Помощница капитана. Книга 1
Содержание
– Содержание -
ГЛАВА 1
ГЛАВА 2
ГЛАВА 3
Словарь цветов
ГЛАВА 4
ГЛАВА 5
ГЛАВА 6
ГЛАВА 7
ГЛАВА 8
ГЛАВА 9
ГЛАВА 10
ГЛАВА 11
ГЛАВА 12
ГЛАВА 13
ГЛАВА 14
ГЛАВА 15
ГЛАВА 16
ГЛАВА 17
ГЛАВА 18
ГЛАВА 19
ГЛАВА 20
ГЛАВА 21
ГЛАВА 22
ГЛАВА 23
Chapter 25
ГЛАВА 1
Участок, где был возведен Осенний Дворец, тянулся вдоль берега Ладоги до самого проспекта Громовержцев. Когда-то он был скромным двухэтажным домиком, построенным, как любили говорить, «как в Низких Землях» – с двумя выступающими по сторонам крыльями и входом посередине, с высоким крыльцом.
Его прикрывала острая черепичная крыша, а украшал дворец, выстроенный Основателем, лишь небольшой нарядный портал, узкие полуколонны по углам да резные рамы окон. Комнат там было мало, но уже через пятнадцать лет после того, как Ромеи высадились на Таурон, дворец стал казаться тесным императорскому двору, и было решено пригласить корсиканского архитектора Мантернови, чтобы построить другой. Основатель, впрочем, уже не увидел его: он скончался в маленькой полуподвальной комнатке прежнего дворца за два года до того, а на престол вместо него взошла его преданная, но не очень любимая жена.
Второй дворец, как и первый, вряд ли поразил кого-нибудь величиной: в нём было всего три этажа, покрытых высокой пологой крышей, хорошо обозначенная центральная часть и все те же неприметные полуколонны по фасаду.
Ещё через четыре года по приказу императрицы другой корсиканский зодчий, Трезини, внес изменения во второй дворец, значительно увеличив площадь здания, дополнив его двумя флигелями и выделив его центр тремя колоннадами и богато украшенным антиком. По воспоминаниям старожилов шесть зал во втором дворце были убраны «изразцами закордонскими», а «низенькие семь каморок – корсиканскими».
Впрочем, не прошло и пятнадцати лет, как стало ясно, что этот дворец не может удовлетворить требованиям, которые предъявлялись к царской резиденции Империи Ромеев. Дело в том, что к тому времени в Империи Ромеев произошёл переворот, и едва возведённая на престол императрица Анна Алексеевна, возвратившись из усадьбы, где она пребывала по состоянию здоровья, пока гвардия проводила переворот, не пожелала обустраиваться в старом дворце «у канавки» – как назвала она его. Дворец она считала непредставительным и немного мрачным. Зато просторный дом фельдмаршала графа Кюхельдорфа, выделявшийся своими размерами среди всех соседствующих с Триумфальной площадью строений, а также великолепием и нарядностью декора – среди всех Тауронских домов, пришелся ей по вкусу. Во дворце был устроен царский двор, а ещё одному знаменитому корсиканцу было поручено построить новый дворец.
Так появился ещё один корпус Осеннего дворца, глядевший самым длинным фасадом на Палату Адмиралов. Дом Кюхельдорфа, впрочем, тоже был пристроен к дворцу – тем более, что владелец его к тому времени уже умер и всё имение оставил в наследство императорской семье.
В итоге расположение зал и комнат дворца получилось довольно замысловатым и напоминало лабиринт, усложнённый к тому же флигелями, коридорами, неожиданными поворотами и черными ходами. И кое-кто из приближённых к императору даже поговаривал: «Дом сей столь чудного дела, что такого Империя Ромеев до днесь не имела».
Фасады дворца, тянувшиеся по побережью Ладоги на две сотни саженей, во многом имели черты стиля барокко – с ясной структурой, звучного, живописного в деталях, полного причудливых украшений. Однако в отделке внутреннего убранства просматривался уже талант гения в архитектуре. Особенно роскошными все гости дворца признавали Церемониальный зал, Палату Мельпомены и Зал Короны. В последнем пятьдесят разных пилястр держали свод, украшенный изумительным плафоном, написанным корсиканским мастером кисти Каравакки. Но хотя новый дворец поражал гостей своим изяществом, уже через пять лет новая императрица приказала возвести еще один.
Ещё два графских дома пали жертвой этой затеи, и другой план нового корсиканского зодчего начал приводиться в исполнение.
Следующий дворец своими размерами и торжественностью убранства превзошел все предыдущие и стал настоящим символом Империи Ромеев: величие его признавали все, кроме разве что тех, кто к тому времени по приказу новой императрицы отправился осваивать глубокий космос.
Своим потрясающим объёмом и превосходящей все соседние строения высотой он величественно вздымался на фоне неба. Строительство его длилось десять лет. В три раза дольше длились работы по декорированию внутренних интерьеров – пока внук императрицы, получивший её корону, не счёл, что процесс завершён.
Теперь дворец представлял собой замкнутый четырехугольник с просторным внутренним двором в духе старого Рима. Каждый его фасад отличался от других.
Так, с севера стены дворца вытянулись вдоль берега Ладоги довольно ровно и не имели каких-то существенных выступов. Отсюда он напоминал бескрайнюю двухступенчатую колоннаду.
С юга дворец смотрел на Триумфальную площадь, здесь фасад состоял из девяти частей: посередине его выступала широкая, богато украшенная часть здания, подчеркивающая его симметрию, внизу которой находились четыре въездные арки.
Западный фасад, обращённый к Палате Адмиралов, смотрел на статую Основателя Империи Ромеев, восседавшем на могучем скакуне.
В этом строении трудно было заподозрить единообразие или отсутствие контрастов: огромное количество его колонн цвета слоновой кости то встречались, словно в хороводе, то редели и давали обзор к окнам, украшенным львиными мордами и головами нимф.
Торцы, декорированные лепниной, великое множество скульптур и ваз, причудливые изломы карнизов, окруженные колоннами углы зданий – всё это вызывало ощущение необычайной парадности.
Раньше, чем карета Ксении Троекуровой приблизилась к столице достаточно близко, чтобы хотя бы издали различить блеск пронизывавшей её реки, она невольно увидела в окошке далеко впереди золотые шпили высоких башен Осеннего Дворца и его превозвышавший все городские крыши верхний этаж. Полчаса, а то и более, прошло с этого момента до тех пор, когда карета пробилась сквозь засыпанные первым снегом улицы столицы, и кучер остановил её во дворе резиденции императора.
Соскочив с подножки, Ксения направилась ко входу во дворец, где лакеи тут же взяли заботу о ней на себя. Поднявшись по широкой Легатской лестнице на второй этаж, она оказалась в Представительской Анфиладе, насчитывающей семь переходящих друг в друга залов. Рядом с Легатской лестницей находился Речной подъезд, через который в день чествования Принятия Ветров семья Императора и высшие священники проходили к Ладоге для проведения ритуала Водоосвящения Ветров.
Кроме парадных залов на втором этаже дворца размещались личные покои императора и его приближённых. Первый занимали помещения для прислуги, а на верхнем были обустроены апартаменты для придворных.
