Мёртвый сезон

МЕРТВЫЙ СЕЗОН

Каким бы ты не был в прошлом, но защищая исконно русские земли с оружием в руках, всегда останешься в глазах народа настоящим патриотом и гражданином своей Родины.

Жаркое «бархатное» лето закончилось и бескрайнюю российскую равнину с редкими пролесками и кустарниками вдоль полей, заливало холодными нудными дождями. Тонкие нитеобразные водяные струйки монотонно искоса стекали со свинцового мрачного неба беспрерывно три дня и три ночи, превращая некогда солнечную долину в непроходимое болото. Холодная мглистая слякоть, казалось, проникла во всё живое на этом свете и никогда не наступит долгожданный просвет. Но всё же на четвёртый день морось наконец закончилась, однако от этого яснее и теплее не стало. Небосвод по-прежнему был наглухо затянут от солнца серыми облаками как тяжёлыми ночными шторами, а пронизывающий ветерок гнал по полю куски тумана с низин и болотин похожих на стада промокших серых овечек.

Воинские подразделения разошлись на очередное зыбкое перемирие по казармам, и с ними территорию соприкосновения покинули бродячие собаки, волки, вороны и прочая полевая живность, все потянулись за людьми. Некогда плодородная равнина стала нейтральной, а вернее ничейной, превратилась в безжизненную пустыню в прямом и переносном смысле, и редкая птица рисковала перелететь напрямик через это безлюдное пространство, предпочитая сделать крюк чем лицезреть на эту забытую богом мокрую пустошь.

Извилистая грунтовая дорога пересекала заброшенное поле с запада на восток временами пропадая за подлесками и вновь появляясь на возвышенностях поблёскивая солнечными бликами на мокрых камнях обочины. Слева и справа вдоль дороги иногда попадалась разбитая вражеская военная техника, здесь были и грузовики с прицепами, самоходки, танки и прочие никому уже не нужные разбитые войной железяки. От долгих осенних дождей глинистая дорога местами совсем раскисла, стала скользкой, а многочисленные жёлтые лужицы в колеях от колёс машин и гусениц бронетехники были затянуты радужной мазутной плёнкой, оставленной прошедшими колоннами, добавляя мрачности окружающему осеннему виду равнины. Ещё совсем недавно здесь гудела грузовиками и тягачами военно-транспортная жизнь, а сейчас было тихо и сыро как на городском кладбище после затяжного дождя.

По этому просёлочному пустынному военному тракту брёл ковыляя, весьма странный путник. Он тяжело опирался на суковатую длинную палку, видимо найденную им по пути, которую держал в правой руке периодически выбрасывая вперёд как бы нащупывая дорогу. Странник был среднего роста худощав и достаточно молод, но его сгорбленная фигура, неуверенная шаркающая походка и немного согнутые ноги в коленях, делали из него старика. Ослабевшие ноги у путника от длительной ходьбы постоянно разъезжались на скользкой грязи, идущий человек с трудом удерживал равновесие, и чтобы не упасть судорожно втыкал свой посох в дорогу перед собой, а временами, спотыкаясь, опирался о землю свободной левой рукой которая заканчивалась у него культей вместо кисти. Путник иногда вытягивал вперёд торчащую из рукава пальто безобразную оголённую локтевую кость, обтянутую только кожей, как бы выискивая безопасный путь демонстрируя безжизненному пространству своё увечье. Грязное серое пальто скорее похожее на солдатскую шинель с чужого плеча было всё заляпано дорожной грязью, а к отвороту воротника была прицеплена медаль «За экономическую безопасность». Ботинки на ногах у него промокли, разбухли и пропускали жидкую дорожную грязь при ходьбе с чваканьем, а у правого башмака оторвавшаяся подошва была прикручена телефонным проводом. На голове у путешественника была кособоко нахлобучена солдатская зимняя шапка, завязанная тесёмочками на подбородке узлом, чтобы не свалилась при ходьбе, а на глазах красовались большие очки с круглыми синими линзами как у слепых или слабовидящих, одно из которых имело трещину и идущему человеку временами приходилось задирать голову чтобы из-под очков разглядеть дорогу под ногами. Дужки очков через резинку обхватывали затылок смотрящего, чтобы они не слетели с переносицы при движении и не потерялись. Фигура скитальца всем своим видом напоминала одного из персонажей картины старинного нидерландского живописца «Слепые» Питера Брейгеля Старшего.

Редкие встречные и попутные грузовики проезжали мимо идущего странного субъекта не притормаживая, как бы торопясь, не желая подбирать грязного калеку на обочине, дабы неадекватный пешеход не запачкал салон автомобиля своей грязной одеждой. Но бредущий скиталец видимо и не надеялся, что его подберёт какая-нибудь проходящая машина, он не обращал на них никакого внимания целиком сосредоточившись на преодолении скользкого пути ведущего к какому-нибудь тёплому людскому очагу и временному ночлегу.

Одинокий путник как божий странник переходил долину с запада на восток всё лето, останавливаясь в придорожных деревнях и хуторах с просьбой к жильцам домов переночевать и какой-нибудь работы за еду. Жалкий инвалид обращался к хозяевам домов всегда с одной и той же фразой выставив вперёд безобразную левую культю вместо руки с нацепленной поверх своей одежды странной медали «За экономическую безопасность»:

– Уважаемые господа, пустите переночевать заслуженного ветерана воинских сражений, и не найдётся ли у вас, добрые люди, какой-нибудь еды для голодного солдата, я отработаю.

Грязного слабовидящего калеку с медалькой нехотя оставляли переночевать на одну ночь в баньке, отдельно стоящей от дома, или на сеновале, но работы не предлагали, кормили и так, хлебом и остатками со своего стола, а рано утром выпроваживали за ограду, чтобы ничего не натворил проходимец, дав ему в дорогу полбулки черствого хлеба и несколько огурцов, прекрасно понимая, что настоящие воинские ветераны не попрошайничают по домам, их государство обеспечивает всем необходимым сполна.

И действительно, лукавил странный человек, никакого отношения к воинским сражениям он не имел, так как был не военнообязанный, а странную медальку случайно подобрал под столом в придорожной харчевне, куда зашел попросить испить воды. Видимо какой-то постоялец, боец экономического фронта, потерял её празднуя там очередную финансовую победу над коррупцией в сфере армейского снабжения или общепита.

Ещё буквально полтора года назад божий странник, которого звали Лёва, только мечтал об опасных приключениях, связанных с воинской службой и военных операциях по ликвидации всевозможных вражеских группировок. Его земляки-одногодки – четыре приятеля по дому, где он вырос, все разом записались добровольцами на фронт. Они все вместе служили когда-то срочную службу на Дальнем севере и с тех пор чувство привязанности сохранилось на долгие годы. Друзья пошли на контрактную воинскую службу:

«Чтобы испытать судьбу, потешить удаль молодецкую, да и заработать денег на машину или квартиру».

Как выразился самый решительный из них, во время вечернего совета в яхтенном клубе, после неудачных морских гонок на кубок города. Спинакер и грот тогда у них порвались из-за ветхости и штормовой погоды, покупать новую парусную снасть не на что было, по причине её дороговизне и малой зарплаты у приятелей, работавших на ремзаводе. Вот капитан яхты Сергей, по кличке «Серый» и предложил пойти всем защищать дальние рубежи нашей родины, дабы скрасить бесцельное дворовое существование. После недолгих раздумий друзья согласились с вескими доводами Серого и на следующий день все пошли в военкомат.

