознать.
– А на хабаре не написано, что твой, – нахально и весело ответил воришка, не оборачиваясь.
Но даже в тусклом свете фонарика я заметила, как незаметно он подобрался, как напряглась крепкая шея, чуть дрогнули уши. Ох, знаю я такую обманчивую невозмутимость…
– Стреляю на счёт «два», – честно предупредила я. – Раз.
Поганец отложил нож, разогнулся и медленно поднял руки. Соображает. И сам плавно поднялся с колен. И всё бы шло по плану, если бы эта каланча, как внезапно обозначилась его фигура в полный рост, не задела своей кучерявой шевелюрой мерцающий сиреневый кокон, свисавший с низкой балки.
Тоненькая оболочка кокона тут же лопнула, обдав незадачливого профана облачком пыльцы.
Поганец повернулся ко мне и именно в этот момент громко чихнул. А мне помешал зажать нос пистоль в одной руке и мешок с требухой в другой.
– Да твою ж мать, – обречённо простонала я, поняв, что задерживать дыхание и бежать уже поздно. Пленительный аромат пассифлоры уже просочился внутрь с неосторожным вдохом, делая свою дурную работу.
Пыльца рассеялась, явив мне этого негодяя во всей красе. Сердечко сразу замерло, а потом подпрыгнуло и ухнуло куда-то вниз, отгоняя всю кровь туда же. Ноги моментально стали ватными. Под пассифлорой, говорят, всегда так. А ещё почему-то жрацену называют самой опасной растунцией…
Я ещё не успела как следует рассмотреть пога… краса… Боже, где ты был всю мою жизнь?!.. А между ног уже стало горячо и влажно, и во рту мгновенно пересохло.
У этого героя моих сладких снов, похоже, иммунитета тоже не было. Здравый смысл ещё где-то очень далеко вопил, что надо бежать как можно скорее, а одурманенное обманчивой страстью сердце уже радостно ухнуло – он тоже меня любит! Иначе не задышал бы так тяжело, не налился бы многообещающей зеленью взгляд, не затопорщились так откровенно штаны…
– Детка, – хриплым голосом обратился он, заставляя меня трепетно содрогнуться от этого чарующего тембра. – Слушай, а что ты делаешь завт… сейчас?
Я не могла отвести глаз от этих манящих губ; только они, казалось, и способны были утолить мою жажду. Когда между зубами мелькнул кончик влажного языка, я сдавленно застонала и потянулась к шнуровке платья. И у него, хозяина моего сердца, повелителя моих ночей – да что только ночей: отныне я принадлежу ему навеки, а он мне! – тоже участилось дыхание, а из груди вырвался глухой рык.
– Возьми меня, – только и успела я умоляюще прошептать, прежде чем он смял мой рот горячими губами, а настойчивый упругий язык зашарил внутри.
От нетерпения в пылу обуявшей страсти затрещала одежда на обоих; я со своими юбками справилась быстрее, а потому сама повалила его на землю, оседлав. Выражаться связно я уже не могла, только междометиями.
Закончили мы одновременно, и я упала на его грудь, задыхаясь. Он тоже шумно и тяжело дышал, но я уже расслышала характерный шорох побегов пассифлоры, и наваждение мгновенно спало.
Отрезвление ударило обухом по голове.
– Идиот! – рявкнула я, отвешивая поганцу оплеуху и одновременно спрыгивая с него. – Ещё быстрее не мог?!..
– Детка, извини, у меня просто давно никого не было, – глупо ухмыляясь, ответил этот кретин. – Но дай мне минут десять, и я тебе покажу, на что действительно способен…
И ведь продолжал расслабленно лежать, беспечно закинув руки за голову! Ну и поделом ему тогда.
– Так что, повторим? – масляно подмигнул он и поиграл бровью, а в подтверждение его намерений у него внизу снова дёрнулось. – Что это, кстати, вообще было?
– Потрахушка обыкновенная! – взъярилась я.
– Фу, как грубо, – поморщился он. – Нет, это вполне определённо была дьявольская страсть и вспыхнувшая с первого взгляда любовь…
– Pа́ssio vulgа́ris e súbita, hic et nunc! – метнула я на дебила гневный взгляд. – Любовь внезапная, которая здесь и сейчас! Пассифлора неразборчивая, она же потрахушка обыкновенная, он же страстоцвет неуместный. Растунция! Вообще, что ли, не видел, во что головой своей кучерявой воткнулся?!..
– В смысле…
– В коромысле!
Эрба-кристаллы я обернула шёлковым платком и те, окончательно созревшие, сами ссыпались в него с цветоложа.
– А давай это вроде как я их тебе подарил? – томно потянулся поганец, поиграв мышцами на груди под разорванной мною рубахой. – Ну, я же их первый нашёл. А то что-то неудобно вышло – даже не познакомились… Не, я готов по-честному: ресторан там, цветы… Ну, задним числом. В общем, давай завтра на этом же месте?
– Ты на голову больной, да? – дошло до меня наконец. – Или детство в твоём заднем числе заиграло?
Потому что только псих мог заигрывать со случайной партнёршей после двухминутного соития под пыльцой пассифлоры. А человек нормальный бежал бы куда подальше. И это мне ещё повезло, что процесс не затянулся. А вот поганца уже оплетали побеги страстоцвета – ласковые, почти невидимые и совершенно нечувствительные. Потрахушка сначала опьяняет страстью, а потом берёт незадачливых и медлительных любовников тёпленькими. Если естественная развязка наступает быстро, то ещё есть шанс выжить. А вот неторопливых ждёт незавидная судьба… Мне повезло, что я легко завожусь. И с этим… тоже повезло. Что у него давно никого не было. Не эльф распрекрасный, конечно, как мнилось мне ещё несколько минут назад, но тоже ничего.
– Слушай, мы так стремительно начали знакомство, детка, но я вообще обычно не такой, – всё гнул своё поганец.
– Прощай, скорострел, – презрительно выплюнула я. – Земля тебе пухом.
– Крошка, не уходи так! Ты же ранила меня в самое сердце! – беззаботно продолжал ухмыляться он.
– А растунции добьют, чтоб не мучился, – пробурчала я. – Повзрослей уже, а? А если скажешь кому…
А, впрочем, уже не скажет.
Его модный фонарик с магическим фламбо́лем я тоже забрала. Пока не понял, что пошевелить руками уже не может. Хоть какая-то компенсация. Идиоту – идиотская смерть. Хотя поганец красивый. И… хоть внезапно и стремительно, а всё ж сумел удовольствие доставить. Нет, тьфу, это от потрахушки, наверное, пыльца не выветрилась до конца. В любом случае, он уже никому ничего рассказать не сможет… Что ж. А нечего было на мои эрба-кристаллы покушаться. Где растунции – там закон растунций. А незнание, как говорится, не освобождает…
Глава 2
С постоялого двора несло кислым запахом тушёной капусты. В отель, может, пойти? Но чёрт его знает, сколько ещё я буду квартиру искать, а приличные номера денег стоят. Месяц в таком как раз в один эрба-кристалл обойдётся. Нет, потерплю уж, нечего деньгами сорить.