Откланявшись, лакей оставил Ксению в Нефритовом зале. Потрясающая палитра полутонов и вкраплений зелёного цвета в обрамлении золота и яшмы окружили её со всех сторон. Золото, будто колдовской водопад, разливалось повсюду – то текло вниз, занимая поверхность большого участка стен, то разделялось на тонкие ручьи или сверкало в дивных узорах. По молочно-белым стенам стройно высились ярко-зеленые колонны из малахита с белым же основанием. А между ними висели мозаичные картины из нефрита в золотых рамах.
Кроме Ксении в зале не было никого, и какое-то время, устав от окружившего её великолепия, она просто смотрела в окно – на покрытую белой паутинкой льдинок гладь реки.
Затем появился камердинер – или, может быть, ещё один лакей и, поклонившись, повёл её через галерею Защитников Таурона в следующий зал.
В галерее Защитников Таурона по приказу императора художники запечатлели подвиг ромейского народа, последним покинувшего систему Земли. Несколько комнат, находившихся между Нефритовым залом и Розовой галереей, были соединены в один длинный зал, где вдоль стен располагались три сотни портретов героев Последней войны. Вытянутое в длину помещение на четыре части разделяли невысокие балюстрады. Однако, прекрасно расписанные потолки, барельефы, украшавшие дверные проёмы, выпуклые орнаментальные вставки под портретами героев, огромные подсвечники синего цвета из лазурита на высоких постаментах существенно затмевали своим великолепием лица почивших флотоводцев.
Рассмотреть их внимательно Ксения не успела – камердинер уже торопил её, и они вышли в Розовую галерею, а затем на террасу Висячей Оранжереи и салон Млечного Пути.
Камердинер оставил Ксению в Зале Основателей. В конце почти квадратного зала в полукруглом углублении на ступенях, укрытых ковром, был установлен трон. Стены всего зала покрывал пурпурный шелк с вышитыми на нем ромейскими гербами. С потолка спускалась изумительной красоты люстра, на стенах были закреплены бра, а по обеим сторонам трона стояли многоярусные подсвечники.
Свод был расписан корсиканскими мастерами, и везде были развешаны картины со сценами из жизни Основателя.
Портрет Основателя в дальнем конце зала обрамляли колонны из обсидиана.
Все до одного портреты, заключённые в мраморные панно, украшали гербы Ромейской Империи – двуглавые грифоны. По каждому панно вилась окантовка из лавровых венков, а по их углам были вписаны вензеля Основателя – и вензеля, и гербы были сработаны искусными мастерами вышивки, шитьём серебром, а кое-где – золотом.
Взгляд Ксении выхватил картины, изображавшие Основателя во время грозных битв под тем или другим из оставленных во время Исхода миров. Каждый в Империи Ромеев с детства знал, что Основатель стал единственным из адмиралов Последней Войны, ни разу не потерпевшим поражения.
Главную роль в интерьере зала играла ниша с полукуполом, отделённая от основной части зала аркой, лежащей на восьми колоннах. В глубине ниши находился портал, где на подложке из пурпурного атласа висел портрет Основателя с древней богиней войны и мудрости Минервой: Минерва, в окружении звезд и могучих флотилий, вела за руку Основателя, а над головой его несли золотой венец крылатые духи-хранители.
Величиной зал был в добрых восемь сотен саженей, и всё же он был полон людей. Оставшись предоставлена сама себе, Ксения разглядывала дам, разодетых в кружевные платья с длинными шлейфами и глубокими декольте, обнажавшими шею и плечи. Волосы их были собраны в высокие причёски, украшенные перьями, а у некоторых, кажется, даже маленькими птичками. Мужчины были в мундирах – все до одного.
Постепенно Ксения уловила некое подобие очереди среди тех, кто толпился в зале, и с разочарованием поняла, что оказалась в самом её конце. Парами и по одному дебютанты покидали помещение через просторные двустворчатые двери и входили в следующий зал, где новый камердинер оглашал их имена. Стараясь не выказывать суеты, торжественным шагом, пряча от посторонних взглядов волнение, проходили они по бескрайней ковровой дорожке, чтобы остановиться перед троном и склониться в поклоне.
Этот, последний, Зал Ромейской Воинской Славы, был отделан с неожиданной строгостью – не исключавшей, впрочем, пышности декора. В зале Воинской Славы – «Главного Тронного Зала» Осеннего Дворца – проводились все торжества, призванные показать могущество и незыблемость Империи Ромеев.
Он был выложен вырезанными плитами из корсиканского мрамора. Колонны и пилястры венчали бронзовые литые и чеканные капители, позолоченные через огонь. Медный потолок украшала лепнина, но пристальный взгляд без труда смог бы различить, что это не мрамор и не гипс, а накладное бронзовое литьё, тщательно перечеканенное и покрытое золотом – обманка, которые так любил императорский двор. Великолепию потолка соответствовал изумительный паркет, собранный из шестнадцати пород дерева фигурной мозаикой и покрытый резным рисунком.
Над троном, выше балкона, в стену был вделан огромный барельеф, на котором Основатель в образе древнего воителя верхом на коне в шлеме с поднятым забралом пронизывал копьём Великого Змея – древний символ кочевников Ветров. Стена за троном была обтянута алым шелком, на нем красовался вышитый золотом огромный императорский грифон, а вокруг него – гербы княжеств и планет, чьи имена входили в императорский герб.
Когда наступило время, Ксения так же миновала эту дверь.
– Поручик Гвардии Дементьевского Полка Ксения Троекурова, – старомодный посох ударил о пол, и Ксения переступила порог. Медленно и торжественно направилась она к трону через всю необъятную залу, по заглушающему шаги ковру.
Все напутствия, данные командиром, вылетели у неё из головы. Механически, сама не понимая, что делает, она опустилась на одно колено перед троном и, склонив голову, коснулась губами белоснежной, закутанной в соболиную мантию руки.
– Я помню вас, – сказал император. Ксения вздрогнула и в нарушение этикета исподлобья, чуть прищурившись, посмотрела на него, но ничего не сказала. – Вы та, что нашла первый из двадцати миров.
Ксения сглотнула.
– Это так, мой государь.
– О чём вы думали, когда искали его?
– О благе Империи, мой государь, – Ксения подумала и добавил. – И благе моего Императора, само собой.
На мягких, слишком пухлых для человека, держащего в кулаке миллионную империю, губах, заиграла улыбка.
– Я рад, если это так. А хотели бы вы послужить Империи ещё раз?
– Душой и телом я принадлежу Империи и Вам.
– Вы отправились бы по моему приказу снова к двадцати мирам?
Сердце Ксении забилось бешено, как молоток.
– Да, мой государь.
– Даже если эта экспедиция займёт много лет? Если вы состаритесь в ней?
– Моя жизнь принадлежит Вам.
– Хорошо, – император махнул рукой, – можете встать.
Стараясь не показывать охватившего её волнения, Ксения встала и, поклонившись, попятилась.
Император повернулся к советнику, стоявшему за плечом.
– Это всё? – устало и немного капризно поинтересовался он.
– С дебютантами всё, мой государь, – советник склонился в поклоне, – но все ждут, что вы почтите их своим обществом во время ужина. И потом, конечно же, бал.
– Бал… – протянул государь, – может быть. Но это потом. Сейчас пусть меня проводят в библиотеку. Мне, Кюхельдорфу и прочим нужно поговорить.
Он поднялся и, поправив мантию на плечах, двинулся прочь.
ГЛАВА 2
В маленькой, почти что камерной зале, метров десять шириной, они собрались впятером.
Император сидел на диванчике между двух книжных шкафов и задумчиво водил в воздухе пальцем, шевеля и разворачивая карту звёздных ветров.