Но к воинской службе скиталец Лёва, а по дворовой кличке «Крока косоглазый» (за большой растянутый рот от уха до уха и редкие крупные кривые зубы, торчащие изо рта как у крокодила), не был пригоден, в виду слабого здоровья, неважного зрения, и отсутствия левой кисти руки. Кисть ему ампутировали после сильного обморожения, когда он зимней ночью заснул в сугробе возвращаясь пьяный с гулянки домой.

Друзья-приятели вскоре уехали на фронт, а Лёве оставалось только мечтать о славных подвигах, продолжая работать в заводской кочегарке сменным оператором бойлерной и жить у одинокой поварихи глубоко «бальзаковского возраста», изредка веселя её стареющую плоть. Однако распутная повариха как-то привела себе в дом нового хахаля, молодого дебила, и он за чашку супа заменил Кроку в постели старухи. Лёву выгнали из жилища, и он перебивался с ночлегом где придётся, кантовался у знакомых, спал в кочегарке, а иногда ночевал в бывшей городской трансформаторной подстанции, где облюбовали себе место городские бомжи, соорудив из досок двухярусные нары и установив буржуйку.

Но вот как-то случайно Кроке удалось записаться в группу добровольцев волонтёров, везущих новогодние подарки солдатам на передовую, и его мечта побывать «в горячих точках» почти сбылась.

На двух автобусах Лёва с волонтёрами переезжали уже эту замёрзшую чёрную долину. Она тогда была запорошенная снегом и изрезанная чёрными лентами гусениц бронетехники вдоль и поперёк. Вид мрачной равнины, изрытой зигзагами окоп, воронками от снарядов, с безобразно разбитой брошенной всевозможной военной техникой, (как будто громадный Годзилла раздавил и порвал стальные бронемашины, как рвёт капризный ребёнок детские игрушки) безжизненная, но ещё со слабо дымящимися грозными когда-то железяками, навевала тоску и тревогу, но желание побывать на местах сражений где свистят пули над головой и разрываются снаряды по сторонам, пересиливали животный страх.

Тогда волонтёры благополучно пересекли заснеженную долину, приехали в воинскую часть, зачем-то прямо на передовую и принялись разносить подарки в коробках по блиндажам. Но тут начался артобстрел противника, видимо их дроны засекли передвижение двух автобусов и видимо решили, что это привезли боеприпасы. Волонтёров быстро спрятали в ближайший окоп, а ответственный за них военный приказал всем им не двигаться и не шевелиться дабы не быть обнаруженными вражескими беспилотниками. Снаряды рвались с ужасающим грохотом справа и слева, спереди и сзади, ракеты с душераздирающим воем пролетали над головами волонтёров и им казалось, что все снаряды с неба попадут сейчас в их окоп, где они сидели на корточках прикрыв головы руками, как при землетрясении.

От ужасающей канонады и душераздирающего воя Лёва буквально впал в кому, и не мог пошевелить ни рукой ни ногой, сидел на корточках в низеньком окопчике, глядел, не мигая широко раскрытыми от ужаса глазами вверх на огненные смерчи над головой и первобытный страх полностью овладел им. Он зачем-то орал в пустоту, не слыша собственного голоса, сердце от страха колотилось в груди не хуже разрывов вокруг. Но внезапно всё прекратилось и стало так тихо как в утреннем туманном лесу. Только слышно было что где-то тихо сыпалась земля и капала вода в лужицу окопа.

С трудом прийдя в себя Лёва вспомнил как когда-то давным-давно, ещё в детстве, он уже испытал подобный ужас. Ему было 5-6 лет и взрослые семилетние пацаны взяли его с собой на железную дорогу, посмотреть близко проходящий поезд. Каждый мальчишка положил свою монетку на рельс и залегли рядом с насыпью, чтобы увидеть, как тепловоз будет расплющивать их. Но тепловоз тянул за собой целый грузовой состав на огромной скорости, проскочил станцию, прогрохотал над их головами с диким рёвом, визгом стальных колёс и звериным воем паровозного тифона. Мальчишки, стоя на коленях смотрели на мелькающие вагоны, буквально в пару метров перед ними, стучащие как выстрелы о рельсовые стыки и от страха орали, орали… И даже когда все вагоны наконец проскочили мимо продолжали ещё с минуту орать на упругий поток воздуха от ушедшего состава, вдыхая запах горячей стали рельсов. А потом бросились собирать расплющенные копейки, и обжигаясь, разглядывали их, пытаясь угадать в ещё горячих медных пластинках какую-нибудь схожесть с причудливыми зверьками, забавными рыбками или маленькими человечишками.

Командир части, опасаясь повторного обстрела, приказал оставить волонтёров в части и им пришлось заночевать в одном из блиндажей. А рано утром ответственный офицер поднял всех гостей, усадил в автобусы и спешно отправил обратно в город. Однако наш герой по имени Лёва и кличке Крока, (как он всем представлялся) в это время сидел по нужде в угловом окопе, страдая несварением желудка и не услышал команды офицера:

«Всем волонтёрам садиться в автобусы и срочно уезжать!».

Его товарищи не обратили внимания что одного из них не хватает быстро собрались сели в машины и уехали, опасаясь нового артобстрела, (вчерашнего им хватило с лихвой, натерпелись страху, будет о чём рассказать родным и близким если умело приукрасить). Когда Лёва через полчаса благополучно опростался и вышел из углового нужника было уже поздно, автобусы с трусливыми волонтёрами были далеко.

Командир воинского подразделения почесал затылок скептически оглядывая тощего недотёпу в полувоенном вельветовом френче, коротких яловых полу сапогах большого размера, и мутных очках мощных диоптрий и определил Лёву на камбуз временным хлеборезом, чтобы тот не бездельничал, как человека не пригодного к строевой службе. Хлеб, конечно, он не резал, а только переносил его в мешках от пекарни в столовую, механическая хлеборезка сама нарезала необходимое количество кусков перед едой личного состава, но должность вакантная была, вот Лёву на неё и определили. Работа не пыльная, раз в день сходить на пекарню в соседнем бараке и принести два мешка горячего ароматного хлеба в столовую, а всё остальное время Лёва сидел на камбузе, слушал нравоучительные философские рассказы упитанного шеф-повара о смысле жизни и байки бывалых фронтовиков, приходивших на трапезу.

Автобус приходил из города раз в две-три недели, а отставший гражданский был пока при деле и присмотре старших товарищей, по рассуждению прапорщика. Но через неделю пришла команда из дивизиона выдвигаться вперёд и батальон вместе с камбузом пошёл штурмовать окопы противника, а за ними следующие и следующее и следующие…

Лёву же оставили при полковой кухне, а когда полк тоже выдвинулся на противника, волонтёра передали как ненужную вещь в дивизионную столовую, обслуживающую казармы, где поочерёдно отдыхали воинские подразделения после боёв на передовой.

