Птичка

Миша Смертина

ПТИЧКА. Книга первая-Недолюбленная (Трилогия)

Семейный роман

Тел:89026850741

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДЕТСТВО

Я и мои мечты

Сколько себя помню, всю жизнь мечтала о вечной дружбе и бесконечной любви. Или, может, о любви на века и дружбе, что не знает границ? Грустно осознавать, что ни той, ни другой в жизни не было. А если и было, то быстро сплыло. Не настоящее, проходящее, боль оставляющее. Ну, ладно, не всё так и грустно было. Зато получила опыт и здоровый цинизм.

Я представляла своего единственного мужчину – военного, старше меня на… побольше. Мы бы поженились, и я, верная и преданная жена, следовала бы за ним по гарнизонам, рожая детей. В один день мы должны умереть, держась за руки…

А подружку я хотела «воинственную амазонку», которая если что-костьми ляжет, зубами загрызёт кого надо и не надо. Это в крайних случаях, а в не крайних-просто преданная девочка. Ну, и я соответственно, не хуже! Желание этой преданности сидело в глубине души всегда. Каждую девочку на своем пути я представляла в роли верной подруги, а в каждом мальчике искала будущего мужа, мечтая о нашей совместной жизни. Может, стоило бы проще относиться к встречам, чтобы не лечить потом больные раны? Но я, с открытым сердцем, стремилась к любви и дружбе, желая создать что-то настоящее…

Я пришла в этот мир, будучи единственным ребёнком в простой семье. Мои родители не взяли на себя бремя воспитания, передав эту важную задачу бабушке и дедушке по материнской линии. Как это случилось – остаётся загадкой. Я была крохой, когда бабушка, объявила (не удивлюсь, что по радио), что они смогут вырастить меня, как родную дочь; дед поддержал её. Мать моя казалась им непутевой, а к отцу у них были вообще свои счёты. Порой мне казалось, что они его не выносили на дух. Всё это, возможно, укрыто в прошлом, в дне свадьбы моих родителей, о которой не осталось ни единой фотографии… Ни одной… Как можно это понять? И даже ближайшие родственники не сохранили никаких свидетельств. Мои расспросы об этом оставили всех в молчании, как солдат в засаде. Лишь тётя Аля, отцова сестра обмолвилась, что гуляли три дня, причём некоторые вовсе не расходились, спя на праздничных столах. Где же доказательства? Где фотографии, запечатлевшие этот пикантный момент? И всё же, несмотря на туманную память, мама бережно хранит своё скромное свадебное платье, в которое я с радостью примеряюсь в минуты грусти…А вот тётя Аня, дедова сестра, как-то обмолвилась, что всё было фарсом…

После свадьбы родителей появилась я. Моё рождение тоже из разряда неординарных событий в семье. Родилась в деревенской избе! Блестящее начало, моего земного пути, не так ли? Есть чем удивить при рассказе о себе, вот вам товарищи, никак у всех, горжусь! Акушером был мой дед Дима, который блестяще справился со своей задачей и даже спеленал меня с умением.

…Мама была в полном шоке от столь внезапного моего появления и потеряла сознание, умыла руки, так сказать, а потом умывала руки довольно часто…

Ещё раз мама испытала шок, когда впервые увидела меня в больнице. Дочь была страшна! Ма долго вглядывалась в моё смуглое личико! В тот момент у неё промелькнула мысль, что я могла оказаться не её дочерью. Перепутали!

– Она, что от негра родилась?!

Медсестра уверила маму, что я – родная ей, и объяснила, что подобное случается. Я, конечно, не помню того великолепного момента, но искренне бы хотела увидеть его своими глазами. Однако, даже в эти первые мгновения столь необычной радости, молоко у мамы пропало. Она и обрадовалась, что лишний раз ко мне не прикоснётся, но со строгими медсёстрами это не прошло, поэтому грудь разработали до бесценных капель, которые кормили меня первые дни.

Чёрный, тощий скелет – это я! Весу всего на два килограмма. Отец, забирая нас из роддома, тоже не скрывал своего недовольства и, взглянув на меня, сразу спросил у мамы, в кого я такая, ведь в его роду не было ни смуглых, ни черноволосых. Мамина семья, напротив, не отрицала брюнетов, но смуглыми не хвастали, помня о краснолицых предках – с румянцем во всё лицо, как мой дед Миша и бабушка Лиза, его крепкая, ладная жена. Дискуссии утихли, когда моя кожа побелела, а с годами становилась всё светлее, за что бабушка ласково звала меня «бледной поганкой». Мои волосы, к сожалению, не посветлели, блондинкой я не стала, но и брюнеткой не осталась. Русоволосая, сероглазая, обычная…

Отец привёз нас из больницы в дедов дом и тем же ходом уехал в свою деревню. Начиналась самая горячая пора – уборочная, заготовка кормов, подготовка к зимне – стойловому периоду, ведь отец работал в колхозе. Дел было невпроворот, и времени на меня не оставалось. Это, несомненно, злило моих бабушку и деда, особенно из-за того, что внучка до сих пор оставалась без имени.