За спиной у него стояла девица в белом платье-тунике, порядком нарушавшем этикет. Волосы её были забраны наверх на римский манер, а тонкие пальцы лежали на спрятанном в мундир императорском плече.
Военный министр Кюхельдорф стоял, опираясь плечом о книжный шкаф. Он был уже не молод и предпочитал, чтобы его называли министром военных дел, однако тщательно это скрывал.
Епископ в чёрной мантии с окладистой пушистой бородой стоял напротив и мрачно сверлил взглядом всех троих.
Пятым был граф Константин Орлов. Он держался немного в стороне. Тонкие пальцы его, унизанные перстнями, задумчиво перебирали жемчужные чётки, и весь он, казалось, находился глубоко в себе.
– Ну же, Кюхельдорф, – нарушил затянувшееся молчание император и, откинув голову назад, попытался поймать взгляд синих глаз девушки, стоявшей у него за спиной. – Ты ведь затеял этот разговор. Почему же теперь ничего не говоришь?
– Ваше Величество, – Кюхельдорф отвесил глубокий поклон, – я лишь скромно обратил ваше внимание на то, как в ближайшее время может измениться Альбион. Теперь, когда князь Аргайл мёртв…
– Князь Аргайл умирает каждый год! – император махнул рукой.
– Каждые три года или около того, – поправил его Орлов, – но я согласен с министром в том, что сейчас другой разговор. Впрочем, полагаю, он сам не понимает до конца, о чём мы говорим.
– С вашего позволения, – министр вперил в собеседника взгляд маленьких мышиных глазок, – я понимаю всё очень хорошо. Новому князю едва исполнилось восемнадцать лет. Это значит, что в Содружестве теперь всё пойдёт кувырком. Мы не знаем, что ожидать от него, но мы можем рассчитывать, что теперь доминирование перейдёт в другой дом… Или и вовсе к корсам, которые с каждым годом становятся всё сильней. Посол ясно дал понять, что если мы не заключим с ними союз, то Альбион поддержит корсов – и те, и другие в итоге обратятся против нас. Мы не выдержим такой бой.
– С вашего позволения, – Орлов демонстративно отвернулся от Кюхельдорфа и сосредоточил взгляд на императоре, – опасность сейчас грозит нам с другой стороны. Я очень надеюсь, что вы читали мой отчёт…
– Да-да, – император поморщился, – что-то касаемо того, что Сина готовятся выступить против нас войной. И что мы не сможем удержать второй фронт. Кто такие эти Сина? Почему мне не рассказывают о них ничего? Говорят, что у них есть шёлк?
– Очень много шёлка, – подтвердил Орлов и бросил на Кюхельдорфа торжествующий взгляд, – а мы, Ваше Величество, представьте, не знаем о них абсолютно ничего. Говорят, также, что в одном из их миров есть Алмазные горы, а в другом сохранились животные ещё более древние, чем грифон. Но как вы верно заметили, мы не знаем о них абсолютно ничего. А ведь такой союз мог бы принести нам немало пользы. Нужно отправить послов…
– Мы не можем размениваться по мелочам! – перебил его Кюхельдорф. – Корсиканцы – вот всё, что должно нас сейчас волновать!
Орлов открыл было рот, чтобы возразить, но Император жестом приказал обоим замолчать и тут же сделал приглашающий жест в сторону епископа.
– А что бы сказали вы, Отец Ветров?
Епископ подобрался. Метнул испепеляющий взгляд на девицу, ответившую ему полным презрения взглядом, и только после этого повернулся к императору и заговорил:
– Ветра неспокойны, – медленно произнёс он. – Вчера фиолетовые вихри вышли из перекрестья ветров и унеслись прочь. Это дурной знак.
Император помолчал, ожидая продолжения, но, поскольку его не последовало, поинтересовался сам:
– Дурной знак для чего?
– Ведомо только Ветрам.
– С вашего позволения… Ваше Величество… уж лучше бы вы спросили совета у милейшей мадам Ленорман. По крайней мере, она не только наблюдает Ветра, но и умеет их толковать.
Император в самом деле снова запрокинул голову, заглядывая в глаза девушке, стоявшей у него за спиной.
Девушка бросила осторожный взгляд на Кюхельдорфа. Потом на Орлова. Не сдержала улыбки, когда тот изогнул бровь и в ответ насмешливо посмотрел на неё.
– Если позволите, – она оторвала пальцы от императорского плеча, приподняла подол и присела в лёгком реверансе. – Духи говорят мне, что вихри, вырвавшиеся из Ветров, в самом деле дурной знак. Если мы не отправим экспедицию к двадцати мирам, то нам грозят хаос, разрушение и смерть – такие, какие могут посеять только Ветра.
Император сел ровно и постучал кончиками пальцев по подлокотнику.
– Давеча, направляясь в уборную, я встретился с попом, – заметил Кюхельдорф, глядя теперь исключительно перед собой, – уверен, это тоже был дурной знак.
Епископ подобрался и бросил на министра ещё один испепеляющий взгляд, а Орлов осторожно прикрыл рот ладонью. При дворе эту примету знал любой.
– Уверен, это значит, что нам не следует тратить средства на экспедицию к новым мирам, – продолжил Кюхельдорф.
– Однако же, это смешно, – не выдержал Орлов, но император договорить ему не дал.
– Что же мне делать, вы заводите меня в тупик, – произнёс он, – вы должны давать мне советы, а пока что всё происходит наоборот.
– С вашего позволения, – вдруг произнёс Кюхельдорф, – возможно, граф Орлов и прав.
Орлов удивлённо приподнял бровь.
– Экспедиция к двадцати мирам в самом деле может нам помочь. Только если её возглавит сам Орлов.
Орлов открыл было рот, но так и не вспомнил, что хотел сказать.
– Это было бы не слишком осмотрительно, – выдавил наконец он.
– А мне кажется, Кюхельдорф прав, – император улыбнулся и хлопнул ладонью по мягкому сиденью рядом с собой, – кто же справится с этим лучше вас?
– Ваше Величество… – Орлов замолк на какое-то время и только после паузы, подобрав наконец слова, продолжил, – вы же знаете, у меня есть определённые обязательства здесь. Я пока не могу улетать.
– Но вы же хотите послужить Родине? – император поднял брови, демонстрируя удивление.
– Я был бы более полезен вам здесь.
– Решено. Можете начинать собирать флот. И идите! Идите все! Я хочу есть! Когда начнётся обед?..
Все те рекомендации, которые когда-то давал Ксении гувернёр и которые всё время ожидания не переставали крутиться у неё в голове, теперь вылетели и оставили её в одиночестве. Она растерянно стояла перед длинным столом, накрытым множеством кушаний, перемежавшихся с вином, и пыталась вспомнить хоть что-нибудь, но в голову не приходило ничего. Кровь стучала в висках, заглушая голоса множества говоривших кругом людей, а она всё стояла и не знала даже, куда должна сесть.
– О! Ксения Троекурова! Та самая героиня Освоения Космоса! – девушка с волосами цвета каленого ореха остановилась рядом с ней и присела в лёгком реверансе. – Вы та, кто первой открыла двадцать миров!
– Не совсем так, – вынуждена была признать Ксения, – я просто первой увидела туманность на радаре и… – она сделала глубокий вдох, – вам ведь это неинтересно, так?
– Напротив! Я бы с удовольствием послушала ваш рассказ! – девушка взяла её под руку и потащила вперёд. – Моё имя Анастасия. Анастасияи Ростова. Нас не представили, но ведь это ничего? Я ведь уже знаю вас.