Новое жильё я искала придирчиво, но не так уж активно. А Жирный Жук, хозяин таверны с комнатами, меня знает, в обиду не даст. Ну, подумаешь, капуста. Зато дёшево и безопасно.
Кристаллы я продала очень удачно одному магу из ассоциации, хоть и пришлось сделать скидку за количество и всю сумму наличными сразу. Та сумасшедшая ночка выбила из колеи, так что несколько дней я просто шаталась по городу, и настроение было самое смурное, несмотря на хорошую сделку.
Переезды я не любила. Спонтанную близость со случайным незнакомцем – тем более. Ну, выяснилось, что не люблю, ибо такого конфуза со мной ранее не приключалось.
– Да чтоб тебя приподняло да перекорёжило! – заорала я, когда несущаяся телега обрызгала грязью новое платье и окончательно вывела меня из себя. В правой руке сразу нестерпимо зачесалось.
– Сама по сторонам смотри, слепошарая! – не остался в долгу извозчик, даже не обернувшись с козел.
Вот хам! Для кого вообще дорожные правила писаны?!.. «Обозам по городу надлежит ездить размеренно, пропуская пеших горожан, а конным всадникам – трусцой, ежели не имеется на быструю езду особого разрешения… В дни слякотные и дождливые кучерам должно навешивать особые фартуки на колёса, дабы не портить грязью клумбы и одежды уважаемых жителей»…
Какой-то женщине впереди тоже досталась порция грязи, и ещё одной, а потом визги и проклятия переросли в тихий растерянный гул. Я пригляделась вслед наглому извозчику.
Крепкая лошадёнка растерянно заржала, перебирая ногами в воздухе. Извозчик пока ещё не понял, что происходит, но спустя несколько секунд тоже завопил. Телега, всё ещё крутя колёсами, плавно и торжественно воспаряла над мостовой. А крепкую конструкцию уже будто сжимала невидимая рука, заставляя доски изгибаться волнами.
– Ой-ёй, – тихонечко произнесла я и поспешила убраться.
– Ты-ыы!.. – взвыл извозчик, отыскав меня взглядом с высоты. – Ведьма! Держи ведьму!!.. Это всё она!..
Но я уже завернула за угол. И ничего я не ведьма. Ездить просто аккуратнее надо.
Выглянувшее после дождя солнце располагало к прогулкам, и я всё же решила наведаться к Натану, проверить одну догадку.
У моего давнего приятеля – доброго, чуткого и заботливого – был лишь один недостаток, мешавший нашей дружбе: поразительная влюбчивость. Только на моей памяти объектов воздыхания сменилось уже два или три десятка.
И вот На́тан, чьё восторженное и романтичное сердце не терпело пустоты, после очередного драматичного расставания вдруг решил, что отныне влюблён в меня. И донимал своим чувством весь последний месяц. Безответные страдания Натан ценил не меньше взаимной любви, а потому вовсю упивался ими.
Натан влюблённый был страшен. Не зная сна и отдыха, он сутками напролёт читал под моим окном плохонькие стихи и выл серенады. Мотался за мной хвостиком, увещевая принять его любовь. Восхищался мною и упрекал в жестокосердии. Ныл, плакал, был прилипчив и вездесущ.
Я предпочла действовать, не дожидаясь, когда его кратковременное чувство схлынет само собой. Больше двух месяцев вечная любовь Натана обычно не длилась, но моего терпения уже не хватало. И после очередного обвинения в холодности и нежелания дать ему хоть крохотную надежду я пошла ва-банк.
– Да кто бы говорил! – обернула я против него его же оружие. – Я вообще-то, памятуя о нашей дружбе, с тобой хотя бы общаюсь. А могла бы и пристрелить, ты меня знаешь. А вот ты – настоящий бесчувственный чурбан!
– Это как?.. Это чего это? – растерялся Натан.
– А так! Галантерейщица снизу по тебе уже второй год сохнет, а ты и взглядом бедняжку не удостоишь! А та все глаза уже выплакала!
– Хильда? – вытаращился на меня друг. – По мне? Она же меня терпеть не может. С тех пор как вазочки её леольские в лавке случайно разбил…
– Сердце ты её тогда разбил! А признаться не смеет.
Хильда, хозяйка лавчонки со всякой всячиной под квартирой Натана, действительно его на дух не переносила. Мой друг отличался завидной массой и сопутствующей неповоротливостью, а места в её магазинчике было с носовой платочек, и всё оно было заставлено товаром. Их первое знакомство началось со скандала и закончилось судебным иском о нанесённом ущербе.
И моё вдохновенное враньё в тот день тоже закончилось очень быстро. Со стуком в дверь. Под дверью стояла миниатюрная озабоченная Хильда собственной персоной и держала в руках выдохшийся фламболь.
– О, Уна, – обрадовалась она. – Хорошо, что ты здесь. Передай этому увальню, что его очередь покупать «светлячка» на наш подъезд. Глаза б мои его не видели…
Но тут она увидела самого Натана, и взгляд этот мне совсем не понравился. Глаза её затуманились, решительность куда-то пропала, а узкая ладошка легла на нервно вздрогнувшую грудь.
– Ната́нис, а ты и сам здесь… – взволнованно прошептала она. – Так вот, фламболь… Боже, что я… я же не за этим, на самом деле… В общем, Натан, я тебя люблю!
Выпалив последнее, она окончательно растеряла самообладание и залилась румянцем.
– Ой-ёй, – тихонько сказала я себе под нос. И выскользнула из квартиры друга.
И вот сейчас, спустя неделю, я стояла под дверью Натана и звуки, доносящиеся из-за неё, а также табличка «закрыто» на лавке Хильды не оставляли сомнений: за что именно мне прилетела обратка с тем случайным поганцем в заброшке.
Твёрдо пообещав себе больше ни во что не впутываться и не впутывать других (в какой раз!), я, терзаемая совестью, добрела до полицейского участка.
– А, Уна! – хищно воззрился на меня Скоропу́т – Гроза татей и Всевидящее око Альматы. – Вот тебя-то мне и надо…
– Это не я! Всё врут! – встрепенулась я, раздумывая, как бы ловчее сбежать.
– Ага. И повозку с утра не ты, и Набода Козельская уже неделю протрезветь не может, хотя спиртного в рот не берёт, и это всем известно…
– Не докажете! – вскинулась я. – Полицейский произвол! На безвинную душу поклёп возводят!
– Не докажем, – добродушно согласился легавый. – Остаточных эманаций – ноль целых ноль десятых. Магическим вмешательством и не пахнет, это тебе любой колдун из ассоциации скажет, хоть они всем скопом по тебе с лупой ползать станут. Ладно… Ты кушаешь вообще, деточка? Щёчки вон совсем ввалились…
Всевидящее око раскрыл свои медвежьи объятия, и я с удовольствием впечаталась в родную грудь.