…Прошёл месяц с момента моего рождения, а в загсе меня так и не оформили. Рассматривались варианты: Света, Лена, Таня. Однако имя Таня сразу отверг дед, которому оно не нравилось. «В моём доме двух Тань не будет!» – заявил он маме. Дело в том, что с нами проживала его свекровь, то есть моя прабабушка, что добавляло напряжения. В итоге выбрали между Светой и Леной, но мама колебалась. В самый напряжённый момент, когда терпение бабушки и деда иссякало, отец вернулся и объявил, что я буду Ладой. Возражение были сразу, но тут отец не побоялся вступить в спор с бабушкой и дедом и имя мне отстоял, на этом его родительская миссия и исполнилась…. Свидетельство о рождении получили 29 сентября в день рождение деда. Были семейные посиделки.

Дед Миша – любовь навсегда!

Мы с дедом Мишей были неразлучны, и каждую минуту, как рабочую, так и домашнюю, он проводил со мной. Вместе мы катались по округе на его красном запорожце, а его магазины стали моими вторыми домами, ведь дед работал товароведом в райпо, сопровождал товары до места назначения.

Дома мы читали газеты, слушали радионовости и делали утреннюю зарядку. Я с интересом наблюдала, как он варит завариху для свиньи в печке-прачке на улице. Животинка жила во хлеве с восьмью курицами и двумя петухами. Я всегда проверяла гнёзда и с нетерпением ждала, когда мне приготовят яичницу из свежих яиц.

Особенно мне нравились выходные, когда мы ездили в церковь в соседнее село. Бабушка молилась и исповедовалась, приобщая и меня. Дед редко заходил в храм, предпочитая подождать на улице или отлучиться в магазины. Я же сидела на скамейке, скучая, не зная, как молиться, не понимая слов певчих, теряясь в свете множества свечей. Я целовала тёплое стекло икон, ставила свечку, иногда шепча: "Господи, помоги!" В чем – не знала, но верила, что Он всё видит и слышит.

В храме, возведённом в честь иконы Казанской Божьей матери, куда мы ездили на воскресную службу, меня тайком крестили, когда я ещё была совсем крохой. Дедушка с бабушкой тихонько свозили меня в церковь на таинство, пряча от чужих глаз. В те годы политика партии не одобряла эти религиозные экспансии. А ещё ранее храмы разрушались, иконы ломались, а святотатства были делом обыденным. Наш главный храм в посёлке, величественный Троицкий, не пощадили – его снесли до фундамента. Смельчаки, сбрасывали кресты с куполов и сжигали святыни. Иконы использовали, как разделочные доски, на них резали мясо, тут же варили похлёбку. И, казалось, ничто не могло их остановить в этом адском безумстве…

Однако Казанский храм, словно форт, выстоял – его двери не закрывались даже тогда, когда богослужения проводились на паперти. С приходом перестройки люди снова начали смело посещать церкви, и храм в честь иконы Казанской Божьей Матери стал местом паломничества. С бабушкой и дедом мы ездили в это село не только ради веры, но, и чтобы навещать бедных родственников. Бедными, это их дед, называл, потому что жили люди очень скромно. Старушка Раиса, потерявшая супруга, выглядела жалко, её большие глаза говорили о вечной скорби. Я думала, что она плакала каждую ночь, проклиная свою судьбу, а глубокие тени под глазами вызывали во мне детское сочувствие.

Деревня называлась Мелеханы, где доживала одинокая Раиса. Улица, заросшая травой, вмещала лишь несколько домов. Как она приходилась нам родней, я так и не узнала, но уверена, что это через бабушку. Дед, порой с язвительной ноткой, упоминал о Раисе в разговорах, словно намекал бабушке на то, что ее родственники нищие, а он – благодетель, снабжающий их провизией. Эта язвительность была чем-то иным, о чем знали только они вдвоем.

Раиса никогда не угощала нас, да и в дом не звала. Постоим рядом с домом, поболтаем, бабушка подаст продукты в корзине – и уедем. А вот к нам Раиса наведывалась часто: бабушка кормила её, поила и спать ложила. Помню, как они сидели за прядением шерсти, вспоминая родню. О, как жаль, что я ничего из тех разговоров не запомнила!

Казанское село было моим любимым местом для отдыха. Дорога туда и обратно занимала уйму времени – чем длиннее путь, тем лучше. Я обожала длинные поездки, наблюдая за бескрайними полями и пастбищами в окно машины. Бабушка радостно подбадривала: «Смотри, мумки!» Я повторяла: – Мумки! -льнула к стеклу, пыталась сосчитать коров или разглядеть пастуха. Думала, вдруг отец. Да, отец пастушил и видела я его редко. Да и бабушка с дедом его в гости не ждали, я чувствовала эту скрытую неприязнь к моему родителю. Почему они так к нему относились было для меня не ясно. И почему-то я никогда не решалась спросить об этом.

Мы жили с мамой в дедовом доме, а отец оставался в деревне у своих. Эта разлука не вызывала у меня грусти, ведь я получала достаточно любви и поддержки, и не ощущала недостатка в отцовских чувствах. Дедушка заменял мне отца, даря тепло и заботу.