Почти силой она затащила Ксению за стол и тут же устроилась по правую руку от неё.
Руки её запорхали над кушаньями, будто крылья чайки, накладывая то одно, то другое.
– Вам что-нибудь передать?
– Нет, спасибо, я сама.
Ксения потянулась за кусочком отбивной.
– Сам император отметил вас, – произнесла тем временем Анастасия. – Вам так повезло!
Ксения повернулась, чтобы поймать её взгляд, и тут же что-то звякнуло у неё под рукой, а в следующую секунду все голоса смолкли, и глаза всех сидевших за столом устремились на неё.
Ксения медленно перевела взгляд туда, откуда только что раздался звон, чувствуя, что только что произошло что-то непоправимое, и увидела рассыпавшуюся по белой скатерти горку соли.
Ксения сглотнула. Ощущение чего-то страшного не покидало её, хотя она и не понимала толком, что произошло. Она снова посмотрела на Анастасию в поисках поддержки, но та отодвинулась – будто они и не разговаривали только что.
– Соль… – всё же прошипела она, но Ксения по-прежнему ничего не могла понять. – Выйдите из-за стола. Пусть лакей уберёт. Это же к беде.
Щёки Ксении пылали. Она начинала понимать. Поднявшись, попятилась – и тут же из-за спины раздался новый, куда более глубокий звон. Кажется, все в зале выдохнули и, разом отвернувшись от неё, снова принялись за еду. Анастасия теперь протянула руку, приглашая её назад, а Ксения обернулась и увидела осколки дорогой вазы, стукнувшейся о зеркало и рассыпавшейся на множество частей.
– Так вы хотели рассказать про полёт, – продолжила тем временем Анастасия, но Ксения уже не слушала её. Развернувшись, она пулей вылетела в коридор. Ей было тошно от себя и от всего, что только что произошло. От тех людей, что окружали её, и от того, что она так боялась, что они подумают о ней что-то не то. Пронеслась стрелой сквозь колоннаду мраморной галереи и вылетела туда, где на стенах висели портреты героев. Мгновенно её будто бы обдало холодным ветром. Здесь она чувствовала себя гораздо лучше – и не только потому, что оказалась одна. Флотоводцы прошлых эпох будто бы поддерживали её своими молчаливыми взглядами.
Ксения сделала ещё один глубокий вдох. Подошла к одному из них и попыталась рассмотреть, но тут же поняла, что в галерее есть кто-то ещё. Она видела стоящего со спины – волна чёрных волос накрывала его мундир цвета ночного неба, а серебряные эполеты выдавали в нём офицера, крещённого в боях. Ксения колебалась, стоит ли подойти и заговорить – или лучше тихо покинуть зал, но через секунду мужчина обернулся, и оглушительную тишину затопил грохот крови в висках. Мужчина что-то говорил, но Ксения не слышала ничего – так он был красив какой-то особенной, мужской красотой, переплетённой с изяществом и достоинством, говорившими о его прошлом, будущем и настоящем за него.
Мужчина шагнул вперёд и пощелкал пальцами перед глазами Троекуровой.
– Вам плохо? – наконец расслышала та. – Я не ношу нашатыря, но можно у кого-нибудь поискать.
– Нет, – выдавила Ксения и качнула головой, – нет, – уже увереннее повторила она, – простите, я просто задумалась и не ожидала увидеть здесь кого-нибудь.
– В самом деле, здесь обычно не встретишь никого, – мужчина отвернулся и остановился перед окном. – Только я прихожу… попросить у стариков совет. Да и то потому, что кроме них не доверяю никому.
Ксения улыбнулась и, подойдя к нему, остановилась плечом к плечу.
– Думаю, что понимаю вас. Трудно постоянно находиться среди этих людей. Здесь, при дворе, где всё определено: как кланяться и кому в особенности, и как разговаривать, и, наверное, даже как влюбляться.
– Так вот оно что? – мужчина чуть повернул голову и насмешливо вскинул бровь. – Вы решили спрятаться ото всех? Вам надоел свет?
Ксения повела головой.
– Признаться честно, мне здесь тяжело. Я, как и вы, боевой офицер.
Мужчина вздрогнул, но не сказал в ответ ничего. Его унизанные перстнями пальцы легли на стекло.
– Участники игры одновременно являются как исполнителями, так и зрителями театрального действа… – задумчиво произнёс он.
– Что?..
Мужчина молчал, не пытаясь ничего объяснить.
– Вам, наверное, от меня смешно, – Ксения отвела взгляд и теперь тоже смотрела в окно. – Вам ведь куда легче даётся этикет, это видно… В каждом движении ваших рук.
– Свет – это цепь отношений, приличий и обязанностей. Иногда кажется – она превращается в аркан ночного разбойника, который затягивается и затягивается у тебя на шее, но это лишь потому, что она и есть – цепь.
– Свет подавляет меня… – сказала Ксения негромко. Она сама не знала, отчего её так потянуло поговорить. Обычно она была молчалива со всеми, включая друзей. Но сейчас ей казалось, что между ней и незнакомцем, проводившим бальный вечер в Галерее Героев, протянулась незримая нить. – Я перестаю быть собой.
Уголок губ незнакомца чуть приподнялся.
– Разве я говорил, что в свете будет весело? Нет. Но ум и характер совершенно образуются только в свете. И этот свет – пустой, ветреный, часто жестокий и несносный, так же нужен для души нашей, как и занятие в уединении. Сохрани Небо влюбиться в него, но не должно его чураться.
Ксения напряглась.
– Свет претендует на звание авангарда цивиСерёжации. Ради исполнения этой миссии светские люди строго чтут условности и правила хорошего тона, стараются быть в курсе всех хитросплетений политики, носят элегантную одежду и делают вид, что пестуют произведения человеческого ума. Но всё это ложь – от начала и до конца. Тот, кто видел звёзды так близко, как мы, знает то, что никогда не поймут они.
Незнакомец не ответил. Он стоял и смотрел на золотые шпили Адмиралтейства и на город, присыпанный первым снегом.
– Скажите, – произнёс он вдруг, – ведь это вы та, кто первой увидела двадцать миров?
– Да… – Ксения устало вздохнула. Слишком часто она стала слышать этот вопрос. Только ему она и была обязана тем, что сегодня оказалась представлена ко двору.
– Вы хотели бы вернуться туда назад?
Ксения тоже посмотрела в окно.
– Всякий раз, когда вспоминаю о том, радостная гордость озаряет моё сердце. Восторг охватывает меня от одной мысли, что я стала частичкой тех славных событий, участником которых была.
– Это правда? – незнакомец резко обернулся к ней и заглянул в глаза.
Горло Ксении почему-то пересохло, но она кивнула и выдавила:
– Это так. На самом деле так.
Незнакомец отвернулся.
– Идите в бальную залу. Скоро начнут танцевать.
– Но…
– Это приказ, поручик.
Ксению вдруг обдало жаром и холодом одновременно, и она почувствовала, как жёсткий голос незнакомого офицера волной дрожи отдаётся у неё в животе.
– Как прикажете, адмирал.
Ксения развернулась и, печатая шаг, двинулась прочь.
ГЛАВА 3
Ксения ушла, а Орлов ещё долго стоял и смотрел в окно на город, выросший на месте болот и пустошей за две сотни лет.