За четыре месяца проживания в столовой к странному худосочному, нескладному и смешному отставшему волонтёру, приезжающие с передовой воины привыкли и даже дали ему позывной «Хлеборез», не совсем солидный, но и этому позывному Лёва был несказанно рад:

«Позывной, как у настоящего солдата», – гордился Лёва воинскому прозвищу.

Каждый раз приезжающая по ротации новая группа воинов шумно вваливалась в столовую и самый громкоголосый кричал:

– Ну, где тут наш «Хлеборез»? Выходи. Мы тут тебе подарочки от ребят с окоп привезли.

Лёва стыдливо и опасливо выдвигался из-за ширмы и услужливо улыбаясь подходил к громилам пахнущим порохом, горячим железом и гарью сражений, по привычке двумя ладошками прикрывая чресла. Но солдаты дружелюбно окружали нескладного паренька в смешном колпаке и полувоенном френче, улыбаясь и смеясь старались прикоснуться к нему, похлопать по плечу, потрепать или погладить его лохматую шевелюру.

Делали они это интуитивно с видимым удовольствием, как на гражданке сердобольная женщина ласкает и подкармливает бездомную собачку или ничейного котёнка. Для огрубевших в сражениях воинов Хлеборез был вроде дворовой собачонки в подъезде и чем-то напоминал Большую землю. Суровые солдаты в эти мгновенья вновь становились детьми, и одаривали Лёву конфетками, печенюшками или шоколадками, как будто он был для них близким другом или родственником по меньшей мере. Хотя в глубине души каждый воин думал про себя:

«Не дай мне бог быть таким юродивым как этот Хлеборез».

При этом всем почему-то было его жалко. Солдаты, закалённые в боях, прикасались к Хлеборезу как к талисману в тайне веруя, что притронувшись к юродивому они отведут или передадут от себя беду или невзгоду.

Воины шумно рассаживались за обеденные столы бряцая оружием и закрепив грозные автоматы между ног, быстро и много ели без разбору всё что им приносил дневальный и Хлеборез. Лёва с восхищением смотрел на здоровенных защитников с загорелыми суровыми лицами, и эти стальные солдаты с далёкого фронта напоминали ему богатырей из детской «Сказки о царе Салтане» Пушкина А. С.:

Тридцать три богатыря, Все красавцы удалые.

Великаны удалые, Все равны, как на подбор.

А про Хлебореза в блиндажах на передовой сочиняли анекдоты как про дистрофика и недотёпу, а вернувшихся воинов с отдыха на дивизионном «курорте», знающие в окопах Лёву-Хлебореза солдаты, спрашивали:

– Ну как там наш Хлеборез, всё поносит исправно?

– Как пулемёт станковый, иногда даже штаны не одевает, чтобы успеть сесть на толчок, так и ходит в френче по столовой без портков, как шотландский стрелок, – и все смеялись сочинениям вернувшихся.

Но сейчас, в своих мыслях, Лёва-Хлеборез был весьма далёк от существующих вокруг него сиюминутных жизненных неурядиц. Бредущий калека вспоминал смелые философские рассуждения шеф-повара солдатской столовой, с позывным «Барин», коренастого здоровяка с явными признаками мании величия. Тот любил разглагольствовать перед присланными солдатами, для вечерней чисткой картошки и мойки котлов на следующий день, критикуя марксистскую теорию светлого будущего всего человечества. Лёва решительно не соглашался с высказываниями шеф-повара и бормотал себе под нос противные аргументы, как его учила компаньонка по нелегальному бизнесу, бывшая преподавательница в школе «марксизма-ленинизма»:

«Платоновская всеобъемлющая «светлая идея» должна преобладать в умах простого народа над желанием сиюминутного благополучия. Не даром за основу в своей идеологии, взяли строители коммунизма в отдельно взятой стране, именно Платоновскую «идею». Больших государственных затрат это не требует, нанятые философы и трубадуры через все средства массовой информации каждый день будут вещать народу, что светлое будущее обязательно наступит лет через 25-30, надо только упорно и усердно работать. К нему надо только стремиться всем трудящимся даже через самопожертвования. И это не беда, что через 30 лет «светлое будущее» не настанет по ряду не зависящих от политологов причин. Поколение работающих за «идею» уже сменится, а новое поколение будет строить, под чутким руководством какой-нибудь партии, новое «светлое будущее», которое наступит через 25 лет если усердно трудиться, не требуя сиюминутных благ и привилегий».

– Это конечно гениальный ход, заставить народ страны десятилетиями работать практически бесплатно во имя какой-то несбыточной «идеи», – проповедовал шеф-повар солдатам, чистившим картошку.

«Но когда-нибудь идеология «идеи» даст осечку и тогда всех платоновских философов народ вышвырнет из своего государства, (как это сделали китайцы напялив на них бумажные остроконечные колпаки, как в средневековье заставляли носить пустобрехов) и станет жить без всяческой высшей идеологи, а только для себя, и это неизбежно случается в «идейных» государствах, как уже произошло в Китае, Малайзии, Сингапуре, в Норвегии и многих других малоразвитых странах в политическом смысле.

На место Платоновской «идеи» приходит Аристотелевская «Хорошо жить надо сейчас, а не в далёком будущем».

«Да, это связано с огромными затратами, напряжением великих талантливых руководителей, могущих в короткие сроки построить могучее государство, которым столетиями будет гордиться народ», – не раз говорил Аристотель Александру Македонскому, у которого он был учителем.

«Истина всегда дороже», не раз говорил Аристотель и в знаменитой фразе «Платон мне друг, но истина дороже», дал понять своим ученикам, что им надо держаться правды, а дешёвые лживые лозунги, транспаранты, знамёна и прочая атрибутика так любимая ленинцами-марксистами обещающим народу далёкое счастье, как «как пучок зелёной травы перед идущим ослом», рано или поздно приводят к краху их создателей.

Платоновскую «идею» с превеликим удовольствием подхватили коммунисты-ленинцы и вдалбливали её, вдалбливали, вдалбливали народу страны пока население совсем не обнищало, а магазины стали пустыми. Тогда, кучка руководящих проходимцев и обнаглевшие христианские идеологи, принялись обещать райскую загробную жизнь всем живущим и верующим, но не срослось. Как в строках французского поэта Бернаже: «Честь безумцу, который навеет Человечеству сон золотой.»

Закончил свой пафосный монолог шеф-повар, перед маленькой аудиторией в подсобке, состоящую из десяти солдат чистящих картошку.

– Но не срослось, не срослось, – бормотал себе под нос Хлеборез, помешивая целой рукой скользкие картофелины в баке с водой.

«Дорогу осилит бесцельно идущий, и сияющее счастьем наполнится звёздная пустота и вытеснит вселенскую печаль никчемного бытия». – Любил повторять себе Лёва.

Косоглазому Кроке, Платоновская идея всегда импонировала, рассказывай сладкие сказки народу о прекрасном будущем и все тебя любят и уважают, платят немалые деньги, отдыхаешь часто на курортах, от переутомления и умственного напряжения, от забот «о счастье народном в далёком будущем». Но время пролетает так быстро и надо, что-то объяснять электорату почему они по-прежнему бедные не смотря на упорный труд… могут и побить, или даже убить. Дикий русский народ, дикий.