– Да чего-то навалилось, дядька, – не сдержалась я и тихо пожаловалась. – И это не так, и то не этак. Тошно мне.
– Тошно-то по-разному бывает, – обеспокоился Скоропут. – Это мне, что ж, внучатого племянника скоро ждать? Ладно уж, вырастим, не трясись…
– Тьфу на тебя, – высвободилась я.
И тут же перепугалась.
– В смысле, не тьфу, не тьфу! – замахала я руками. – Но не ждать! И здоровьечка тебе крепкого! Ты ж один у меня, считай, остался…
– Ладно, племяшка, – улыбнулся полицейский. – Чего хотела-то?
– А там это… – замялась я. – Трупов не находили за последние несколько дней? Ну, может, растунции где в заброшках распоясались…
Взгляд Всевидящего ока тут же стал жёстким и собранным.
– Не находили. Да и «заброшек» у меня в городе не водится – всё под контролем… А на растунции у колдунов из ассоциации своя особая служба имеется. Если прорастёт что-то опасное, вроде жрацены той же, то не позднее трёх суток на заметку берут и нам дают указ проверить. Ну, что опять натворила, признавайся?
– Да ничего! А… на бывшую богадельню по Кирпичной улочке маги наводку не скидывали? Ну, которую снесли, а потом вроде заново строили, да не достроили…
– Было дело, – кивнул дядька. – Четыре дня назад проверяли. Опасные растунции выжгли, всё по протоколу, жертв и пострадавших нет. У меня и отчёт имеется.
– А, – облегчённо выдохнула я. – Ну и славненько.
Поганец поганцем, а смерти от растунций – даже такой сладкой, как от пассифлоры – никто не заслуживает. Выбрался, значит, как-то. Дядька всё равно смотрел нехорошо и подозрительно.
– Тётенька, а ты ведьма, да? – вдруг раздался звонкий голосок.
Я плавно качнулась вбок и за широкой спиной дядьки увидела сидящего на стуле мальца лет восьми, беззаботного качающего ногой.
– Твоим оглоедам вообще уже ловить некого? – уставилась я на Скоропута. – Он же с горшка только слез. Выпороть, и все дела, будет знать, как по карманам шарить…
– Да не, – дядька неприятно скривился, будто от зубной боли. – Не воришка это. Тут, племяшка, такое дело… Вот хорошо, что зашла.
Не хорошо, не хорошо, пятой точкой чувствовала!
Но бежать было поздно; дядька, несмотря на медвежьи габариты, очень ловко метнулся и перекрыл мне выход из участка.
– Уна, девочка моя…
– Вот сразу нет! – попятилась я. – Что бы ты там ни задумал.
– Да погоди ты… – Скоропут, если у него висит что на языке, обязательно всю мысль от начала и до конца выскажет, как его ни затыкай. – В общем, приют сиротский сегодня брали. Две недели операцию готовили. Человечка своего внедрили. Ходили слухи нехорошие, что хозяйка того приюта деточек в чёрном теле держит, а их довольствие из городской казны себе в карман кладёт: мол, подопечные и сами себя прокормят. А кто не сумеет – ну так на то воля божья, земля деточке пухом…
– Слухи? – фыркнула я. – Да только глухой не слышал, что Удавиха сироток несчастных за малую провинность до полусмерти запарывает. Мальчишек за гроши сдаёт ямы помойные выгребать и дымоходы чистить, а девочек – чуть подороже, правда – но тоже имеет, кому предложить…
– Уна! – рявкнул дядька. – Тебе вообще-то о таком знать не положено! Ты ж барышня! Да это-то понятно, что тварь эта Удавиха та ещё. А вот чтоб посадить – это надо ж по уму всё делать. С доказательствами, со свидетелями… А у меня тут не шарашкина контора всё же, а полицейский участок!
– Ладно, ладно, – примирительно подняла я руки. – Ты к чему ведёшь-то?
– В общем, доказательства собрали, Удавихе предъявили честь по чести, с ордером; суда уже в застенке дожидаться будет. Деточек мы пока пристроили, и то сказать – чуть не половину пришлось прежде в городскую больницу отправить. Остальных пока Общество благородных мейсе Альматы под крылышко взяло; хоть откормят, дамочки там сердобольные. Потом либо семьи им найдут, либо новый приют организуют, уже со всем приглядом.
– А с этой деточкой что не так? – подозрительно спросила я. – Его почему не пристроили? Рыльцем не вышел?
– Я очаровательный ребёнок! – встрепенулся малец. – И умён не по годам.
– А с этим… – поморщился дядька. – Ну, казус тут некоторый случился. Нельзя его с остальными. В общем, возьми его пока к себе, племяшка, ладно?
Я лишь вытаращилась на дядьку и покрутила пальцем у виска.
– Да ненадолго! На пару месяцев максимум…
– Да ты в своём уме! – завопила я, поняв, что Всевидящее око не шутит. – Ни за что! Да как тебе в голову-то такое взбрело!
– Уна, деточка, – нехорошо сощурился Скоропут. – У меня тут, конечно, по закону всё… Но порой, чтобы всё было по закону, приходится общаться с людьми не совсем законными. Которых очень интересуют некие странные дела в городе. Например, с чего бы это всех мелких шулеров с Обжорки внезапно приступ честности одолел.
– Меня там в «скорлупку» обуть пытались! – возмутилась я. – Вот и нечего было… В смысле, это не я!
– Тебя обуешь… Магии в тебе ни на грош, конечно, с этим никто не поспорит. Да и ведьм не бывает. Да только эти люди готовы и в ведьм, и в драконов поверить. Лишь бы шепнули им нужное имя. А взамен хорошую денежку дают. Пять тысяч монет.
– Ты ж взяток не берёшь, – побледнела я. – Я-то знаю.
– Не беру, – спокойно ответил дядька. – Так мне и не деньгами предложили. А пообещали выдать виновных в последних десяти «висяках». Настоящих преступников, а не шушеру подставную. Смекаешь? Этак мне чин сразу новый дадут, а то и в столицу переведут…
– Не посмеешь…
– Проверить хочешь? Нет, будь у тебя, конечно, на руках спиногрыз какой… котёнок там или мальчонка… То что я, изверг, что ли, честную девушку с таким обременением страшилками стращать…
– Тётенька, возьми меня к себе! – снова встрял малец. – Я халосый мальтик. И дяденька Скоропут тебя тогда шантажировать не будет.
– Цыц, недоделанный, – неожиданно зло рявкнул Скоропут на ребёнка. – С тобой после разберусь. Так что, племяшка, берёшь оглоеда? Мне его пристроить больше некуда. Общежитие для сотрудников полиции Набода Козельская держит, но она детей терпеть не может, туда его не могу привести. Так-то он – чистый ангелок.
– Ага, – нагло лыбился ребёнок. – Я просто ути-пуси какой.