Там, где теперь начинался Восточный проспект и стояли великолепные дворцы, ещё не так давно не было ничего, кроме деревень. Таурон был самой дальней колонией из освоенных до обнаружения Ветров земных миров. Когда же началась война, и ромеям пришлось прикрывать паническое бегство других землян, они отступали шаг за шагом, пока не добрались сюда. Но в конце концов Основатель возглавил флот, и любое отступление было запрещено. Позади флота землян были выставлены заграждения из кораблей, обстреливавших всех, кто сдавал немного назад. А пока флот ромеев удерживал границы системы в этой, казалось, безнадёжной войне, Основатель приказал заложить на Тауроне, под самым перекрестьем Ветров, форт. Выполнить его приказ, впрочем, так и не удалось – под постоянным огнём строители никак не могли завершить проект, и в конце концов оказалось проще захватить крепость противника, названную Нотербург. Обрадованный первой из ромейских побед Основатель назвал эту крепость Ключом от Ветров – Шлиссельбург. И сам прибил над воротами небольшой станции Ключ. Так началось наступление, перемежавшееся с поражениями и потерями – вопреки легендам, которые так любила молодёжь. И на месте крепости Основатель приказал заложить город с таким же названием, сделав его символом ключей к Новой Земле.
Правда, природа в этих местах была суровой и не отличалась разнообразием: почва неплодородная, топи и болота куда ни посмотри, непроходимый северный лес. Основателя, впрочем, не волновали трудности. Он видел берега Ладоги весной, когда появлялись первые цветы и первые ростки травы пробивалась через мерзлую землю, берёзовые рощи оказывались в ярко-зеленом облаке листвы, и трели птиц слышались в них. Люст-Эйланд назывался остров, где заложили первые камни форта, с которого начали строить пояса обороны для нового ромейского города. Рассказывали, что при первой копке для закладки фундамента Основатель сам вырезал два пласта дёрна и положил их крестообразно, а затем, сказав: «Здесь быть городу». Затем включился в работы по строительству рва, который должен был окружать крепость. Кое-кто рассказывает ещё, что как раз в этот момент в небе показался грифон и стал кружить над будущим царём. Однако никто из ныне живущих не мог бы это ни опровергнуть, ни подтвердить.
Зато довольно точно знали все, что в работах по строительству крепости принимали участие в основном пленные захватчики. Фронт работ был большой: необходимо было вырубить лес, осушить болота, убрать падающие ветки и выкорчевать корни. Построить жилища и прорыть каналы. Работа не прекращалась даже тогда, когда начинался бой.
Для обеспечения водоснабжения форта через весь остров с севера на юг вырыли канал – первый из множества каналов, испещрявших теперь Шлиссельбург. По берегам его тянулись четыре ряда дощатых казарм для солдат, а недалеко от них – жилища коменданта и его помощника, военный и продуктовый склады, арсенал. Окружали посёлок насыпной вал, система радаров и башен противоракетной обороны. А на центральном бастионе был водружён флаг, в праздники сменяемый штандартом – жёлтым знаменем с ромейским грифоном посреди полотна.
Чтобы Основатель мог контролировать постройку, для него рядом с защитными стенами поставили небольшой домик, в котором вряд ли стал бы жить кто-то из нынешних дворян: было в нем две комнаты, разделённых маленьким коридором и кухней, а из всех декораций только холст, который обтягивал стены, и нарисованные на входной двери лилии.
Через некоторое время город окружили бревенчатые дома, выстроенные где придется, приземистые и без дворов, выходившие прямо на улицу. Если мимо проходила повозка, то из-за зыбкости почвы стёкла дрожали, и вся утварь подпрыгивала на полках. Впрочем, железной техники мостовые не выдерживали и теперь. Улицы тогда ещё не имели названий, дома были без номеров, так что приезжий не мог отыскать ничего. Всё это, впрочем, простояло недолго и превратилось в угли после одной из первых удачных атак врага.
Город разрастался медленно, как во второй, так и в первый раз. Все понимали, что земля эта по большому счёту всё ещё была ничьей, и предпочитали прятаться на кораблях, которые в любой момент могли бы разбежаться вдоль ветров. Город к тому же частенько называли «пустынями, полными только болот и слез» – и в этом была ещё одна причина не переезжать сюда.
Впрочем, Основатель не собирался отступать: череда указов предписывала всем, кто имел офицерский чин, завести дома в новой столице, а некоторым – даже два. Поселенцам предписывалось не только возводить дома из камня, но и жить в них постоянно – кроме, разумеется, случаев, выделенных другими указами императора. Однако невыносимые условия жизни в Шлиссельбурге приводили к постоянным побегам. Впрочем, царские гонцы быстро ловили беглецов.
После того, как флот Ромеев отбросил противника за пределы системы, и были построены новые базы, защищавшие ещё два ближайших перекрестья Ветров, рост города сделал заметный скачок. Всего за несколько лет по берегам Ладоги появились кварталы каменных одно– и двухэтажных домов с черепичной кровлей, в стиле Низких Земель, который Основатель очень любил. Между ними шли теперь аккуратные широкие улицы, мощенные булыжником. Вдоль Центрального проспекта были высажены тополя, ели и клены, а пленные занимались уборкой мостовых через день.
Освоив ещё один остров на реке тем же методом – приказав всему старшему офицерству за три года возвести там вторые дома, Основатель добился своего: город быстро рос, хотя и стоял полупустой. Здания, снаружи имевшие очень привлекательный и готовый к заселению вид, внутри не предлагали никакой отделки, и никто там не жил.
Впрочем, время брало своё.
Прямые, будто прочерченные по линейке, улицы пересекали каналы, по которым суда могли подходить прямо к оптовым складам и магазинам, куда доставляли товар. Эти же каналы предназначались и для того, чтобы оградить столицу от наводнений, которые происходили здесь едва ли не каждый год.
Когда же семья Основателя его же решением стала императорской семьёй и переселилась в Шлиссельбург, город, выросший на множестве островов, стал настоящей столицей Ромейских земель. К тому времени город насчитывал более десяти улиц и тысячу домов. На центральной площади при каждом удобном случае проводились праздничные увеселения: здесь стояла триумфальная пирамида, от которой в дни чествований очередного праздника до самого причала размешались декорации и огненные потехи. Отмечали годовщины сражений, знамения Ветров и именины господ. В годовщины же основания новой Империи по Ладоге проплывали вереницы разноцветных фонариков на крестообразных плотиках, небо над фортом раскалялось от тысячи огней, а весь город освещала иллюминация из масляных ламп; за стеклами каждого из домов виднелись отблески свечей. С кораблей и стен форта гремели орудия. И, быть может, если бы не эти торжества, проводившиеся за казённый счёт, в городе гораздо раньше появился бы электрический свет.
Впрочем, Основатель по-своему видел, что важней. В тот момент было необходимо объединить новой верой людей, и потому корсиканскому архитектору – так повелось, что почти все здания в городе строили корсиканцы – было приказано выстроить в городе Собор Ветров.
Собор, если смотреть с воздуха, представлял собой изогнутую Спираль Ветров. Алтарь его смотрел навстречу Ветрам – и навстречу Ветрам были распахнуты крылья колоннады из сотни стоящих в пять рядов колонн. Величественная и лёгкая, она будто бы удерживала в объятиях новую городскую площадь. А в центре, над колоннадой, поднимался на цилиндрической стойке семидесятиметровый купол, под которым прогибалась зыбкая Шлиссельбургская земля. Фасад его был облицован пудожным камнем – ракушечником настолько мягким, что его можно было резать ножом. Только со временем, твердея на воздухе, он приобретал прочность кирпича. Проезды между колоннадами и центральную полукруглую нишу украшали сделанные из него рельефные панно, а в нишах за колоннами стояли скульптуры императоров прошедших времён. Над крыльями же колоннады вздымались бронзовые статуи архангелов Войны и Мира.