Важный шеф-повар, (с позывным «Барин», за его величавую дородность и неустанную нравоучительность к своим подчинённым) не уставал удивляться каждый раз глядя на временно подаренного ему волонтёра, которого он сходу прозвал про себя «Холоп» несмотря на то, что окружающие окрестили приблудившегося гражданского Хлеборезом, видимо за то, что тот беспрерывно что-то грыз кривыми зубами.

Холоп был средненького телосложения, как говориться «не большой и не маленький». Его круглое волосатое, слегка скособоченное лицо выражало заискивающую преданность, а выпуклые мутные глаза были так широко расставлены, что казалось они росли по бокам черепной коробки. Большой рот с толстыми вытянутыми в ширину губами стремился разрезать лицо на две самостоятельные части. Маленькие ушки также были задвинуты за скулы и низко опущены. Создавалось впечатление, что кто-то стянул ему кожу на затылке и так оставил. При этом зрачки его чёрных глаз обладали прелестной особенностью, (видимо из-за большого расстояния между ними), когда правый зрачок поворачивался вправо то левый следовал за ним с секундным опозданием, и торопясь за правым, проскакивал предполагаемый фокус и останавливался лишь упёршись в край зеницы. От этого никогда нельзя было понять куда он смотрит, на собеседника или ему за спину.

Не смотря на все эти отталкивающие на первый взгляд внешние уродства физиономии, шеф-повару волонтёр-недотёпа Лёва сразу чем-то понравился. Возможно тем, что у Хлебореза был протез вместо кисти левой руки, (у Барина тоже не хватало двух пальцев на правой руке, потерянных на передовой в сражении), и они как бы были чем-то схожи, как родственники. Отчасти за его щенячью внешнюю преданность, выражающуюся в поминутном заглядывании в глаза, как бы чего-то ожидая от своего господина. Сутулая напряжённая фигура Холопа показывала сиюминутную исполнительность приказаний шеф-повара, раскачивалась от усердия, но при этом Лёва никогда не торопился к выполнению этих приказаний. Покатые плечи и короткая шея подчёркивали его видимую холопскую кроткость. Худые ноги Холопа были слегка подобострастно согнуты и заканчивались весьма длинными ступнями, как у кенгуру. Он подпружинивал на ступнях стоя на месте, как коляска на рессорах и как бы всегда был готов отпрыгнуть в сторону, в случае непредвиденного нанесения удара пинком от хозяина.

– Ты почему всё время дёргаешься, как будто хочешь убежать. «Боишься меня что-ли?», – как-то спросил его Барин.

– От вашего благородия всегда приходиться ожидать неожиданных резких выпадов так сказать, вот я и не позволяю себе расслабляться, мой господин. – Намекая шеф-повару на его частую грубость в отношении с подчинёнными и подзатыльники, которые Барин раздавал нерадивым.

Барину становилось стыдно за свою прямолинейность выражения мысли подчинённым через физическое воздействие, отчасти. Он опускал светлую кудрявую голову, пристально разглядывал носки свих блестящих ботинок, чтобы успокоиться и всё же не пнуть ногой хитрого Холопа.

Не смотря на свои непропорционально длинные неуклюжие ступни передвигался Холоп бесшумно, крадучись, как бы стараясь быть незамеченным и скрыть своё присутствие в хозяйской усадьбе, переделанной под солдатскую столовую, дабы своим видом не осквернить «аристократические залы».

Говорил Холоп многосложно, быстро, путано и длинно, коверкая слова шепелявя и причмокивая, будто во рту у него была каша или очень толстый язык, стараясь за короткое время выговорить как можно больше слов. В своих ответах Барину Холоп всегда старался показать противоположные взгляды на вещи или на события, оставляя господину возможность самому выбирать правильный вариант.

В длинных импровизированных монологах Холоп всегда сочинял и приукрашивал своё усердие перед Барином, и хвалил ожидаемую благосклонность и щедрость хозяина, прекрасно сознавая что тот ему нисколько не верит.

«Это ничего, что господин мне не верит», – рассуждал лукавый раб. – «В любом случае моя хвала приятна ему, и чем чаще я буду восхвалять своего Барина, тем больше он будет зависеть от моих хвалебных речей, ласкающих его слух, пусть и не справедливо, но всё равно приятно».

Чтобы сгладить свою внешнею непривлекательность Холоп одевался всегда броско, аляповато и театрально-комично. Коричневый вельветовый френч-смокинг, жёлтая шёлковая рубашка в сочетании с красным галстуком-бабочкой, и огромные лакированные башмаки, далеко торчащие из-под клетчатых рейтуз. Всё это Лёва нашёл и взял в гардеробах чей-то богатой усадьбы, отчасти намеренно стараясь быть смешным, чтобы понравиться Барину и окружающим его военным.

– Ты почему всегда так необычно одеваешься Хлеборез? – Как-то спросил его Барин.

– Чтобы Вам мой господин легко было меня найти в анфиладах комнат при большом скоплении гостей с передовой, – отвечал лукавый слуга раболепно потупившись.

– Нет, ты этим хочешь выделиться от остальных простых людей и хоть как-то приблизится к господам, – и рассказал Лёве очередную нравоучительную историю.

«Ещё писатель Тургенев писал в своих заметках путешественника, что сразу узнаёт некоторых своих соотечественников в ресторанах Парижа по тому, как они пьют чай из чашки, не вынимая ложечки с оттопыренным мизинцем, хотя ложечка ему мешает и тычется в глаз. Этой ложечкой в чашке или стакане, разбогатевший на откупах русский купец, хочет показать окружающим, что он тоже из благородного сословия, раз у него есть эта вещица, совсем не нужная роскошь для простых людей. Зажиточные обыватели пили чай из тарелочки наливая его из чашки, (чтобы быстрее тот остыл) и прикусывали кусочком сахара и крендельком, предварительно размачивая их чаем в тарелочке. Таким чаепитием зажиточные обыватели отделяли себя от простолюдинов и крестьян, которые чай вообще не пили, считая его бесполезным продуктом. Чаепитие им заменяла кружка кваса или водка с луком и хлебом. Чайных ложечек у рабочих и крестьян вообще не было, по ненадобности. Для разбогатевших откупщиков-евреев ложечка в чашке торчала, во время чаепития, как демонстрация иностранцам и всем окружающим некого символа богатства и барской принадлежности, как бы это глупо не выглядело со стороны. Хотя баре пили чай из маленьких чашек размешав содержимое ложечкой и положив её на тарелочку, чтобы сполна насладиться ароматом напитка, мизинец же отставляли те, у кого длань была большая, и в маленькую дужку у чашечки два пальца не пролазили, например гусары».

Но у Хлебореза главная цель в его броской аляповатой одежде была несколько другая, показать соотечественникам, ежедневно сражающихся на линии соприкосновения, своё превосходство над ними всегда одетыми в серо-зелёные комбинезоны и грубые ботинки, а то и в простые кроссовки. В отличии от них Хлеборез не работал и не заботился о завтрашнем дне, полностью доверяя эту рутину своему Барину. Раб предпочитал больше задумываться о своей несвободе и мечтал в тени летней веранды когда-нибудь занять господский особняк. При этом он понимал, что и так уже является господином себе, в выборе степени подчинения Барину: выполнять указание немедленно, отложить на завтра, или вообще наплевать на него и сделать вид что забыл. Такая холопская жизнь вполне устраивала Хлебореза и менять в ней что-нибудь он не спешил, а то как бы чего не вышло.