– И куда я его приведу? – растерялась я. В глобальном вопросе я проиграла, осталось лишь торговаться в деталях. – Вообще-то меня та же самая Набода и выгнала. Что мне его, на постоялый двор к Жуку волочь? Новое жильё я ещё не нашла.
– Да будто тебе некуда, – проворчал дядька. – Всё, надоела! Брысь! И этого с собой забери, видеть его рожу малолетнюю больше не могу!
– Но я же халосый, – ухмылялась деточка. – И так помог, так помог… Как бы вы без меня тётеньку Удавиху взяли?
– Твоё счастье, что взяли, – пробурчал дядька. – Иначе уши ободрал бы за твои выходки…
– Так это и есть твоя подставная утка? – сообразила я. – Ну, человечек внедрённый. Ты откуда его вообще выкопал?
– Вот где выкопал, там и закопаю, – обжёг свирепым взглядом мальца Скоропут. – Всё, кыш! А ты, паршивец, иди массу набирай! Смотреть на твои тощие мослы тошно… Повзрослеешь – жду в отделе.
– В смысле, «повзрослеет»?! – взвилась я. – Так мне этот прицеп теперь до его восемнадцати нянчить?!.. И кормить ещё?
– Ой, да не жужжи ты, – отмахнулся дядька. – Деньги у него есть, скинется на пропитание. Пару месяцев потерпишь, а там проблема сама собой, надеюсь, рассосётся.
Его бы слова да в уши тому, кто почему-то только меня и слышит…
Глава 3
Проблема сейчас сидела напротив меня в кафе и сама собой рассасываться не торопилась.
Я мрачно рассматривала нового питомца. Малец радостно пялился на меня в ответ. На приютского заморыша он не походил – обычный мальчик, просто подвижный, а потому и худенький. Кожа чистая, слегка загорелая, даже румянец играет на щёчках. Волосы блестящие, гладкие, чуть вьются каштановым завитком. Ангелочек, ага. И карие глазки такие чистые, невинные… А ведь дядьку вокруг пальца не так просто обвести. Раз он этой деточкой был недоволен – значит, было за что. Потому и мне верить ему не следует.
– У тебя братца, случаем, нет старшего? – подозрительно прищурилась я на мальца. – Такого же наглого поганца, как ты? А то порода мне твоя скуластая не нравится.
– Нету! Сирота я, тётенька, – радостно пискнул малец. – А ты теперь мамкой моей будешь, да? Жаль, а то я бы на тебе женился, когда вырасту.
– Так, сюда слушай, – оборвала я болтуна. – Я тебе не мамка, это во-первых.
Малец с готовностью закивал, растопырил ладошку и показательно загнул один палец.
– Во-вторых, нянчиться я с тобой не собираюсь.
– Ага, ага, – загнул он второй. – Ты, тётенька, не переживай, я самостоятельный.
– Что-то борзый ты слишком для сиротки, – хмыкнула я. – Ладно, вещички твои где?
Деточка хлюпнула носом и пустила слезу.
– Так нет у меня ничего, тётенька… Ни обувки, ни одёжки… И жить совсем негде… И кушать нечего… Помру в подворотне от голода и холода, если прежде злые люди в шахты не продадут… Вот разве что добрая тётенька накормит, приютит… – заныл он.
– Паяц, – презрительно ответила я. – У тебя ботинки новые, ещё даже неразношенные. И мордочка аж лоснится. Голодать и мёрзнуть тебе точно не приходилось.
– Так это допрежь, – бойко ввернул пацанёнок. – А теперь жизнь вона какой стороной повернулась. Ну, не лицом, то есть. А «в-третьих» будет? А то после двух обычно три идёт. Ну, это если ты, тётенька, вдруг считать не горазда. Я вот умею! Хочешь, научу?
– А в-третьих, ешь своё жаркое и помалкивай! – взъярилась я.
И немножко испугалась. А ну как снова? Лишу его ещё ненароком способности говорить… Но нет, в пальцах не закололо, в ушах не тренькнуло, а малец пропищал что-то согласное в ответ.
– Сколько в тебя влезает-то! Третью порцию уминаешь!
– Мне тело набирать надо, – авторитетно заявил ребёнок. – У меня сейчас самый рост. Вот вырасту большим и сильным, и дяденька Скоропут меня в полицию возьмёт. Буду злыдней всяких ловить. Но ты, тётенька ведьма, не переживай, я тебя магам не сдам.
– Да не ведьма я! – раздражённо крикнула я. С соседних столиков обернулись. – Не бывает их потому что. Заткнись и ешь!
Малец пожал плечами и набросился на очередную тарелку. И как в него столько помещалось? Я поесть тоже любила, благо не в коня корм, но до этого проглота мне было далеко.
Ну, вот что я такого сделала, что теперь ещё и за этим недоразумением присматривать? Ничего ведь!
– Ладно, звать тебя как? – вздохнула я, смирившись с неизбежностью.
– Э́ричек, – оторвался малец от пирога размером с его головёнку. – А ты Уна Райкконен, я уже знаю. Ой, тётенька, мне так твоё имя нравится! Ты вот прям такая и есть – У-ууу-уна! Но я твою фамилию, приёмная мамка, брать не буду, ладно? Вдруг всё-таки женюсь на тебе, если не передумаю. А на родственниках нельзя же.
Я только закатила глаза. А в кафе уже ввалились шумные музыканты, и я поморщилась. Час от часу не легче.
– Так, малой, остальное с собой заверни, – решительно сказала я. – А я тут больше не останусь.
– Новая песня! – заголосил патлатый оборванец. – Шлягер сезона! Отвал башки! Такого вы ещё не слышали! Она порвёт этот город! Готовьте кошельки, уважаемые, ибо вы будете требовать её на бис не менее пяти раз! «Пастушка и дракон»!.. И-иии, скрипач, рви струны, не жалей!.. «Как-то раз деньком прелестным пролетал лужком чудесным…»
Голова моя моментально заныла, в глазах зарябило, но я уже выбежала из кафе, не заботясь о том, что малец за мной не поспеет. Хозяина заведения я знала, деньги потом занесу, не обидится.
– А чего ты убежала, давай послушаем! – вприпрыжку нёсся за мной питомец. Я надеялась, что он отстанет и потеряется, но нет, глазастый и шустрый оказался. – Складно же поют! Тётенька, а мы к тебе идём? А ты мне молочка согреешь на ночь? А сказку расскажешь?
Отвечать ему я не стала и продолжила идти прямо. А остановилась лишь через пару кварталов. Обернулась. Не отстал, зараза. Малец радостно сиял щербатой улыбкой. Пары зубов сверху не хватало, но на их месте уже наметились новые взамен выпавших молочных.
Вот незадача-то. На постоялый двор к Жуку его вести действительно не стоит. Это лично мне хозяин должен, потому в обиду не даст. А малец больно говорливый, доболтается. Тем более что деньжата у него водятся, если Скоропут не приврал. Не обманом выманят, так просто побьют и отберут.