После смерти Основателя наконец были отменены указы, требовавшие безвыездно проживать в столице, и многие из детей офицеров, строивших город, покинули его. Так началось заселение новых земель. Шлиссельбург запустел, и даже через мостовые стала пробиваться трава, а дома стали приходить в упадок. О Шлиссельбурге по всей Империи шла слава как о городе призраков, городе, стоящем даже не на болоте, а на воздухе. Многие всерьёз говорили о том, что у него нет исторической памяти, нет преданий и нет связи со Старой Землей. Город, построенный на сваях и на инженерном и конструкторском мастерстве – так называли его. Поговаривали ещё, что Город этот – живое существо, которое вызвали к жизни темные духи, и те же темные духи однажды низвергнут его обратно в породивший его хаос.
Константину и самому снилось не раз, как разлетается, уплывает в небо, к небесам, удерживающий город на земле туман, и вместе с ним этот город поднимается вверх и исчезает, оставив вместо себя одно только прежнее болото.
Он предпочёл бы улететь сам – как летал до тех пор, как получил звание адмирала, цепями приковавшее его к этой пустынной земле. Он хотел его, он о нём мечтал. Потому что видел достаточно, чтобы понимать – находясь на поле боя, он не сможет сделать для своих людей ничего. И всё же, когда цель, наконец, была достигнута, всё оказалось не так легко.
Император куда больше слушал свою любовницу и гадалку Ленорман. Он верил в то, что нельзя сажать тринадцать человек за один стол и что потухшая во время свадьбы свеча сулит одному из супругов скорую смерть. Он верил в вихри, которые исторгали Ветра, и в знаменья на воде. Он не верил только в доводы разума, к которым привык Орлов, и потому убедить его хоть в чём-то было нелегко.
Граф привычно вздохнул и развернулся было, чтобы покинуть Галерею, но не успел. В нескольких шагах от него стояла, поигрывая чётками, красавица Ленорман.
– Вот вы где, – сказала она, будто только что увидела его. – Вас ищут буквально все. Бал не могут начать без вас.
– Вы слишком льстите мне, – ответил Орлов. Он не хотел продолжать разговор. – Пойдёмте, я провожу вас в зал.
Он протянул было руку, предлагая собеседнице взяться за неё, но девушка скользнула прочь, будто опасалась обжечься.
– Боюсь, это плохая мысль. Лучше, если император не увидит нас вместе.
Теперь только Орлов понял, что она, вопреки обыкновению, немало напряжена.
– Я хотела извиниться, – продолжила мадемуазель Ленорман, – меня не покидает мысль, что я ненароком подставила вас под удар.
– Подставили меня? – Орлов поднял бровь. – Решение принял император. Не думаю, что он всерьёз прислушался хоть к кому-то из нас.
– Боюсь, это не так. Я в самом деле хотела вас поддержать, – Ленорман шагнула вперёд. – Возможно, это и разозлило его.
Она замолчала, оказавшись почти вплотную к графу. Глаза её пристально смотрели ему в глаза, и в галерее на какое-то время воцарилась тишина.
– Если вы позволите, – вполголоса произнесла Ленорман, и тонкие пальчики её коснулись декольте, – в знак искупления вины я хотела бы преподнести вам этот цветок.
В изящной руке появилась азалия*, и некоторое время Орлов внимательно смотрел на неё.
– Я сочувствую вам, – наконец сказал он, – но не люблю таких цветов. Простите, мне нужно идти.
Миновав собеседницу, он направился к выходу из галереи. Ему в самом деле нужно было успеть повидать до отлёта ещё кое-кого, но он уже слишком устал и намеревался попросту отправиться спать.
Ксения же той ночью уснуть никак не могла. В помещениях дворца для последнего месяца осени, отметившимся многочисленными снегопадами, было весьма тепло – потолки над каждым залом поверх медных листов были старательно выложены пропитанными реагентами валяной шерстью и брезентом – но Ксении это тепло казалось духотой.
Почти всю ночь она, вместо того, чтобы спать, вспоминала свой дом, где так и не успела после прилёта побывать. Едва приземлился корабль, как ей пришлось отправиться на бал.
Там, где она выросла, были те же колонны и расписные плафоны на потолках, но сам воздух казался свежей. Отсутствие вычурных украшений, простые гладкие стены без лепнины или других декораций раздражали столичных гостей несовершенством, но Ксения видела в контурах отцовского дома черты особого отношения к родному очагу, не свойственного зданиям городским. Доверчивость, сопряжённая с естественностью, рождала настоящее тепло в её душе.
Обстановка таких домов редко блистала роскошью и была одной и той же: войдя в любую усадьбу, можно было увидеть все те же вещи с такой же расстановкой мебели – независимо от того, насколько далеко стояли дома.
Рядом с покрытым козырьком господским входом в дом, к которому вело высокое крыльцо, находилась дверца, ведущая в погреб, откуда часто доносились запахи копчёных уток и другой снеди. Передняя же дверь открывала проход в длинную гостиную, составляющую один из уголков дома, с большим количеством окон в двух стенах – и потому залитую светом, как оранжерея. В противоположной стене зала было ещё две двери: одна, всегда невысокая, вела в узкий коридор – всегда темный и длинный, в дальнем краю которого располагались девичья и чёрный выход во двор. Из другой двери, ничем не отличавшейся от первой, можно было пройти в кабинет или в хозяйскую спальню. Под окнами всех господских комнат был разбит цветник, фасад же этой части дома состоял из семи огромных окон: по два в зале и спальне и три в столовой. Одно из окон с гордостью называлось французским, и летом использовалось как дверь для выхода в сад.
Между окнами на стене были развешаны два зеркала, а под ними стояли тумбочки из ореха. Перед жесткой софой располагался вытянутый в длину стол, а по бокам строились ряды не самых удобных на вид кресел.
Вся эта мебель была набита мелкомолотой ореховой шелухой и всегда прикрывалась простым холстом, выбеленным на заднем дворе, как будто бы для сохранения обивки – хотя под ним была одна только толстая грубая ткань редкого плетения из жестких нитей.
Мягкой мебели не было в усадьбе Троекуровых вообще. Только в кабинете хозяина стоял полумягкий диван, обитый навощенной тканью. Сбоку от него – этажерка со старинным чайным сервизом, причудливыми дедушкиными фужерами, фарфоровыми статуэтками и костяными шкатулками. Вместо обоев, которые никто не повёз бы так далеко, стены были окрашены жёлтой краской. А главным украшением служил старый прадедовский мундир, в котором тот прошёл всю, от начала до конца, Последнюю Войну. Мундир был пробит снарядами во многих местах, и вместе с ним так же свято хранился и офицерский знак прадеда.
Зато перед самым домом раскинулся цветник. Вдоль узких аллей разросшегося, хоть и некогда бывшего регулярным, парка тянулись плотные ряды лип. Аллеи перемежались лужайками и зелёными гостиными, где в плетёных креслах мать любила сидеть летом и плести кружева.
Плодовый сад, состоявший из разных местных и привозных растений, примыкал к пейзажному парку, а в оранжерее росли апельсины, лимоны, персики, абрикосы и миндаль.