Барин же, в отличие от беспечного Холопа, всегда чувствовал себя рабом своих обязанностей перед людьми окружающими его. Он как «Господин» прекрасно знал, что если не прикажет подчинённым ему холопам сеять рожь и пшеницу, то они всё лето будут лежать в тени деревьев, а зимой начнут дохнуть с голоду обвиняя барина в голодоморе.

– Ты вот иногда упоминаешь и цитируешь старинного писателя Салтыкова-Щедрина, – вразумлял в другой раз Хлебореза Барин.

«Он якобы писал о ленивых и глупых господах и о умных и ловких крестьянах. Нет, писатель и по совместителю вице-губернатор в российской империи, Салтыков-Щедрин был в корне неправ описывая глупых господ и умных холопов. Он утрирует и сильно приукрашивает крестьянский ум в сказке «Как один мужик двух генералов прокормил». Там были два генерала-господина, а один мужик обслуживал их. На самом деле барин один, а ему подчиняется сотни мужиков, и каждый из них что-то умеет делать своё, только ему присущее. А писатель, весьма далёкий от хозяйственных дел считает, что каждый крестьянин может всё и способен себя прокормить. Нет, глупость всё это писательская, холопы ленивы и беспомощны без барина, и если вдруг барин пропадёт или умрёт, а на его место никто из господ не придёт, то и крестьяне вскоре вымрут от голодной смерти, без должного руководства. А когда некоторые холопы пытаются играть в господ и руководят «рабами» то агония продлевается на несколько лет, и вовлекает в себя соседние «деревни и города». Понятно?».

– Да, хозяин, – раболепно сгибаясь соглашался лукавый Холоп, при этом не веря увещеваниям Барина.

«Лапшу мне на уши лепит гад». – Думал про себя Лёва.

«Зубы заговаривает, чтобы мы не мечтали о революции, о свержении господ. Хотят всегда сами жить по-барски, а нас свободолюбивых изгоев учить как надо правильно работать, неустанно повышая производительность труда и снижая трудозатраты».

– Высшая интерпретация марксизма-ленинизма, это пресловутая картина «квадрат Малевича». – Проповедовал шеф-повар за вечерним чаем в среде своих подчинённых.

«Ничего нет, кроме чёрного холста, а холопы восхищаются, восхищаются тому, как можно делать деньги из ничего. Главное убедить, что это и есть настоящее искусство. А холоп, сбежавший с поля, чему угодно будет поддакивать, чтобы показать свою просвещённость среди таких же как он. Некоторые марксисты пошли ещё дальше и уже учёные степени сами себе присуждают в области экономики или чёрных дыр в космосе что, в сущности, одно и то же, пойди проверь. Холоп, как истинный марксист, всегда мечтал о свободе от барского рабства и о блаженном ничегонеделании, а все блага общества должны поступать к нему регулярно по распределению, как при светлом коммунизме». – Подытожил своё выступление Барин.

Да, Хлеборез почти достиг высшего блаженства прислуживая Барину, но тот почти никогда не платил ему денег и на многочисленные просьбы о жаловании всегда отвечал односложно:

– А за что тебе платить? Ты ведь ничего у меня не делаешь, только кривляешься да сюсюкаешь передо мной. Нет, деньги я тебе платить не буду. Деньги должны получать те кто на полях сражений вкалывают защищая Родину, а ты бездельник.

– Как же так, деньги мне тоже нужны, хотя бы для развлечений, нельзя нарушать людского равноправия.

– Давай сделаем так, марксист ты наш бутафорский. Я тебе буду выдавать какие-нибудь бумажные фишки с росписью (как ставили палочки в тетрадке за трудодни когда-то в колхозе), в качестве поощрительных бонусов за чрезмерную услужливость и преданность, а накопишь 10 фишек я обменяю их тебе на деньги чтобы ты всласть погулял на них в городе. Вроде криптовалюты.

– А это что такое?

– Видишь ли Холоп…, – нейтрально обратился к нему шеф-повар.

– Я не Холоп, я Лёва, – обижено поправил его тот.

– Ах, какая разница. Видишь-ли Хлеборез, криптовалюту уже придумали когда-то папуасы лет 200 назад, – решил просветить его Барин.

«В Тихом океане на маленьком острове Яп, рядом с Новой Гвинеей, живут аборигены, которые используют в качестве денег каменные диски разных размеров с отверстием в центре. У некоторых старейшин племени есть монеты, достигающие в диаметре трёх метров и их невозможно сдвинуть с места, они стоят возле жилища как предмет роскоши и богатства хозяина дома. Раньше на острове был натуральный обмен излишками продуктов между жителями, но меняя свиней на рис, курей на нож, и так далее, стали возникать неудобства в хранении купленных товаров. Свиней надо было где-то держать, кормить, они могли сдохнуть, их могли украсть завистливые соседи, и тогда удачливый продавец мог остаться нищем. И кому-то из старейшин пришло в голову заменить одну свинью на каменный диск с отверстием который у него был во дворе как амулет. Найденный камень с отверстием у многих древних народностей считался волшебным и приносящим удачу дому, если его хранить, прикрепив на входе в жилище или рядом. А изготовленный камень-фишка с дыркой посредине должен быть большим и неудобным к перемещению, чтобы не украли, да и зачем его красть если его невозможно было обменять на что-либо незаметно на острове. Эти абсурдные каменные деньги, придуманные папуасами на острове, оказались настолько удачными для богатых в деревне, что ими до сих пор пользуются при покупке невесты, обмена на влияния в общине, на оплату за нанесённые оскорбления таким же богатым соседям, и так далее. Нынешняя криптовалюта весьма сильно похожа на каменные деньги острова Яп, она так же привязана к месту по их производству, её так же невозможно отнять у богатого владельца и купить на них что-то существенное, кроме как «дерьмо на дерьмо»». – Подытожил свой длинный монолог Барин.

Дивизионный прапорщик, приведший как-то солдат на камбуз для чистки картошки, случайно послушал философские шепелявые бормотания Хлебореза и спросил удивлённо у шеф-повара:

– А это что у тебя за комик, Барин? Картошку не чистит, а несёт всякую чушь безостановочно.

– Это у меня Хлеборез! Волонтёр, отставший от своих. Идейный марксист однорукий. – Самодовольно похвастался Барин, как собственной диковиной штучкой.

– Ты сначала говорить научись, марксист, – уже к Хлеборезу обратился прапорщик. – А ну-ка быстро скажи, «Карл у Маркса украл кораллы, а Маркс у Карла украл кларнет».

Но Хлеборез растеряно молчал, потупившись, не зная, как реагировать на неучтивый выпад военного.

– Ну ладно не говори, – хохотнул грубый прапорщик. – «А то получится как у ещё одного идейного оратора древности еврея Цицерона. Тот долго учился говорить, не шепелявя с камушками во рту, а когда научился то так разошёлся в своих критических речах к руководству древнего Рима и с призывами к плебеям «Всё отобрать у богатых и отдать бедным», что рассерженные патриции вырвали ему язык и отрубили голову, которую воткнули на пику городских ворот, в назидание другим революционным политологам».