Лишь позже, когда я ступила на порог школы, меня душило беспокойство из-за своей семейной ситуации. Постепенно я осознала, что моя жизнь кардинально расходится с жизнью моих сверстников. Ужасная мысль о том, что многие воспринимают меня как сироту при живых родителях, приносила мне немалые страдания и горечь. Я ощущала себя неуютно и с тревожным волнением ждала вопросов: «Почему ты не живёшь с родителями?». Каждая беседа обостряла ту внутреннюю рану, которая, казалось, никогда не заживёт. Я стремилась скрыть свою боль, маскируя её под улыбкой, но в глубине души росло чувство одиночества и непринятия. Смятение становилось моим неизменным спутником, окрашивая серые будни отсутствием гармонии. Как сложно было провести границу между своим настоящим «я» и образом, который я пыталась вытянуть на поверхность, в надежде, что мне станет легче.

Но это были лишь будущие заботы; в ту пору меня не терзали мысли о своем происхождении. Я наслаждалась каждым мгновением, проведённым с мамой, дедом и бабушкой и больше мне никто не был нужен.

Порой мне приходилось слышать недовольство моих бабушки и деда по поводу выбора моей матери – моего отца, который, не был достоин её. А больше всего он был недостоин жить в нашей семье. Подробности их споров оставались в тени, не обретая ясности. Мама рассказывала, что отец всё же жил какое-то время в дедовом доме, но мирья не хватило ни с той, ни с другой стороны и отцу пришлось уехать в деревню.

Когда мне было пять лет, мой дед добился для мамы квартиры, чтобы нас расселить. Тогда же мой отец попытался воссоздать семью, но его желание в момент отбила язвительная Лизавета, моя бабушка. С сарказмом обрушила на незваного зятя слова, словно острыми ножами:

– А не пора ли тебе вернуться в свою деревню? На скотном дворе тебе место! – шипела она, когда пришла проведать нас.-Хорошо устроился на всём готовеньком! Палец о палец не ударил, а жить пришёл! Весь ремонт мы с дедом делали!

Первый раз отец не воспринял её всерьёз, решив, что тёща шутит, даже налил ей чаю, объясняя, что совершенно не знал, что нужна была помощь.

– Чаще надо интересоваться женой и дочкой, чтобы знать, в чём они нуждаются! -не унималась Лизавета

И бабушка не смирилась с ситуацией. В очередной раз, увидев отца в квартире, её терпение лопнуло. Схватив меня под мышку, она решительно заявила родителям:

– Я забираю Ладку, пока вы здесь возюкаетесь! У нас с дедом есть время, а твои ночные смены… кому ты её оставишь? Не ему же! Нечего дёргать ребёнка, ей скоро в школу!

После того, как меня забрала бабушка, отец не задержался с мамой и вскоре снова уехал в свою деревню. Мама осталась одна и всегда заглядывала к родителям, чтобы повидать меня, а затем возвращалась в свою квартиру. Порой я шла с ней и оставалась на ночь, но потом снова возвращалась к бабушке и деду.

В дедовом доме жила моя прабабушка Таня, мама бабушки Лизы, с которой мне особенно нравилось играть в прятки. Я забиралась к Тане на кровать, поскольку она была парализована и могла лишь сидеть или лежать, пряталась за её спину, а она, стуча ложкой по русской печке, стоящей прямо рядом с её постелью, изображала, как отправляется по соседским домам на поиски правнучки.

«Эй, есть кто дома? – звала она, – Ладка, к вам не приходила? Открывайте!» И тут же, сменив голос, себе и отвечала: «Нет у нас вашей Ладки!» – а я тихо хихикала за её спиной.

«А где она?» – с интересом спрашивала прабабушка у воображаемых соседей, а я лишь снова потихоньку смеясь, прислушивалась к монологам старушки:

«По чём мы знаем, где ваша внучка! У других спросите, идите к Колбиным!»

Так прабабушка «гуляла» по всем соседям нашей улицы, затем «отправлялась» в города к родственникам, без усталости разыскивая меня- беглянку. Мы «путешествовали» так, пока мне не становилось скучно или я не засыпала, и тогда она тихонечко ложилась рядом.

Ещё прабабушка Таня искренне пугалась жука, который «жил на моей правой ягодице». Когда я садилась на горшок, чтобы справить свои дела, она некошно орала на весь дом:

–Жук! Жук ползёт! Бейте жука! У Ладки, жук!

На её вопли мчалась Лиза, вертя меня, как куклу, в отчаянной попытке выявить, где скрывается это насекомое. Странно, но вместо страха я находила в этой неразберихе веселье, когда бабушка, щепетильно осматривая меня, искав пришельца.

– Да где хоть ты углядела этого жука? – злилась Лиза, натягивая мне штаны, но разговаривая с Таней

– Да вон на жопе чернеет – тыкала пальцем Таня в меня.

– Да это родинка, дура! Всполошила меня тоже, бегу, как угорелая! – кричала Лиза, облегчённо вздохнув и легонько хлопнув меня по попе:

– Пятно родимое такое, особенность такая у неё!