Но больше всего Ксения любила библиотеку, занимавшую целый огромный флигель в несколько комнат. Кроме него шкафы с книгами стояли в доме Троекуровых везде: в кабинете, в спальнях и, конечно же, в детских.
Умиротворение и безмятежность наполняли дом. И всё вокруг говорило, что приезжему были здесь рады. Любого гостя сразу же приглашали к столу. Тихую, не показную приветливость можно было увидеть в благожелательном взгляде многочисленной прислуги – дворни и лакеев. Они выходили из дома к приезду каждого гостя. А в конюшне уже суетились конюхи, распрягая господских коней.
Ксения вздохнула и в который раз перевернулась на другой бок. Теперь в окне спальни маячил внутренний двор, а далеко над крышами дворца уже занимался рассвет. Она закрыла глаза и наконец-то погрузилась в сон.
Как и все модницы Шлиссельбурга, Анастасия начинала день в полночь. Облачившись в платье, она уезжала на бал или в гости. В шесть часов утра возвращалась оттуда, спала, в два часа дня пробуждалась. В семь вечера, когда уже пора было садиться ужинать, обедала, занималась своим туалетом и в полночь снова отправлялась в свет.
В ночь императорского бала она позволила себе поблажку – и встала в три часа. Потому, когда, стараясь подавить зевоту, Анастасия вышла в домашнем халате в передние покои, её сестра, которую она предпочитала называть на корсиканский манер Кати, уже стояла на табуретке и критически осматривала в зеркале надетый на ней непонятный наряд. Полупрозрачная туника из кисеи с широкой талией, от которой ткань падала свободно и очерчивала контуры плотных, надетых под низ накрахмаленных панталон, была опоясана под грудью вишнёвой лентой в несколько дюймов шириной. На спине лента превращалась в пушистый бант, который ниспадал ниже плоскости сиденья табуретки почти до самого пола.
– Здесь что-то не так, – повторяла она явно уже не в первый раз.
– Всё именно так! – уверял её в который раз портной.
– Наверное, слишком тонкая ткань…
– Только муслин, бязь или кисея! Уверяю вас, на госпоже Ленорман была кисея! Да вот же, молодая госпожа подтвердит, – заметив Анастасию, портной отвесил услужливый поклон, и в глазах его загорелся тёплый огонёк.
– На мадемуазель Ленорман была бязь, – твёрдо сказала Анастасия, оглядывая сестру со всех сторон. – Бант был не таким длинным, а кончики украшали маленькие золотые звёздочки.
Кати прикрыла рот рукой.
– Быстрее! Обрежьте бант! – торопливо потребовала она. – Вот тогда платье мне пойдёт!
Портной бросился исполнять приказ, а Анастасия остановилась у окна.
– Всё равно не так! – Кати топнула ногой, от чего табуретка покачнулась, и портной едва успел подхватить её, не давая упасть. – Эти панталоны… Анастасия, неужели у мадам Ленорман были видны панталоны?
– Уверяю вас, мадемуазель была одета именно так! – повторил портной.
– Никаких панталон, – поддержала сестру Анастасия. – Знаешь, что… Нужны не панталоны, а тоненькая сорочка. Никакого крахмала. И поверх надень юбочку. Вот сюда, – Анастасия подошла к сестре и коснулась рукой бедра, – и, наверное, ещё вот сюда, – она указала под грудь.
Кати переглянулась с портным.
– Может быть, – признал тот. – Сейчас начну кроить.
Анастасия не сдержалась и всё-таки зевнула.
– А с моим платьем что? – поинтересовалась она, снова отворачиваясь к окну.
– Скоро будет готово, меня немного отвлекли, видите ли… – портной замолк и покосился на госпожу Кати, которая подняла его в шесть утра, едва заслышав новости о том, что мадемуазель Ленорман никогда больше не наденет кринолин.
– Зачем тебе платье?! – перебила портного Кати. – Ты всё равно можешь носить только мундир! Император никогда не отменит этот указ.
Указ, согласно которому каждый первенец в дворянской семье должен был отслужить в вооружённых силах двадцать лет существовал в Империи Ромеев уже триста лет. Не имел значения ни пол, ни состояние здоровья. Последнее могло лишь ухудшить положение призывника, потому что негодные к строевой попадали в основном в самые непрестижные части.
Способ освободиться от повинности был один – получить личное разрешение Императора на вступление в брак. Потому как охрана домашнего очага считалась не менее почётной и необходимой обязанностью, чем служба в армии.
Кати могла радоваться тому, что в последнее время от военной службы освободили хотя бы младших дворянских детей. Анастасии же не повезло. Она была старшей в семье. Отец, возможно, добился бы освобождения от службы, будь у него сын, который смог бы её заменить. Но мальчиков в семье Ростовых не родилось.
Со свадьбой же дело никак не ладилось… Хоть девушка и была завидной невестой, избранник её никак не мог определиться со своими планами на будущее. Анастасии оставалось только вздыхать, но надежды она не теряла.
– Хочется верить, – возразила Анастасия, – что я всё-таки скоро вступлю в брак и больше никогда не вспомню эту ужасную вещь. Граф Орлов… – она замолкла, увидев, что портной уже держит платье в руках, – превосходно, – она подошла вплотную и обошла изделие и его творца со всех сторон, – дайте сюда, – она скрылась за ширмой, но раньше, чем портной успел снять очередные мерки с Кати, вернулась назад. Тёмно-голубое, как летняя ночь, кружевное платье уже было на ней. Не обращая внимания больше ни на кого, Анастасия подошла к зеркалу. Огладила подол и стряхнула осевшую пылинку. Наклонила голову вниз, затем запрокинула назад, имитируя горделивый взгляд. Сделала несколько шагов, отступая в другой конец комнаты, и, повернувшись к зеркалу спиной, попыталась рассмотреть шлейф.
– Какая грубая ткань… – заметила она разочарованно. – Так и должно быть?
– Мон шер, это фриз. Вся Корсика теперь носит фриз.
– А на Альбионе корсажи вообще скоро не будут носить! – вставила Кати, явно недовольная тем, что перестала быть центром внимания.
– Кстати о корсаже… я думала, он будет расшит жемчугом, разве нет?
– Дражайшая мадемуазель, жемчуг приносит несчастья. К тому же в нём вы будете слишком бледны. Я позволил себе небольшую вольность, чтобы подчеркнуть ваше лицо. Вам нравится?
Анастасия снова повернулась к зеркалу. Оправила подол, выставила вперёд ножку. Потом другую. Прищурилась, вглядываясь в своё отражение, чтобы определить, в самом ли деле ей идёт этот цвет.
– Может быть, может быть… – задумчиво сказала она и снова подошла к зеркалу вплотную.
– Вы прелестны, молодая госпожа, – сообщил портной из-за её спины, – как кисть живописца живообразует даже лучший кусок холста, так равно игла может учинить нас людьми, разве нет? Ибо без сей иглы не можете вы включены быть в настоящий свет.
Впрочем, Анастасия уже не слушала его. Взгляд её, на секунду оторвавшись от зеркала, устремился в окно и тут же выхватил из снежной дымки сани, которые он узнала бы среди сотен других. На дверцах их красовались пурпурные с золотом гербы, которые двести лет назад принял род Орловых.
– Граф Орлов! – раздалось от двери в тот же миг, подтверждая её мысли.
– Я не готова! – выпалила Анастасия. – Как же он увидит меня безо всего! – и, на ходу расстёгивая платье, бросилась к двери спальни.