«Грубиян и хам. Вам бы только разрушать Аврелиевы ступени». – Зло подумал про себя Хлеборез, ничего не ответив, а только презрительно пошевелил в своём ботинке большим пальцем на правой ноге, хмуро продолжая мыть чищеную картошку помешивая её в баке правой рукой.

«Насмехайся-насмехайся солдафон, торжествующий материализм всё равно вернётся, рано или поздно и, если пресловутые экоактивисты измажут ложкой дёгтя, да что там ложкой, бочкой дёгтя, или даже закрасят чёрной краской великую картину Малевича «Чёрный квадрат», она от этого нисколько не пострадает, а наоборот, приобретёт свежесть, засияет от мазков кисти хулигана и как птица Феникс возродиться из небытия за счёт этих хулиганских действий. Нескончаемый ручеёк редких любопытных посетителей музея современного искусства, будет вновь приходить и фальшиво любоваться смелыми мазками ещё не высохшей краски по полотну, а особо впечатлительные увидят там «серую кошку в тёмной комнате», под определённым ракурсом. Вот это настоящая нетленная коммунистическая живопись, она будет жить в веках как чёрный проём в ночном окне, как чёрная дыра в просторах космоса». – Зашёлся в своих мечтах Хлеборез.

Но Барин подавлял все идейные мечтания Хлебореза своими нравоучительными речами о правильном устройстве современного демократического общества.

– У дворянина в деревне был большой дом-усадьба, который прежде всего символизировавший власть, (похожий на нашу харчевню), – продолжал рассуждать в другой раз шеф-повар.

Он вальяжно прохаживался по дворику особняка перед Хлеборезом вяло подметающим веником упавшую листву с деревьев и вещал как лицейский учитель Аристотель.

«Там проводились деревенские народные собрания по особым случаям, организовывались праздники для всех детей в деревне и всевозможные престольные гульбища. Крестьяне знали, что барский дом это и их дом в том числе для празднеств и торжественных случаев. И чтобы не случилось, они всегда могут прийти к барину, и получить защиту и поддержку от произвола приказчиков, попов, полицейских. Потом появились клубы с кино и танцами, с играми и самодеятельными коллективами. Но это была уже пародия на барский дом, и они быстро превратилась в центры по распитию спиртных напитков и драк. Никто не защищал работников, а коммунисты сами третировали крестьян. А раз у работника не стало барина значит, и не на кого усердно работать, всё равно приедут из центра и всё заберут якобы на «народный стол». Но что интересно, как сейчас стали решать вопрос, кому что принадлежит, современные города». – Продолжал рассуждать шеф-повар, уже раскачиваясь в кресле-качалке на веранде ни к кому особо не обращаясь.

«Городские олигархи, совместно с властями, строят центры досуга в гипермаркетах, с прогулочными и развлекательными зонами, где всем и всё можно купить, от бриллиантов до пирожка с капустой. Обыватели прогуливаются по многочисленным красивым залам едят, покупают всевозможные безделушки, или просто рассматривают их из-за дороговизны, но каждый в душе верит, что он когда-нибудь купит ту или иную дорогую вещь, раз она выставлена к продаже для всех, и бедных и богатых. Современным простолюдинам кажется, что они почти на ровне с богатыми, как когда-то в барском доме, хоть изредка приобщаются ко всей роскоши и великолепию выставленному на продажу, как к всенародному. И хоть простой обыватель никогда не сможет купить себе дорогие украшения, часы и прочие недоступные аксессуары он, прохаживаясь мимо дорогих бутиков убеждают себя в теоретической покупательной способности, и мысленно приравнивает себя к богатым, которые ходит по залам вместе с ними. «Когда-нибудь и я куплю, просто у меня сейчас денег нет, а потом куплю…», – рассуждает праздно шатающийся по залам простой работяга, придирчиво разглядывая на витринах недоступные дорогие вещи. И это его успокаивает и виртуально ставит на одну доску с барином, и ему хочется ещё усерднее работать, чтобы начальник заметил его старания и заплатил ему не скупясь. Внешнее богатство должно быть доступно для всех жителей, пусть иллюзорно, но всех, живущих рядом с ним, в деревне – деревенское богатство, в городе – городское. Эта тенденция создавать иллюзию внешнего всеобщего благополучия, равенства и братства, в богатых городах, уже иногда сказывается с отрицательной стороны. Некоторые бедные слои населения понимая, что никогда им не сравняться с богачями, по определению, стали всё чаще совершать групповые набеги на дорогие бутики и беспощадно грабить их, внутренне убеждая себя, что все эти роскошные безделушки принадлежат и им по праву. «Все люди равны и братья!», как американские негры в неблагополучных штатах».

– Я с Вами полностью согласен мой господин! Всё на этом свете принадлежит человечеству! – Восторженно поддерживал его Хлеборез.

– Понимаешь Хлеборез, всякий человек рождён быть богом, но не каждый это правильно понимает и трактует соразмерно своему развитию, умственному и физическому.

– Как это?

«Когда человек маленький его все учат быть первым, в учёбе, в спорте, но не всем это удаётся и тогда ребёнок сам придумывает себе, где он может быть первым (то есть богом): в еде, в крике, в сквернословии, в обмане, и так далее. Почему маленькие дети любят слушать или смотреть одни и те же сказки по многу раз? Потому что ребёнок уже знает, что будет дальше и как бы сам участвует и руководит, (как ему кажется) действом и подсказывает героям сказки дальнейший ход, уподобляясь богу. Это детям нравиться, предвидеть события и решать кто должен жить счастливо, а кто должен умереть в нищете. И даже став взрослыми люди любят многократно просматривать одни и те же полюбившиеся фильмы. В эти минуты, подсознательно, чувствуют себя богами, говоря себе, что произойдёт дальше. Все стремятся быть первыми, то есть творцами как боги. И даже немощный старик, как в рассказе писателя Ивана Бунина «Мухи», три года лежит на нарах в избе обездвиженный, но и он тоже хочет быть первым для родственников, и когда те вечером возвращаются с поля и хвастаются калеке сколько много накосили и собрали снопов пшеницы, то немощный старик с гордостью показывает им кучку мух которых он убил за день на полатях со словами: «А вы столько убить сможете?». Рассказчик, вернувшись с дальнего путешествия на вопросы земляков, «Славно за морем иль худо?», сочиняет небывалые приключения и чудесные видения чувствуя себя в этот момент богом. Он как бы сам строит прекрасный мир своими словами, как Всевышний. И даже простой солдат, убивая на войне противника уподобляется богу, решая сам, кто должен умереть, а кто жить». – Пафасно заканчивает свой нравоучительный монолог Барин и строго смотрит на Хлебореза, как на бездельника.

Лёва тоже так считал, что всё принадлежит народу, но по причине своей физической слабости не решался открыто грабить магазины, а предпочитал обворовывать барина исподтишка и попутно клянчить у него деньги улучив минуту, когда у Барина, бывало, хорошее настроение. Но и этого Лёве стало недоставать, он мечтал о славе, которая к нему придёт неизвестно откуда и неизвестно за что, так как никаких даже маломальских способностей у него отродясь не было. Но это не смущало его. Лёва считал, что он достигнет славы и всенародного признания «по любому», надо только убедить окружающих в своем несуществующем каком-нибудь таланте. Ведь простой народ, по определению, всегда такой доверчивый.