– Родимое пятно? – удивлялась Таня и немного помолчав добавляла: ну, счастливая значит…Родинок то много у неё, а это к счастью…А тут ещё такое огромное…

– Дай-то Бог! -заключала Лиза и уходила по своим делам, а я оставалась с Таней расспрашивая об этом счастье.

– Когда оно будет?

– Вырастешь и будет…

– А сколько мне лет будет? И почему оно не сейчас?

– Сейчас ты и так счастливая! Живёшь, не тужишь, все тебя любят и о тебе заботятся…А когда человек вырастает, он сам о себе заботится и это не всегда легко…

– Отец обо мне не заботится

– Ну, это ты не знаешь…Он может заботится и издалека

– Это как?

– Думает о тебе, желает мысленно всяких благ, молится…

– Разве он может молиться? Я думала, что молятся только женщины

– Мужская молитва она особенная…Мужчины ближе к Богу, ведь созданы по Его образу и подобию

– А почему тогда в храмах их почти нет?

– Ну, это вопрос к ним…

– Дед никогда в храм не заходит даже- стала я размышлять в слух

– Но деду это по работе не положено…Не надо ему, пока он на хороших должностях…Но в душе-то он всё равно Бога чувствует…Рано или поздно всех выводит дорога к храму, вере…

О прабабушке Татьяне мне известно немногое. У неё был муж, Алексей, который сгинул в лагерях, куда его сослали с началом раскулачивания богатых семей. В нашем доме эта тема была под запретом, и о ней не принято было говорить; информация о ней тщательно скрывалась. Лишь изредка у бабушки Лизы вырывалось в адрес деда: "Это ты виноват в том, что так произошло… Ты и твой Емеля." Тогда дед, ещё мальчонкой, помогал отцу в этом жестоком деле, раскулачивая зажиточных крестьян по деревням, в то время как Лиза происходила из состоятельной семьи. Как же она пошла за деда после такого -уму непостижимо! Но была война и стерпится слюбится про моих бабушку и деда, видимо

Прабабушка Таня умерла в августе, когда солнечные дни плавно уступали место осеннему дуновению. В моей памяти навсегда остался её гроб, где она лежала в коричневом платке, с кремовой кожей и закрытыми глазами. Она не походила на покойницу; один её глаз, слегка приоткрытый, словно ждал, чтобы его заметили. Ей положили пятаки на очи, но левый глаз не желал смыкаться на века.

– Бабка-то у вас выглядывает кого-то! – шептала соседка Валька Рыбакова, пришедшая прощаться с покойницей. – Поди, заберёт кого с собой… Это же была древняя примета: неприкрытые глаза покойников предвещали скорую утрату в семье. И действительно, прабабушка забрала с собой двух дальних родственников, ушедших из жизни в течение месяца после её смерти. Но, поскольку умершие были не близкими, наша семья пережила эту утрату спокойно, только подивились все, что приметы срабатывают.

Таня оставила за собой едва ощутимый след воспоминаний. Её отсутствие меня не расстроило, как и всех домочадцев. Не помню, чтобы кто-то ревел хотя бы у гроба…Татьяна ушла, словно её и не было в нашей семье-тихо и мирно… Я почувствовала потерю как легкий холодок, пронизывающий воздух. Каждое утро я вспоминала о ней, перебирала её вещи, в основном это были платки на голову разных рисунков и материй-тёплые зимние и лёгкие летние и думала, как ей живётся в другом мире. Ведь я знала, что люди попадают либо в рай, либо в ад и это тоже мне рассказывала прабабушка Татьяна.

Семья Туаевых

Очень я любила мамину старшую сестру, которая жила в Тюмени. Её дети, мои двоюродные братья, были старше меня на десять лет, и потому встречи с ними в доме деда остались в памяти слишком смутными. Зато тётя Аля с мужем часто приезжали, радуя меня роскошными платьями, привезёнными из города – они явно были куда интереснее тех, что можно было найти в нашем универмаге, единственном на всю округу.

Тётушка делилась со мной своими мечтами, причитая: «Как я хочу дочку, почему не родилась у меня дочь?»

–Ну, может и будет – отвечала я, но она лишь горько улыбалась в ответ.

У моей тёти участь не завидная: она ушла из жизни слишком рано, когда мне исполнилось двенадцать. Рак груди, несмотря на операцию, не оставил ей шансов. Бабушка рассказывала, что метастазы остались и разошлись по всему телу… На похороны ездила лишь бабушка, а мне во сне явилась тётя Аля, поведав, что добралась на новое место. Я видела её в комнате с разными сундуками, где хранились ковры и всякое добро и лишь одно тётушку огорчало: муж нашёл другую. Вскоре Рафик снова женился, и связь с ним оборвалась. Старший сын тёти Али и Рафика, Евгений, стал приезжать в дедов дом частенько.

Евгений мне нравился, он был симпатичный и модный парень. От него веяло дорогим парфюмом и женщинами, которых он менял, как перчатки.