Как ни крути, а вариантов больше не оставалось. Я глубоко вздохнула, всё ещё сомневаясь. Но на самом деле решение приняла ещё в участке.
– Так, малец… Как там тебя, говоришь?
– Те́ддичек, – с готовностью пискнул он. – А полное – Теодор.
– Не дорос ещё до Теодора, – перебила его я. – Назовут же…
И нахмурилась. То ли у меня со слухом беда, то ли этот шепелявит… Но мне показалось, что сначала он назвался Эричком. А, неважно.
– В общем, жить мы с тобой, Теддичек, в одном тайном местечке будем… Только сидеть мне там тихо, как мышь! И нос свой не совать, куда не надо. А только туда, куда я разрешу, понял? И во всём меня слушаться. Уяснил?
– Да, тётенька Уна! Без твоего разрешения ничего никуда не совать! – лыбился ребёнок.
Я ещё раз глубоко вздохнула. Ох, пожалею я об этом…
– Тогда пойдём.
И сунулась в неприметную калитку, заросшую мухожоркой ползучей. За каменным забором раскинулся запущенный сад – к счастью, обычный, а не из растунций – а посреди него высился некогда величественный двухэтажный особняк. Покопавшись в водостоке, я выудила ключ и отперла заднюю дверь, что предназначалась для прислуги.
– Ну ни черта себе! – завопил ребёнок, едва попал внутрь. – Я что, в настоящем господском доме жить буду? Ничего себе, как тут здоровски!
– Да заткнись ты, – чуть сама не взвыла я. – Не ори. И вообще громко не разговаривай, понял?
– А-аа!.. – громко зашептал он. – Понял! Это чтобы соседи не услышали, да? И не донесли, что мы в чужой дом пробрались?
– Ну… да, – замялась я.
– А если хозяева вдруг вернутся? – сделал он страшные глаза.
– Не вернутся, – успокоила его я. – Ну, не скоро, по крайней мере.
– Вот так да! – восторженно рассматривал он обстановку. – Я такой роскоши вообще никогда не видел! А чтобы жить в ней – так ваще-еее!..
– Это просто кухня, идиот, – покачала я головой. – Так, слушай меня теперь внимательно. В кухне находиться можно. Отсюда же есть чёрный ход наверх, там спальни. Я сейчас отведу тебя в ту, в которой жить будешь, а в остальные соваться не смей. В ту, где я буду спать, тоже. Уборные в самих комнатах, далеко ходить не надо, если приспичит. И теперь самое главное! В гостиную, столовую и холл на первом этаже не заходить. Это очень важно, понял?
Тут я немного встряхнула мальца за плечи, чтобы дошло. И добавила ласково:
– А то выпорю. Сильно. Вообще пожалеешь, что на свет родился.
– А там что? – загорелось любопытство в его карих глазёнках.
– Там призраки и чудовища. Потревожишь их – порка мамкиной лаской покажется. Усёк? И ещё. Вот этот чулан на кухне тоже никогда не откры…
– А-АААА-АА!!… – завопил ребёночек, именно в этот момент подцепив защёлку и узрев то, что скрывалось за дверью запретного чулана.
– А-аааа-аа, – механически и бездушно вторила оттуда кухарка. – Хороший мальчик. Давай, скушай ложечку. За папу. За маму. За упокой бренного тела, что и после смерти некоторым только снится.
Из чулана уже знатно попахивало. Ложки у кухарки не было, но вопящего мальца она ловко заткнула сухариком. Мальчонка выплюнул угощение, воззрился с ужасом на чуть заплесневевшие зелёные пальцы и завизжал заново:
– А-АААА-АА! Живая покойница! Мёртвого убоища дохлый труп!..
– Мора. Насильно поднятое умертвие, – равнодушно ответила кухарка и обратилась уже ко мне всё тем же бесцветным голосом. – У меня, кстати, срок годности заканчивается. Закопайте уже, а?
В подтверждение её слов у кухарки отвалился безымянный палец с кольцом. А вопящий малец уже улепётывал, задевая по пути медные кастрюли, глиняные горшки и прочую утварь, создавая при этом невообразимый грохот.
– КУДА-А!.. – взревела уже я. – А ну стоять! Туда нельзя, сказала же тебе!
Но было поздно. Теддичек, или как его там, уже выбежал в прилегающую столовую и достиг гостиной.
– Да твою ж мать, – устало вздохнула я.
И неторопливо пошла ловить питомца. Из дома всё равно не выберется. Парадный вход запечатан магией, окна тоже так просто не открыть. А разбить их у него силёнок не хватит.
Новый вопль, сопровождаемый визгливым понуканием, раздался уже из холла.
Малец забился за стойку с зонтами, а сверху над ним навис местный дворецкий.
– Вылезай, – мрачно сказала я, подойдя. – Ничего они тебе не сделают…
– Нет, ты глянь, Либби, она ребёночка уже нагуляла, – раздался сварливый голос.
– …зато мне теперь весь мозг вынесут, – поморщилась я. – Какой «нагуляла», дамочки?!.. Меня тут полтора года всего не было. А этому паршивцу уже лет восемь! Сколько тебе, кстати, малец?
– Э-эээ… Восемь, ага, – довольно быстро пришёл в себя мальчонка. – Где-то так.
– Ага, значит, в прошлый раз нагуляла! Восемь лет кровиночку прятать! – присоединился ещё один занудный женский голос. – В семнадцать родить – как тебе, дорогая Китти? А теперь решила-таки приволочь.
– Но вообще мальчик хорошенький. Скуластенький такой… Порода чувствуется, – с сомнением произнесла первая сплетница. – Надо же, может, не абы с кем эта блудница согрешила…
Портреты обеих противных дам я с треском развернула лицом к стене. Они пытались было возмутиться, но много ли в глухую стену наговоришь? Осталось разобраться с дворецким.
– Фу, – неуверенно скомандовала я.
– Пароль устарел, – злорадно подплыл ко мне призрак. – Для управления домом требуется подтвердить ваш статус.
Я покосилась на мальца. Тот подозрительно быстро успокоился и сообразил, что бояться нечего.
– Изыди, Фрэнки, – ласково попросила я.
– Непраа-аавильный пароль! – обрадовался дворецкий. – Для распознавания личности и смены пароля приложите палец к родовому камню и ответьте на контрольный вопрос: как звали вторую гувернантку внучатой племянницы госпожи Амелии Стефен-Дари…
– Да как вы меня достали-то все! – рявкнула я.
– Незаконное проникновение в частную собственность! – восторженно заверещал, раздражая меня ещё сильнее, призрак. – Захват чужого дома! Произвол и злой умысел! Я сообщу в полицию! Я буду писать жалобы в муниципалитет! В столичную титульную палату!
– Ага, из дома сначала выберись! Или пальцы из плоти отрасти, чтобы жалобы писать!