И как-то весной, накопив на фишки-бонусы от Барина и прихватив из его шкатулки в комоде не мало расходных денег, Лёва подался в город за славой. В городе у него сразу же нашлись друзья собутыльники и он пил с ними и гулял по ночным клубам пока не кончились деньги. Друзья-собутыльники сразу же растворились неизвестно куда, а Лёву выгнал хозяин из частной квартиры за неуплату. Оставшись без копейки в кармане, Хлеборез побоялся возвращаться в часть, из-за воровства денег у шеф-повара, и решил добираться домой в родной город на попутках.

Между тем его земляки-приятели храбро сражались с вражескими формированиями, нисколько не заботясь о том в каком статусе они пребывают, уничтожали неприятельские силы и неустанно продвигались вперёд, освобождая деревню за деревней, высотку за высоткой. За год войны их руки сами автоматически научились стрелять без промаха в цель, их тела сами интуитивно научились уклонятся от вражеских пуль и осколков, а их глаза научились смотреть прямо в лицо смерти без страха.

И вот сейчас они сидели в блиндаже вместе с другими бойцами и ждали рассвета, чтобы опять идти вперёд на окопы противника. По батальону поползли слухи, что война скоро прекратится и у всех было приподнятое настроение как перед дембелем.

Старший группы разведки боем Сергей, с позывным «Серый», чтобы скоротать время, предложил бойцам находящимся в блиндаже рассказать поучительную притчу о приходящих, и проходящих ценностях, и кумирах в этом быстро меняющемся мире и получив от сослуживцев одобрительную поддержку приступил к повествованию своей истории:

– Ну тогда слушайте. Притчу я назову просто, «Скатерть».

Определённо надо найти где-то скатерть, решил как-то я весной. Хорошую добротную белую скатерть, и чтобы обязательно с бахромой, и чтобы свисала кистями по углам. Ткань должна быть плотной с рубчиком, льняной, или лучше из конопли, как в старину. Таких скатертей сейчас нигде не продают, но надо поискать где-нибудь по сёлам в дальних районах.

Может быть где-то в глухой деревушке или в заброшенном хуторе, на чердаке, среди ненужного хлама, и лежит она за печной трубой, аккуратно сложенная и завёрнутая в газету бережливой хозяйкой. Самих хозяев хутора давно уже нет, они умерли по старости и их косточки покоятся на ближайшем погосте. А дом и подворье по-прежнему стоят с распахнутыми дверями и заколоченными ставнями окон, не раз разграбленные лихими людьми и невостребованные никем за ненадобностью. Крыша у дома прохудилась, потолочное перекрытие прогнило, и на чердак никто не рискнул залазить из опасения провалиться, вот скатерть и сохранилась, спокойно лежит там за трубой, никем не увиденная. Только где этот хутор находиться? Вот проблема!

Можно, конечно, разместить объявление в интернете, куплю мол скатерть старинную с бахромой, но не честные на руку продавцы начнут забрасывать меня предложениями с требованием стопроцентной предоплаты, а после перечисления им хотя бы половины от желаемого, потеряются в бесконечных сетях сотовой связи.

Нет, этот вариант не подходит.

Можно нанять человека смышлёного и расторопного, способного за небольшой аванс пуститься на поиски требуемой скатерти. Но где гарантия что он её найдёт? А если и найдёт, то ту-ли которая мне нужна?

Нет, доверять постороннему человеку такое ответственное дело нельзя. Это будет пустая трата денег и времени.

Что же делать? Эта скатерть мне уже сниться по ночам, я во сне ощущаю её грубоватую шероховатую нежность при поглаживании, ни с чем несравнимые тонкие запахи исходящие от неё: после последней стирки хозяйственным мылом, горький запах полыни проложенной между складками от моли, тонкой зеленоватой плесени окутавшею газетную обёртку, и запах застарелой обуви неизвестно откуда взявшейся, напоминающий запах тлеющей самокрутки из растёртых листьев конопли.

Во сне я аккуратно раскладываю её на столе, тщательно растираю ладонями слежавшиеся изгибы, прыскаю на неё водой изо рта и опять растираю, чтобы она приняла правильную форму.

Скатерть уже не совсем белая, за долгие годы лежания на чердаке, она приобрела местами сероватый оттенок, что вызывает разочарование и я отхожу от стола. Но немного успокоившись решаю, что после химчистки она опять приобретёт благородную белизну, я опять возвращаюсь к раскинутой скатерти и любуюсь на неё, лаская взглядом.

Да, такая скатерть мне нужна всегда, я её буду брать с собой в путешествия. Это будет и дорожная скатерть, которую я буду стелить на траве у дороги, во время коротких остановок для отдыха, раскладывать на ней нарезанный белый хлеб, пахучий сыр, зелёные овощи и кувшин с молоком, купленным по пути у крестьянки. Я буду неспеша всё это есть полулёжа на скатерти, на зависть проезжающим мимо меня людям. Планировать сейчас путешествия нет смысла, не имея в собственности хорошей скатерти. Не даром говорят: «Скатертью дорога», люди раньше понимали, что скатерть – это сакральная вещь, и без неё не отправлялись в долгий путь. «Скатерть самобранка» всегда должна быть под рукой у путешественника, на ней он будет трапезничать, проголодавшись, и отдыхать от дорожной усталости.

Всё, решено, как только потеплеет, и в полях сойдёт снег, поеду по деревням. Хотя чего ждать, завтра же и поеду, на дорогах снег уже растаял, авось нигде не застряну и не занесёт в кювет на скользком повороте. А ночевать буду проситься у деревенских крестьян, в машине будет ещё холодно, наверное.

На следующий день, заправив в машину полный бак бензина я двинулся на поиски столь необходимой мне вещи. Ночным морозцем лужи на дороге прихватило и приходилось ехать с осторожностью, но ближе к обеду лёд растаял и шоссейное полотно радостно заблестело под лучами весеннего солнца, предвещая мне удачную поездку. После трёх часов беспрерывной езды я остановился перекусить в придорожном кафе, и отобедал без всякого аппетита, всё время думая, где и у кого мне спрашивать про скатерть. Ничего конкретно не решив я неспеша поехал дальше, поглядывая по сторонам, чтобы не проскочить какую-нибудь незаметную деревушку. Большие сёла я проезжал намеренно, не останавливаясь справедливо считая, что там найти и купить старинную хорошую скатерть будет невозможно по причине её отсутствия у современных фермеров.

Ближе к вечеру я доехал до какой-то полузаброшенной деревушки со странным названием «Комок». Штук десять живых домов стояли только вдоль дороги, а остальные издалека зияли разбитыми окнами и настежь распахнутыми входными дверьми.

Я решил здесь остановиться переночевать и поспрашивать местных жителей о скатерти. Возле одного из домов у распахнутой калитки стояла маленькая толстая женщина в грязно-зелёной потрёпанной телогрейке и цветастом красном платке, небрежно перехваченном под подбородком, и быстро лузгала семечки сосредоточено, глядя перед собой. Я остановился прямо перед ней и выйдя из машины спросил:

– Здравствуйте уважаемая. Где тот у вас можно переночевать одинокому путнику?