Каждый раз брат привозил новых подруг, знакомил их с дедом и ждал одобрения. Сначала дед что-то произносил, затем, осознав непостоянство внука, зарёкся обсуждать подобные темы. Принимал всё как должное. Но бабушка, конечно, не осталась в стороне; она высказала всё, что думала о поступках внука, и после этого тот больше не показывался с женщинами. Позже Женькины визиты прекратились – у него родилась дочь. Некоторое время он изображал преданного семьянина, но этой идиллии не хватило надолго. Он оставил семью и погрузился в одиночную, но безмятежную жизнь.

Свой второй брак Женька оформил лишь тогда, когда я сама вышла замуж. Женькину жену звали Татьяна, и они приезжали в гости уже к нам с мужем… Это было время, когда деда и бабушки не стало.

Мы провели радостную июньскую неделю вместе, купаясь в озерах, гуляя по паркам и посещая баню с дубовыми, да берёзовыми веничками, завершая парилку ледяным пивом. Из грустного – ездили на могилки своих близких

Мы расстались как добрые друзья. Татьяна мне очень нравилась, и я до сих пор с удовольствием общалась с ней, если бы мой братец не разорвал их отношения. Я пыталась заполучить её контакты, но он лишь притворялся, что не понимает моих просьб. В их союзе на свет появился сын Дима, которому сейчас семнадцать лет. Он стал спортсменом, увлечённым футболом. К сожалению, я так и не увидела его вживую, но на фотографиях видела. Похож на Женьку, и Женька им гордится.

Роман – младший брат Женьки, и он также мой двоюродный. Всегда в наш дом его привозила мама, то бишь тётя Аля, которая никогда не отпускала его одного; пока она была жива, он находился под её строгим контролем. Причина заключалась в том, что у мальчика были проблемы с головой, какие именно не знаю, но, судя по всему, серьёзные.

Роман был старше меня на восемь лет, и в памяти остался долговязым, худым, с длинными руками. Темные его волосы обрамляли лицо с влажными, сочными губами, которые он постоянно облизывал, а глазами часто моргал. Бабушка лишь однажды предупредила меня: не связывайся с ним. Как понять её предостережение, она не уточнила, но я усвоила – молчать самое то будет. Да и о чём могла бы говорить с таким дурачком, мне было неясно. Но то, что он дурачок, я не сомневалась уже после одного случая.

Одним летом, когда к нам приехали тюменские гости, бабушка сделала им полог в сенях. Место было проходное в дом. Я как раз шла мимо, когда услышала:

"Ладка!" – и, я не раздумывая, подняла ткань. Передо мной лежал Роман в одних трусах, ухмыляясь, будто произвел грандиозный фурор. Эффект, конечно, был, но совершенно не тот, на который он рассчитывал. Мне стало противно, и я не удержалась от колкости: "Чего уж трусы-то оставил?!"

– Сниму, когда ты позовёшь соседку! Давай, скажи ей, что я её жду!

Соседка Таня, девушка с русой льняной косой, спускавшейся до пояса, жила неподалёку. Наши огороды смыкались зарослями малины. Обычно она собирала ягоды, а Роман, украдкой любил наблюдать за ней. Не хватало ему смелости заговорить с Таней, и тогда пришла ему в голову идея – отправить меня, малолетку, на переговоры. Но чтобы так «вырядиться» в постели! Это было неслыханно – верх непотребства! Объяснить ему, будучи такой юной, я не могла, но интуитивно понимала, что это неправильно. Сказала ему лишь: "Катись ты сам в малинник, увидит тебя бабушка – выходит по спине крапивой или ещё куда!" Роман вскочил, собираясь поймать меня за такую дерзость, но я, испуганная и смеющаяся, быстро вбежала в дом. А Роман так и остался в сенях, соображая, что взрослые его заметят и действительно взбучку получит, и в итоге ретировался в полог. Позже он стал подкарауливать меня и говорить всякие гадости, однако я их не слушала и не запоминала, понимая, что дурачок братец, чего с него взять? … Но внутри Романа зародилась обида, и если в этот приезд ему не удалось ничего сделать, то в следующий раз он непременно собрался мстить.

Когда Роман вновь приехал, я уже не была беззаботным ребёнком, а стремительно превращалась в юную особу. Мне было тринадцать или даже четырнадцати лет. В сердце пробуждались первые чувства к противоположному полу, и я с жадностью погружалась в любовные романы, мечтая о том загадочном принце (желательно военном) на белом коне.

Моя мама выписывала для себя, но и мне читать давала газету "Спид-инфо". Какое же это было увлекательное издание! Вспоминаете? Она была настоящим феноменом и даже вошла в Российскую книгу Рекордов Гиннесса: пять миллионов подписчиков! В ту эпоху, когда секса в СССР было неведомо, а в России он начинал открываться благодаря этому смелому изданию с провокационным названием. "Спид-инфо" явилась своего рода путеводителем для неопытных, позволяя родителям не объяснять отпрыскам, откуда берутся дети, а довериться информативной многотиражке. Бабушка, с её строгими правилами и моралью, оставалась в неведении о моих тайных читательских пристрастиях, но Роман всё изменил.