Словарь цветов
Абрикосовая ветвь – ты очаровываешь меня своею прекрасною душою
Азалия – я одинока и бледна от печали
Акация – дружба исцеляет раны любви
Алойный цветок – ты мучаешь меня своею ревностью
Алоэ – Ты меня огорчил(а)
Амарант – моё сердце горит, но ещё есть в нём надежда
Амела – Что может исцелить любовь? Она сильнее яда: томит, ранит, волнует кровь могучей силой взгляда…
Амарант красный – моё сердце никогда не поблекнет от любви
Анемон бледно-красный – красавица, время не медлит!
Астра– умеешь ли ты любить постоянно?
Бабиджан (демьянка, армянские огурцы) – если дары любви тебе в тягость, то какое же сердце может быть после этого признательно!
Барская спесь – не страшись этого пламени, оно ведёт к счастью
Берёзовая ветвь – О! Последуй за мною и мы будем счастливы!
Бессмертный цвет – Моя любовь постоянна
Божье дерево – верю и надеюсь
Бобовый цвет – Как часто я, незаметный, следил за тобой!
Болиголов – божественная сила любви не боится смерти
Вишнёвый цвет – мои намеренья непорочны
Вишня – ты приковал к себе моё сердце; возьми его, если, полное любовию, оно может удовлетворить тебя
Вечерница – я любуюсь тобой
Гелиотроп – Тебя повсюду ищет моё сердце
Гвоздика (белая) – вверься мне
Гвоздика (пёстрая) – как могу я забыть тебя?
Горицвет – Ты напрасно пылаешь
Дурман – как ты смешон
Зоря – ужели я обманулся?
Ирис – Зачем ты нарушил спокойствие моего сердца?
Липовый лист – Ужели напрасно я ищу любви твоей?
Козья жимолость – Обнадёжь меня
Малина – прими сей знак уважения
Плющ – навсегда и крепко привязан я к тому, что избрал однажды; ни суровость севера, ни палящие лучи юга не отвлекут меня от избранной мною
Сахарный тростник – Излишняя навязчивость противна
Шафран – я подумаю
Шиповник – можно ли тебе поверить?
ГЛАВА 4
Когда Основатель приказал каждому офицеру построить на пустынной болотистой земле, названой им столицей, собственный дом, фельдмаршал Ростов стал первым, кто со всем возможным рвением взялся выполнять приказ. И именно потому, должно быть, он стал ещё и первым, кто получил титул князя едва родившейся Империи Ромеев, а заодно и должность генерал-губернатора нового, состоящего тогда из одних лишь срубов и оборонительных укреплений, городка.
Начинание Ростова не только было одобрено. Едва заложенная усадьба тут же получила славу лучшего дворца в Шлиссельбурге, где с тех пор в течение нескольких десятков лет проводились все императорские торжества.
Генерал-губернатору, таким образом, нужен был не просто семейный дом, а обширная резиденция, внушительная и достаточно блистательная, чтобы с честью представлять новую столицу государства.
Чтобы обустроить доставшийся ему во владение заболоченный участок земли, от Ладоги до самого дворца был вырыт канал, который осушил почву и превратился в парадный въезд к Ростовскому дворцу.
Стройные колонны поддерживали многоскатную кровлю дворца и шесть мраморных римских богов смотрели на сад с верхнего карниза. К дверям поднимались ступени гранитной лестницы. На фронтонах по сторонам здания были установлены бронзовые вазы и грифоны, а в Большом зале тогда уже собирались более ста человек.
Первых жителей Таурона, обречённых ютиться в небольших деревянных домиках, дворец изумлял в первую очередь своей высотой: вместе с приземным он имел пять этажей. С высоты дворец выглядел как прямоугольник с двумя внутренними дворами и въездными арками с трех сторон. Весь комплекс дворца – и северные боковые двухэтажные флигеля, и здания, располагавшиеся со стороны сада – были оформлены одинаково, но самым представительным оставался центральный корпус. Каждый этаж его украшали колонны различного вида, а посередине фасада была установлена декоративная ограда с вырезанными из дуба фигурами людей и животных. По углам стояли затейливые фонтанчики с громадными гербами Ростовых, покрытыми золотом.
К парадным дверям вело высокое крыльцо с резными балюстрадами. Над порфиром вдоль передней стены тянулась терраса из дерева, где в праздники располагался оркестр, и откуда до гостей доносилась музыка ещё до того, как они входили в дом.
Граф Орлов оставил сани на попечение слуг и стал подниматься на крыльцо.
Парадная дверь вела в холл, лепной потолок которого держали мраморные колонны с прожилками из яшмы. В дальнем конце холла располагалась лестница с полукруглыми ступенями из морёного дуба, уходившими в каменную кладку стены. Перила лестницы, в нижней части весьма строгие, на верхних этажах превращались в узорную вязь из двух букв Р и О – переплетения монограммы Основателя с монограммой Ростовых.
Интерьер и обстановка зала, где Орлова ожидал князь Ростов, дышали роскошью и современностью. Все поверхности зала были обшиты жаккардом, который не только украсил зал – но и укрыл от постороннего взора трещины в стенах, которых в местном болоте было не избежать.
Князь принял его радушно, хотя в глазах его и горел какой-то выжидающий огонёк. Пожал Орлову руку и, усадив его на канапе, стоящее у окна, сам сел напротив него.
– Я должен бы спросить, что привело вас к нам, но, полагаю, что знаю это и так, – Ростов улыбнулся, и огонек в его глазах разгорелся сильней.
– Вы правы, я хотел бы проведать ваших дочерей, господин князь.
– Кого-то одного или обеих?
В уголке губ Орлова заиграла улыбка.
– Они обе прелестны. Но одну я хотел бы видеть больше. Вы знаете, что это Анастасия.
Князь усмехнулся и погрозил Орлову пальцем.
– Господин граф, вы так часто навещаете нашу семью… Возможно, вам пора бы уже стать частью её?
– Всё может быть, – Орлов мягко улыбнулся в ответ. – Но такие вопросы не решаются второпях. Так что же, Анастасия меня сегодня не ждёт?
– Очень ждёт, – заверил его Ростов. – Едва заслышала, как ваши сани гремят, бросилась вас встречать. Но я ей запретил! Нам с вами нужно сначала поговорить о делах!
Орлов напрягся и выпрямил спину, что с трудом удавалось сделать, учитывая располагающий скорее к светской, чем к деловой беседе стул.
– Если есть какие-то дела, которые тревожат вас.
– Боюсь, скорее есть дела, которые могут затронуть вас.
Орлов отвернулся к окну.
– Вы снова о господине Кюхельдорфе и его расписках…
– Расписках на ваш дом! Вам в самом деле всё равно?
– Помилуйте, ну как можно принимать это всерьёз? Он никогда не решится пустить их в ход!
– Я бы на вашем месте не надеялся слишком сильно! – Ростов, напротив, откинулся на спинку стула. – Но вы же знаете, как можно разрешить этот вопрос. Достаточно вступить в брак…
– Я искренне надеюсь, – Орлов улыбнулся, и в глазах его тоже блеснул холодный огонёк, – что вы достаточно доверяете мне, чтобы не требовать этого прямо сейчас.
– Я доверяю вам вполне! – Ростов наклонился вперёд, – но давайте посмотрим правде в лицо. Время идёт. А я вовсе не желаю, чтобы моя дочь погибла на одной из этих бессм