По-хорошему, сейчас стоило успокоиться и попытаться заново наладить контакт с непростым домом, но события последних дней совершенно вывели меня из равновесия. И я снова не сдержалась.
– Я! Буду!! Здесь!!! Жить!!!! – тяжело чеканя каждое слово, проорала я. Пальцы отчаянно зудели, но уже было не до последствий. Я просто хотела лечь в мягкую кроватку, уснуть и ни о чём не думать. – И ты, дурацкий дом, будешь меня слушаться!
И… ой-ёй. В ушах зазвенел привычный колокольчик, оповещая о том, что так всё и будет.
– Ну и ладно, дорогая, чего орать-то сразу, – тут же послушно согласился дворецкий. – Ну и живи себе на здоровьице. Тебе твою обычную спальню?
– И ванну. А утром завтрак. И этого… тоже куда-нибудь пристройте, – устало кивнула я на мальца. – Доступ – «гость». Не очень дорогой и не очень желанный. Но кормят пусть от пуза и по первому требованию.
– Продукты купить надо, – сунулась в гостиную дохлая кухарка. – Готовить не из чего. Или вот из этого и готовить? Мелковат, но на пару недель тебе хватит.
– У меня, кстати, кредит в лавках исчерпан, – сообщил дворецкий Фрэнки. – Счета давно не пополнялись.
– А нам рамы сто лет не мыли! – прогундели перевёрнутые портреты. – Последний раз нам только мамы мыли рамы…
Опять это нытьё… Потому я и не любила этот дом и пряталась в нём лишь в крайнем случае. Я потянулась за кошелём. Но взгляд мой вдруг упал на мальца, устроившегося в кресле и с интересом наблюдавшего за моей перепалкой с местной прислугой. Что-то быстро он оклемался. Да и пугался ли вовсе? Вроде поначалу смышлёным казался, послушным, а ведь будто специально бросился во все запретные зоны сразу…
– А вот и ваш новый спонсор, – злорадно указала я на мальчонку. – Фрэнки, ты потряси его как следует, а то жрать он в три горла горазд, а я на эту нежданную радость тратиться не планировала. Да и Скоропут сказал, что денежки у него водятся, а дядька мне врать не станет…
Глава 4
– Ну что, малец, успокоился?
– Да я вообще, тётенька, ни капельки не испугался! – уверил мальчонка. – Ну, неожиданно просто было. Я трупаков просто прежде не видел. Ещё и поднятых. А так я очень храбрый мальчик! Ты, тётенька ведьма, тоже не бойся! Я никому не скажу, что ты тут некромантией балуешься.
– Да не я это! – привычно вскинулась я. – Это просто дом такой. Ненормальный немножко.
– Это поэтому тут никто не живёт? – блеснул догадливостью малец. – А хозяев, верно, это убоище страхолюдное ещё раньше сожрало.
– Может, и сожрало, – нехорошо протянула я, мрачно поглядывая на него. А ну как испугается и всё же сам обратно в участок попросится? – И что, правда, не боишься?
– Так ведь здоровски же! – расцвёл он. – Живи – не хочу! И не прогонит никто! А точно никто из хозяев не вернётся?
– Точно, – буркнула я. – Не в ближайшую пару лет.
– Вот так красотенюшка!
Сиротка в противовес своему горькому статусу оказался непробиваемым оптимистом. Терпеть таких не могу. И вот что с ним делать? На горшок-то он ходить умеет, надеюсь.
Призраку Фрэнки я пообещала анонимно пополнить муниципальный счёт на содержание дома, а то не ровён час явятся приставы и опечатают магией моё тайное убежище за неуплату земельного налога. Кухарка Мора накопала прошлогодней картошки, проворчав, что даже овощам в земле спокойно лежать не дают. Но приготовила вполне съедобное пюре на укропной воде. Завтра утром схожу на рынок, закуплю продуктов. На некие гипотетические средства мальца я, конечно, не рассчитывала, да и не обеднела бы от лишнего рта, но он удивил. Сам вывалил мне на колени своё богатство из чистого носового платка – целую россыпь крохотных эрба-кристаллов.
– В приюте за отхожей ямой проклюнулись, – скромно поведал он. – Вот несчастной сиротиночке компенсация и вышла за страдания. Ты уж меня, тётенька Уна, не обижай, ладно? Я халосый.
Закатив глаза, я только покачала головой. Свалилось же недоразумение на голову… За что вот только? Не за извозчика же, в самом деле. А за то, что доступ к непростому дому получила, мне ещё и завтра обратка прилетит.
– Ладно, спать иди, – смягчилась я. – Утро вечера мудренее. Если ползающую тварь с щётками под кроватью увидишь – не ори. Горничная это такая. Горничный, точнее. Да и вообще…
– А мне, тётенька ведьма, с тобой вообще ничего не страшно, – он вдруг порывисто подбежал и обнял меня тонкими ручонками. – Я ж тебя почти люблю уже. А ты когда меня усыновишь? Завтра?
– Брысь, ушлёпок, – неуверенно сказала я: отчего-то дрогнула от его по-детски непосредственной ласки.
Кровать была мягкая, сон сладкий и волнующий, но на самом интересном моменте его всё же прервал тоненький крик. Я подскочила.
– Э! Ты чего? Кто напугал? – затормошила я перепуганного мальца, прибежав в его спальню в одной сорочке. И угрожающе заорала. – Фрэнки!.. Я кому сказала Генриетту запереть, чтобы по ночам не шастала!
Белёсый силуэт дворецкого тут же материализовался у изголовья.
– Это не я, – отчаянно залепетал он мою собственную любимую отговорку.
– Кошмар приснился, – очень серьёзно сказал мальчонка, сев на кровати. – Не ругайся на дяденьку Фрэнки, Уна. Это правда не он.
– Да вы меня в могилу сведёте…
Я поднялась с кровати, намереваясь отправиться к себе и досыпать дальше свой сладкий сон со скуластым поганцем из заброшки. В нём он как раз запустил пальцы в мои волосы, притягивая к себе…
Да господи ты боже! Поганец?!..
И это недоумертвие туда же! Да когда же меня все оставят в покое?!.. Но мелкий вдруг неожиданно вцепился ледяными пальцами в мой локоть.
– Уна, пожалуйста… Побудь со мной ещё немного.
В его серьёзных глазёнках был настоящий страх. Или боль. Но точно никакого притворства. Да чтоб тебя, сиротиночка… Я села обратно и прижала его головёнку к груди, убаюкивая. Малец постепенно расслабился, перестал дрожать. И сам обнял холодными ручонками. Незаметно я заснула там же.
А утром прилетела обратка за дом.
– Тётенька Уна! Я тебе завтрак принёс! – плюхнулся на кровать мальчонка. – Только я сам готовил, а то тётенька убоище трупный яд занести может. Как её вообще в кухарки взяли?.. Или она сначала живая была, а потом померла, а контракт теперь закрыть некому, раз она сама хозяев сожрала?
– Не дави на живот, паршивец, – сквозь зубы процедила я. Очень хотелось по нужде.