Когда я отсутствовала дома, он вошёл в святая святых – мою комнату, и знатно там порылся. Нужен был ему компромат на меня, и он нашёл злополучные газеты, которые с тут же показал бабушке. Она взбеленилась от такого разврата, и когда я вернулась, выпорола меня, как сидорову козу, а газеты все сожгла в печи! Ох, я горевала, не столько из-за наказания, сколько из-за уничтоженных газет. Мой горький lament не знал конца, когда в комнату заглянул довольный братик; в его глазах я сразу поняла: бабушка не стала бы шастать в моей комнате без самодовольного наводчика, который стоял передо мной!

«Ну, ладно, – успокоила я себя, – уж я тебе, паршивец несостоятельный, устрою!» Руки у меня чесались вцепиться ему в морду, но я сдержалась, замерев в ожидании удобного момента. И этот момент не заставил себя ждать.

Бабушка положила в холодильник две коробки конфет «Птичье молоко» и строго предупредила всех, что они предназначены для важного дела – подарка доктору-хирургу, к которому дед собирался на консультацию в город.

Каждый день я выуживала по конфете, ведь коробки не были так тщательно запечатаны: всего две липкие полоски на широких сторонах. С узких боков можно было с легкостью приоткрыть, нащупать сладость и вытащить её. Конфеты «Птичье молоко» были моей слабостью, и вскоре я увлеклась этим удовольствием, пока не осталось лишь парочка штук. Вторая коробка вскоре также оказалась под моим влиянием, но в ней я не успела много выудить – конфеты вскоре понадобились.

Когда бабушка извлекла коробку из холодильника, то ужаснулась: одна из них была пуста. Она впала в ярость, металась у холодильника, как фурия, выпуская поток ругательств на голову негодника. Конфеты были в дефиците, и бабушка добывала их с невероятными усилиями, опираясь на дедовы связи в райпо. А какой-то наглец это всё сожрал! А я, естественно, подсказала, кто это был. Не знаю почему, но бабушка сразу поверила мне и не стала разбираться до сути. Лиза была скора на расправу, отсыпала внуку подзатыльников не смотря, что он уже большой «дяденька». В результате Роману досталось немало тумаков, а его родителям пришлось раскошелиться на компенсацию.

– Хорошо хоть коньяк не выжрал! – орала бабушка про спиртное, которое стояло в холодильнике, только полкой ниже; в противном случае она бы отправила его в Тюмень первым же рейсом, не посмотрев на то, что это внук любимой дочери. Ох, как же я не сообразила слить коньяк! Ну, да ладно Роману и так неплохо попало.

Я ликовала в душе, и посмеиваясь над хаянием и осуждением бедного Романа. До самого конца его отъезда бабушка корила его за дурной поступок, в то время как он устал оправдываться, утверждая, что не ел конфет. В глубине души я радовалась, и, глядя на моё довольное лицо, он, очевидно, догадывался, кто его подставил, но возражать не стал, лишь проглотил обиду. С тех пор он больше не докапывался до меня; возможно, и сам вынашивал план мести в ответ. Но ничего не придумал, и уехал. Это был его последний визит к нам. Вскоре ушла из жизни его мать, моя тётя Аля, и Роман заперся в своих четырех стенах.

О нём теперь ничего не знаю, его брат Женя скрывает информацию. Почему – не понимаю. Смущается ли он своим полудурком-братом? Призирает его? Я однажды спросила Женьку, когда он приезжал с Таней, что происходит с Романом. Он лишь с неприязнью произнес: «Что-что, ничего хорошего, пьянствует, засрал всю квартиру!» Теперь я лишь предполагаю, что Роман алкоголик, живёт на инвалидной пенсии, выхлопотанной ему матерью. Отец переехал к новой жене. Вот и всё, что мне известно о двоюродном брате Романе.

Ром, прости за тот случай!

Друзья деда и бабушки

Я с нежностью вспоминаю весёлые посиделки с друзьями бабушки и дедушки. Две семейные пары собирались в нашем доме по праздникам или же отправлялись мы к ним в гости. О, как же интересно взрослое поколение проводило это время! Сначала все усаживались за стол, чтобы насладиться изысканными блюдами. Вот она, картошка, горячая и душистая, с топлёным маслом, только что вынутая из печи, и курочка, запечённая до золотистой корочки; мясо легко отделялось от костей, распуская в воздухе аромат, от которого текли слюнки. И, конечно, разнообразные салаты, нарезки из колбасы, сыра, свежих овощей и фруктов, а также копчёное сало и наливки из ягод! Всё это поглощалось с наслаждением, а женщины нахваливали кулинарные таланты друг друга, обменивались новостями. Каждая пара имела взрослых детей, и, разумеется, разговоры о них не смолкали. Мои бабушка и дед были единственными, кто воспитывал внучку – меня. Поэтому моё прибывание за столом никого не смущало, когда я стала взрослее, сама уже с ними за стол не садилась, стеснялась, но всегда очень любила послушать, о чём взрослые разговаривали за столом. В моей комнате, которая соседствовала с залом слышимость была хорошая.