– А я почём знаю. Гостиниц у нас нет, – ответила тётка, равнодушно продолжая ловко сплёвывать шелуху себе под ноги.

– А у Вас нельзя остановиться на одну ночь, уважаемая?

– Нет, нельзя. У меня места нет, – безапелляционно обрезала та мою слабую попытку.

– Я Вам заплачу, – заинтересовал я её и достал из кармана денежную купюру небольшого достоинства.

Тётка перестала плеваться, посмотрела на банкноту и сменив тон на пригласительный, сказала:

– У меня и кровати-то нет. Сама сплю на топчане. Разве что на полу тебя положить?

– Я не прихотливый, могу переночевать и на полу.

– Ну что ж, проходи коли так, – согласилась хозяйка и повернувшись пошла к крыльцу дома через грязный двор по настеленным доскам.

Я поспешно бросился за ней, пока она не передумала. Но сразу за калиткой на меня бросилась громадная лохматая псина, громко лая, до этого молчавшая чтобы не выдавать своего присутствия. Я в страхе остановился, выставив вперёд руки. Кобелина почти добежал до меня и рванув гремящую цепь, за которую был привязан, стал хрипеть лязгая страшными клыками, пытаясь до меня дотянуться.

– Иди не бойся. Он не достанет до тебя, – крикнула мне хозяйка, не оборачиваясь и скрылась за дверью.

Я побежал следом, слыша за спиной злобный хриплый лай и звон цепи. «Хотя бы не порвалась», – с замиранием сердца подумал я, но всё обошлось. Я заскочил в дом и плотно закрыл за собой входную дверь. Кабель некоторое время полаял, расстроено бегая по двору, гремя цепью, помочился на крыльцо задрав заднюю лапу и заполз в собачью будку, к которой был привязан.

Хозяйка тем временем, скинув платок с головы на плечи, достала с кухонного стола эмалированную чашку для еды, открыла кастрюльку, стоящую на печи, пальцами наложила из неё в чашку несколько варёных картофелин и поставила на стол, затем достала вторую такую же чашку также наложила в неё пальцами картошки из кастрюльки и то же поставила на стол. Затем налила из стеклянной банки молока в две кружки, бросила на стол две ложки, и сама уселась не раздеваясь.

– Садись, что стоишь. Перекусим перед сном, – и не дожидаясь гостя, плеснула молока в свою чашку принялась растирать в ней ложкой варёную картошку превращая в кашицу, и поедая её причмокивая беззубым ртом закусывая кусочками чёрного хлеба, который стопкой лежал на столе в плетёной вазе.

Я подивился простоте еды, но так как у меня с собой ничего не было, сел с ней за стол и принялся трапезничать, откусывая по очереди картофелину, хлеб и запивая молоком из кружки.

Насытившись, хозяйка тщательно вытерла свою чашку от остатков пищи кусочком хлеба, затолкала его рот, смахнула со стола рукой крошки на пол, и поставила чашку на место в тумбочку стола.

– Чая не будет, неча электричество жечь. Водички колодезной попьёшь из ведра, в прихожей стоит.

Затем она сняла ажурную накидку с экрана телевизора, включила его и посмотрев некоторое время на шипящие полосы, выключила, посчитав наверное, что развлекательная программа для незваного гостя окончена, и опять грузно усевшись за стол молча уставилась на меня.

Я быстренько доел пресную картошку, запил её молоком и не зная, что дальше делать с пустой чашкой, отодвинул слегка от себя. Не мыть же её кусочком хлеба, в конце концов, как это сделала хозяйка. Она неодобрительно покосилась на чашку взяла её со стола и не вставая швырнула в столовую тумбу с посудой.

– Ну рассказывай мил человек, каким ветром тебя к нам занесло. Лиха пытаешь, или горе мыкаешь?

– Не то и не другое, уважаемая. Простите не знаю, как Вас звать.

– Степанидой меня люди кличут.

– А по батюшке?

– Просто Степанидой, – отмахнулась она досадливо рукой.

– Я, хозяюшка, скатерть ищу, – обратился я к ней не решившись назвать просто по имени. – Старинную добротную скатерть, и чтобы непременно белую и с бахромой. Не подскажете, где её можно взять?

– Ну такую вещь ты здесь навряд ли найдёшь, – нисколько не удивившись странному вопросу ответила Степанида. – А вот там, за двумя холмами, есть хутор старообрядца Артемия, спроси у него, может что и подскажет, – и махнула рукой в сторону окна, выходящего на восток.

– А далеко до него?

– Да нет, до обеда управишься, – обнадёжила она.

Помолчали и чтобы прервать неловкое молчание, и поддержать как-то разговор, я спросил у Степаниды:

– А Вы что совсем одна тут живёте?

– Ну почему одна. Коза у меня в сарае живёт, Зорька. Я её каждый день пастись вожу. Пёс Дружок в будке живёт. Так что скучать не приходиться.

Опять помолчали. На этот раз молчание прервала хозяйка.

– Ну что ж поговорили, пора и спать укладываться. Возьми там в прихожей тулуп на вешалке висит, и постели здесь на полу у печки. Тебе теплее будет. А я пойду в свою спаленку лягу на топчан. Денежку, обещанную на столе, оставишь. Свет выключишь, когда уляжешься.

С этими словами Степанида грузно встала из-за стола, прошла раскачиваясь как утка в боковую маленькую комнатку и задёрнула за собой полотняную тёмную шторку, заменяющую ей дверь в спальню. На этой чёрной занавеске, замызганной по краям, были когда-то старательно вышиты три больших цветка мака на длинных кривых зелёных стеблях с причудливо изогнутыми листьями. Один цветок был ещё в зелёном бутоне и стыдливо выглядывал нежно розовыми кончиками, второй, уже полностью раскрывшийся во всей своей красе ало красный с чёрненьким едва заметными точками посредине, а третий тёмно-бордовый с коряво завёрнутыми и частью отпавшими лепестками, оголившими грязно-зелёную маковую корончатую коробочку, напоминающий чем-то хозяйку дома.

Я взял с вешалки старый вонючий тулуп, бросил его на пол и долго укладывался на нём, не находя удобного положения, и только подложив под голову пару поленьев начал засыпать. Но какой-то шорох за печкой не давал мне это сделать. Я посмотрел в ту сторону и увидел большую серую толстую крысу, которая так же с любопытством смотрела на меня своими бусинками глаз. Я пошевелился и она поняв, что пища не для неё не спеша побежала, переваливаясь с боку на бок как хозяйка дома, в прихожую где принялась рыться и шуршать в ведре с мусором ища что-нибудь съестное. Под этот шорох я наконец заснул.

Проснулся я от зычных криков на улице, и щёлканье кнута, видимо пастух гнал коров пастись. В доме было холодно, печка остыла, а Степанида видимо ушла свою козу пасти. Я попил воды из ведра и осторожно выглянул во двор. У будки на цепи сидел вчерашний псина и внимательно наблюдал за дверью, видимо с нетерпением ожидал моего выхода, периодически поскуливая в надежде на реванш. Я приготовился в прихожей, застегнулся на все пуговицы и рванув дверь на себя по