– Я сам на рынок сбегал! – хвастался Теодор. Нет, ну назвал же кто-то… – Во, глянь, тут и кофе, и хлебушек свежий, и колбаска… Или водички хочешь? Винишка-то ты перед сном хряпнула знатно, мне тётенька убоище пустую бутылку показывала…
– Малец, отвали, – деревянным голосом попросила я. – Лучше разыщи Генриетту. Это такая… ну… девочка… Под потолком в какой-нибудь тёмной комнате прячется. Мохнатая вся. С шестью лапами.
– Тётенька Уна… – озабоченно спросил мальчик. – А что с тобой? Почему у тебя глаза не двигаются? А только губы?
– Выпорю, – жалобно простонала я. В уборную хотелось всё сильнее. – Малец, уйди, пожалуйста. Сейчас же.
– А тебе удобно так лежать вообще? – усомнился Теддичек. – Рука не затечёт? Чем пороть-то меня будешь? Давай-ка я тебя подвину…
– Да свали ты уже! – со всхлипом прорвалось моё бессилие.
– Огогошеньки… – округлил глаза малец. – Тётенька ведьма… Ты чего это… Пошевелиться, что ли, не можешь? Вообще вся затекла? Так это не я! Я лёгкий, я не мог тебе ничего отдавить! И вообще – ты сама тут спать осталась! Вот так схватила в охапочку и как давай храпеть!
– Идиот. Я тебя успокаивала вообще-то, – всхлипнула я. – А то орал посреди ночи. И не помнишь уже, поди…
– Помню, – посерьёзнел мальчонка. – Ведьма, так ты чего… Действительно пошевелиться не можешь?
– У-ууйди, а! – заревела я.
– Во дела, – почесал он подбородок очень естественным жестом, будто бы там могло что-то расти в таком нежном возрасте. – И по нужде, поди, хочется? Винишка-то столько выжрать…
– ВОН!!.. – заорала я сквозь слёзы.
Я действительно не могла пошевелиться последние два часа, с момента, как проснулась. Прилетело так прилетело…
Малец убежал. А вернулся с фланелевой пелёнкой и убоищем Морой. Совсем чуть-чуть опоздав. Я крыла матом обоих, орала, но выгнать их так и не смогла.
– А ведь я могла бы так же недвижно лежать в могиле под корнями хромашек, – с укором сказала кухарка и ловко переменила постель, подложив мне пелёнку. – А вынуждена топтать бренную землю.
– Не по адресу претензии, – пробурчала я. – С Фрэнки спрашивай. И ты чего это наверх поднялась? Я думала, ты выше первого этажа не ходишь, чтобы поближе к земле быть.
– Тётенька Мора добрая. Это я её попросил, – пискнул малец. – А то сам не справлюсь тебя ворочать. Маленький я ещё.
– Ма́ричек меня закопать пообещал. Когда подрастёт. Хороший мальчик.
Покойница ушла, а у меня до сих пор от стыда щёки горели огнём. Малец уселся на кровать и навис сверху, вперившись в меня любопытными глазёнками. Я даже взгляд не могла отвести.
– Ты, тётенька ведьма, не переживай, – бодро сказал он. – У меня бабка перед смертью тоже себя не контролировала. Ниже пояса все отказало. Всех сиделок прогнала, только мне и верила. Так что я обращение знаю. И пролежни размять могу, и пелёнку сменить. Ты ж мне как мамка теперь, вот я за тобой ухаживать и буду. Хотя жалко – вроде не такая уж и старенькая… И чего это с тобой приключилось, что помирать вдруг собралась?
– Не твоё дело, – хлюпнула я. Малец с готовностью завозюкал платком у моего носа. – Как приключилось, так и обойдётся.
– Ага. Ну и ладно, – легко согласился он. – Книжку тебе почитать, что ли? Скучно лежать, наверное. Я вот бабке всегда читал.
– А ты и читать умеешь… Ну что за чудо-ребёнок, – съязвила я. Было бы эффектнее с заломленной бровью, но на лице, кроме губ, ничего не двигалось, голос и тот подводил.
– Умею, – кивнул Теддичек, не отводя серьёзных глазёнок. – Вот покормлю тебя сначала, тётенька, а потом почитаю.
– Так, умник, давай сначала проясним кое-что. Ещё раз: звать тебя как?
– Так Маричек, говорил же… Эх, мамка, и с памятью у тебя беда…
– Выпорю. И солью присыплю. А потом Море скормлю. Ещё раз: Эричек, Теддичек или Маричек?
– Эрик Теодор Маркус, – со вздохом признался малец. – Бабка так назвала, она та ещё затейница была. Но «ушлёпок» так «ушлёпок». Не гони меня только, тётенька Уна.
Смотреть, кроме как на эту мордашку, было некуда. Глаза застыли в одном положении, даже моргала я с трудом. Пожалуй, я ошиблась вчера с возрастом. Лет десять, наверное, мальцу. Да и не такой мелкий, как сначала показалось. Впрочем, из положения лёжа любая сопля великаном покажется.
Рассудив здраво, от помощи я отказываться не стала. Неизвестно, надолго ли я в таком состоянии застряла. Просить местную прислугу себе дороже, тут же начнут жаловаться. А этот… Что я, перед ребёнком смущаться буду?
Худо-бедно я была напоена и накормлена, хотя бы челюсти работали. Но при этом вся заляпана: до того усердно малец старался. И при этом трещал без умолку.
– Да замолчи ты уже, голова от тебя пухнет, – взмолилась я. – Лучше объясни мне, где это тебя Скоропут нашёл и что за дела с приютом были. Откуда ты вообще такой взялся? Где семья твоя?
– Так нету. Померла бабка, говорю ж, – легко ответил Эричек. – А деревенька у нас махонькая, там таких умных не любят, вот и пришлось мне в новое место перебираться. Я тебе говорил, да? Я очень умный мальчик!
– Хитросделанный ты, это я уже заметила. Значит, сиротка всё же.
– Ага. Вот я к торговцам и прибился. А они меня до Альматы довезли. Я ж такой – нигде не пропаду!
– Ну-ну…
– У бабки тут знакомцы были, но они меня на порог не пустили. Выстави-иили-ии, сиротиночку-уу!.. – завыл он.
– Дальше, – сурово приказала я.
– А, ну да, – бодро спохватился малец. – Жить, в общем негде, в деревеньку обратно не пущают. А у вас тут не город, а оранжерея какая-то вперемешку с бестиарием! Там за ногу цапнут, здесь помоями обольют… И растения эти ваши… Страшнюю-ючие-е!.. Так и норовят съесть сиротиночку!
Эричек снова раззявил рот, мысля жалобно завыть, но у меня, наконец, полностью оттаяли веки и я недобро прищурилась. «Бестиарий», ну-ну. Больно складно мальчонка говорит для деревенской сироточки. Читать умеет. Наверняка раньше в хорошую школу ходил, а то и гувернёр его воспитывал.