Гости собирались в зале, в центре которого стоял большой обеденный стол, уже уставленный закусками, а женщины подносили новые блюда из кухни. Каждый из гостей приходил не с пустыми руками – кто-то приносил напитки, кто-то угощения. Пока хозяйки суетились, добавляя последние штрихи к столу, их мужья вальяжно рассаживались на диване, кто-то занимал место в кресле, обсуждая сначала политические дела страны, затем погружаясь в слухи о нашем посёлке. Словно ручейки, текли сплетни, но мне было это не важно – лишь интонации и эмоции говорящих радовали слух и приносили умиротворение. Мужи могли позволить себе по рюмочке крепкого напитка, пока жёны не видели, но те обычно всё замечали и строго журили их, как непослушных детей, и это вызывало во мне улыбку. Вскоре все садились за стол, горячее было подано, и первые тосты лились за встречу. Глотая обед под неторопливые разговоры, я слушала, как бабушкины подруги гордо говорили о своих детях и внуках.

Гости аппетитно чмокали, что, несмотря на отсутствие голода, во мне уже разгорались волны желания вкусить тот чудесный пир. Я покидала свою комнату, и внимание окружающих мгновенно обращалось ко мне.

– Вот ваша опора в старости, – произносили друзья деда и бабушки, добродушно оглазив меня, добавляя:

– Не пойму, Лиза, на кого она похожа? – обычно спрашивала тётя Соня, рассматривая меня как диковинку.

– Ясно, на деда! Такая же губошлёпка растёт! – с улыбкой отвечала бабушка, и действительно, нижняя губа у меня выделялась, словно бы унаследованная от деда.

– Сама ты губошлёпка! – врывался в разговор дед.

– Я нет! – парировала бабушка. – У меня губки маленькие, аккуратненькие.

– Да будет тебе, Лиза, – усмиряла подругу тётя Тамара. Она была учительницей и не любила споры. Однако бабушка и дед могли выяснять отношения даже при гостях, не стесняясь.

Если их скандал закончился «безобидным» ругательством, то это было хорошо, а вот если вспыхнет настоящая «бойня», всем пришлось бы спасаться бегством. Но до этого, слава Богу, не доходило. В общем оригинального жанра были мои бабушка с дедом, но всё равно любимые и неповторимые…

Бабушкины подруги, накладывая в мою тарелку дымящиеся угощения, всегда одаривали меня похвалой, произнося: "Молодец, молодец…". Суть этих слов ускользала от моего понимания, но мне нравилось, когда меня так ласково подбадривали, хотя я и замирала от смущения. Необходимо заметить, что, возможно, бабушкины и дедушкины друзья стремились тоже воспитать внучку или внука, ведь их сердца, ощущали одиночество. Их дети и внуки жили вдали, в больших городах, оставив родителей наедине с их воспоминаниями и мечтами. Постепенно разговоры взрослых накрывали комнату, увлекая их в мир своих забот и мыслей, оставляя меня на обочине обсуждений, все еще наслаждающуюся согревающим теплом их доброты и вниманием, словно роскошным пледом. В этих мгновениях простого общения я находила свою радость, впитывая в себя их мудрость и заботу, обещая себе однажды стать той опорой, о которой они сулили.

Затем, когда все гости насыщались, начиналось самое весёлое: моя бабушка брала в руки балалайку, и её подруги плясали под частушки, переплетая мелодии с радостными смехами, в то время как мужчины поддерживали ритм, притопывали ногами. Дядя Витя, виртуозил на гармони, под которые и разворачивались танцы. Иногда разыгрывались целые сценки в нарядных костюмах, и я, завороженная, смотрела на эти увлекательные представления.

– Мы снарядчики! – провозглашала азартно бабушка, превращаясь в загадочное существо с накладными усами и носом, огромными очками, закрывающим половину лица. В её длинной, домотканой белой рубахе, украшенной изысканными узорами, сплелись яркие нити, а на шее весело побрякивали бесчисленные гирлянды бус. В руках она держала балалайку, с которой лихо извлекала мелодии, а рядом с нею стоял помощник в черном цилиндре, тоже с усами.

За столом друзья заливаясь хохотом от абсурдного вида пришельцев и их весёлых шуток, сплетающих реальность и вымысел в единое полотно смеха. Их блестящие глаза излучали радость, а звук балалайки, звенящий ритм, наполнял дом невероятной атмосферой праздника, где каждый мог ощутить самое настоящее волшебство – простую, но трепетную радость в общении.

Когда я была уж совсем крохой, мне приносило величайшее удовольствие прятаться под столом и оттуда слушать происходящее, заодно разглядывать ноги гостей. Ряды мужских стоп в черных носках и женские ножки в телесных колготках сплетались в удивительный узор. Все эти конечности, различающиеся по размеру и форме пальцев, обрамленные чулочной тканью, представлялись мне самостоятельными личностями, живущими своим тайным, неведомым миром под столом. Я порой не могла распознать, кому принадлежит та или иная нога. Взгляд мой метался, и я искала, хотела знать кто у какой семейной пары в доме хозяин, как когда-то научила меня бабушка. Она умела на раз-два определять, кто в доме главный. «Если первый палец больше другого, длиннее, значит, хозяин – мужчина», – говорила бабушка, и в этой простой истине заключалась глубокая мудрость, независимо от того, к какой ступне принадлежали ноги – мужской или женской.