– Не растения, а растунции. И людей они не едят. Так, понадкусывают разве что, если сам по дурости сунешься. Ты мне зубы не заговаривай, Эричек. Приехал в Альмату, значит. Знакомые бабки не приняли. Дальше что?
– А, ну так я в полицию после этого и пошёл. Там ведь всем несчастным да жизнью обиженным помогают, это каждому ведомо. Вот меня дяденька Скоропут и пожалел. Увидел, какой я несчастный, да ещё и умный, и говорю складно…
– Языком ты трепать горазд, это я заметила.
– Вот, значит, он меня к делу и приставил. В приют, то есть. Соглядатаем. Я для него на тётеньку Удавиху компромат искал, а он после и мне доброе дело сделал – к хорошей тётеньке пристроил… Эх, заживу я с тобой, Уна, как сыр в масле кататься буду! Я тебя люблю уже, ты знаешь?
Ну, хоть глаза закатить удалось.
– Ты, тётенька ведьма, не расстраивайся за меня так. Помрёшь через пару лет, наследство мне оставишь, тоже хорошо. А я до того ухаживать за тобой буду. Ну и что, что старая и неходячая…
– Да с чего я старая-то?! – не выдержала я. – Сколько мне, по-твоему, лет?
– Ну-у… Лет сто, наверное, – сделал он страшные глаза. – Или двадцать пять. Ты же совсем взрослая тётка. Вона, и паралич разбил уже. Скончаешься, наверное, со дня на день.
Я только заскрипела зубами. Ещё и возраст сходу угадал, мерзавец малолетний. Двадцать пять и есть.
– Или всё же жениться на тебе? – размышлял он. – Старая, но ещё красивая. А то так и умрёшь: незамужняя да нецелованная. А ты богатая, кстати?
– С-свали, – процедила я. – Достал.
– А, по-маленькому опять хочешь? – поняла по-своему деточка.
Что-то разошлось в груди и мне удалось глубоко вздохнуть. Но малец моего раздражения не заметил и продолжил щебетать. Можно, конечно, и по-другому от него избавиться, но обратки больно жёсткие в последнее время прилетают.
– Эх, жалко мне тебя, – вдруг тоненько всхлипнул Эричек. – Старая, больная, и даже любви твоё сердечко ведьмовское не изведало!
– Да не ведьма я, сколько тебе говорить… Да господи, а о любви-то что ты можешь знать! Может, и ведало, – вдруг смутилась я.
– А что, было чего? – встрепенулся малец. – Ты мне имя скажи, я тебе сердцееда этого из-под земли достану! На аркане притащу, хоть перед смертью твоей объяснитесь! А то что ж тебе недолюбленной помирать!
– Да я даже имени его не знаю!.. – вырвалось у меня, и я тут же пожалела о своих словах. Лежать, не имея возможности пошевелиться, было уже невыносимо. – В смысле, нет у меня никого! И вообще, рано тебе о таком думать!
– А, так был всё-таки кто-то в твоём сердечке? – обрадовался мальчонка. – Ну, хоть не зазря помрёшь.
– Да достал ты уже! – вновь всхлипнула я. – Чего ты такой приставучий! А я же человека недавно чуть не убила! Всю неделю мучилась! А он мне, может, понравился! А ты сидишь тут и в душу мне лезешь – видишь ведь, что мне и без тебя тошно!
– Бееедне-енькая!.. – в унисон мне заплакал мальчонка. – Ведьма, старая, немощная, душегубица… Да ещё и сердечко разбито!..
И прижался к моему недвижному телу, рыдая и размазывая слёзы по моей шее. И я вдруг тоже дала волю чувствам.
Глава 5
День в постели оказался бесконечно долгим. После совместных рыданий малец деловито обтёр мне лицо намоченным платком, потом убежал, потом притащил откуда-то вполне сносный мясной суп, и даже не пахший мертвечиной. А мне до того жалко было саму себя в своей недееспособности, что я приняла эту заботу. Детей я никогда не любила, но этот своим рвением и искренним сочувствием заслужил благодарность.
– Растунции, говоришь, у нас страшнючие, – вздохнув, начала я. – Да к ним просто подход знать надо. Ладно, слушай, малец…
Эричек тут же прильнул сбоку и пристроил головёнку на моём плече, приготовившись внимательно слушать. Я ещё внезапно поймала себя на глупом желании потрепать эти каштановые вихры, но пошевелить руками до сих пор не могла, а потому испытала лёгкое разочарование.
Не знаю, что там наши маги намудрили два года назад, в очередной раз пытаясь сделать жизнь горожан проще и веселее. Хотели вроде как сеть порталов наладить на западное побережье. Чтобы наша утомлённая светской жизнью аристократия не по «железке» в душном вагоне неделю тряслась, а могла с умирающим от скуки видом шагнуть в увитую цветами арку на центральной площади, в проёме которой виднелись золотые пляжи Бреоля и ласковые воды океана. Плата за мгновенный доступ к побережью наверняка была бы такая, что уже через месяц покрыла издержки магической ассоциации.
Только вместо того, чтобы воплотиться в аккуратных проходах на центральной площади, портальная магия размазалась по всему городу и соединила его вовсе не с побережьем. Веселее жить точно стало, а вот проще ли… Портальная магия хаотично расползлась крохотными – разве что мышь пролезет! – дырками по всей Альмате, так те даже закрепиться на одном месте не смогли: так и остались блуждающими.
А вот когда из них полезла всякая невиданная дрянь, то люди поняли, что в нашем мире такого точно не водится. Ни на западном побережье, ни где-то ещё. Измерение это быстро окрестили Разнотравным, и переполох поначалу случился знатный. И военное положение в городе объявляли, и огнём пытались жечь иномирную поросль, и колдунов из ассоциации перепуганные горожане чуть живьём не разорвали. Но человек же существо такое – ко всему привыкнет и во всём свою выгоду найдёт.
К невиданной зелени постепенно пригляделись, оценили, распробовали… И когда из столицы наконец доехал вызванный отряд зачистки, то горожане Альматы проявили удивительную солидарность с местными властями и оплошавшими магами, убедив приезжих королевских клириков, что ничего, собственно, и не произошло. Ошибочка с заявкой вышла. А что зелено так в нашей полустепи – так это программа по озеленению города, ага. Чтоб, значит, дышалось легче. Спасибо мэру и магической ассоциации, что так заботятся об облике города и здоровье честных тружеников.
Что, говорите, растений таких никогда не видели? Так это новый сорт вьюнка ползучего недавно вывели: чёрненький в голубую крапинку. И что, что он с зубами? А чем ему ещё мух пережёвывать? Вы мух тут вообще видели? Нет? То-то же. Может, кваску с дороги? В такую жару самое оно…
Квас на основе дурын-травы отшибал всю память за последние сутки. А по пробуждении можно было внушить человеку что угодно – во всё поверит. Вот и клирики отбыли с чувств