У тёти Сони первый палец был длиннее второго, что предвещало её главенство в семье, а вот дядя Витя – подкаблучник. Он был высоким, худощавым и достаточно привлекательным мужчиной, а тётя Соня, его жена, выглядела как маленькая колобушка, черноволосая и бойкая. Бродили слухи, что она старше дяди Вити, аж на целых семь лет! Это было так не обычно для советской семьи, чтобы женщина опережала мужа по возрасту, и потому все тактично умалчивали подобные темы. «Но разве не очевидно, что раз тётя Соня старше, значит, она и является главной?»-рассуждала я.

У тёти Тамары домом правил её муж – дядя Гена. Его первый палец был длиннее второго, а у Тамары – наоборот. Дядя Гена, с его габаритной фигурой, басом и крупными кудрями, выглядел как настоящий глава, а его жена, в сравнении с ним, была худосочной малышкой.

А вот мои дед и бабушка были примером гармонии – почти одинакового роста и сложения, с выразительными чертами лица. Дедов палец на ноге был огромным и длинным, в то время как у бабушки оба пальца были одинаковой длины.

– Бабушка, кто же в нашем доме главнее? – удивлялась я. У деда на большом пальце ноги первая фаланга казалась гигантской, в то время как у бабушки первый и второй пальцы были одинаковы. Как же узнать, кто является настоящим хозяином? Бабушка не отвечала прямо, и как-то подозрительно фыркала, что я пришла к выводу, что она считает себя титаном, на плечах которого держится быт, хозяйство и наш дом.

Дед же не любил заботиться о домашнем, полагая, что труда на его работе вполне достаточно. Единственное, чем он с охотой занимался дома – это кормлением свиньи и приготовлением ей заварихи в печке-прачке. И ещё по воскресеньям дед толок отваренную картошку для ватрушек, которые сам же и намазывал. Бабушка замешивала тесто, раскручивала сочни, которые доверяла деду, чтобы он щедро на них намазывал картошку и отправлял в печь. Он трудился над ватрушками с царственным вниманием, и они выходили ровными, гладкими – идеальными. С удовольствием он потом поглощал их с молоком, как и я. Обожала я сладкие ватрушки, пироги с яйцом и капустой, но особенно большие рыбники, что она пекла на поминальные дни, когда мы ездили на кладбище. В каждую Радуницу, после Пасхи, мы несли с собой корзины с едой, где обязательным атрибутом был мёд, крашеные яйца и свежий квас…

На могилах родных, что мы обходили против часовой стрелки, останавливаясь у каждого креста, преклоняя головы трижды, словно в особом ритуале. Затем раскладывали провизию, начинав есть с меда, после чего следовало яичко, а затем и все остальное. Эти трапезы чаще всего устраивались у самых близких родственников, а у дальних мы оставляли лишь сладости – конфеты и печенье – и отправлялись дальше.

У бабушки из похороненных на кладбище был дед Григорий. Были и тётки, сёстры, которых бабушка звала сестреницами, но у их могил мы не задерживались. Главная трапеза разворачивалась у прародителя – дедова отца, Емельяна. Он покоился в окружении родных: второй жены Анны и зятя Геннадия, мужа младшей дочери Маруси. Мой прадед Емельян был связан узами брака дважды. Первой его супругой была Олья, и, по мнению моей бабушки, ее душу погубили его измены, загнавшие несчастную в могилу.

– Бедная Олья, бедная! Замордовали! Не от хорошей жизни ушла! – причитала бабушка, которая всегда считала только ее доброй из всей семьи деда.

Я с недоумением распахивала глаза и спрашивала: «А как это замордовали?»

– Как, как… Поднялась на чердак… и косой себя…

Я не могла представить, как можно покончить с собой на чердаке, косой, служившей для скашивания травы для скотины. Зачем же подниматься на чердак? Вопросов всегда возникало множество, но ответы оставались скрытыми. Бабушка говорила лишь то, что считала нужным. Загадочное прошлое оставляло лишь догадки и домыслы, как тень, витающую над нашей семьёй. Бабушка считала, что такой грех осмелиться взять на душу, можно только от великой безысходности. И теперь мы предки несём полную расплату на своих плечах…

На самом деле, долговязый Емельян привёз молодую черноволосую Олью из соседней деревни, и как ему удалось уговорить красавицу вступить с ним в брак, осталось загадкой. Говорили, что она была сиротой. У молодой пары родился Серапион, Михаил (мой дед), Павел и Анна. Михаилу исполнилось двенадцать, когда Олья, взяв на душу грех, покончила с собой. В деревне шептались, что Емельян погуливал и у него была зазноба, и потому мужик недолго горевал по своей жене – уже зимой в их доме хозяйничала Анна, прозванная от пасынка (моего деда) Култыковна. Михаил невзлюбил мачеху и отца, быстро забывшего родную мать. Ненавидя сводных братьев, он поджидал любую возможность, чтобы их поколотить, так как родители работали в колхозе с утра до вечера, оставляя малолеток на Михаила, из-за чего его учёба в школе прекратилась. Неизвестно, чем бы ещё закончилась судьба этой семьи, если бы не война. Михаил, едва достигнув семнадцати, ушёл на фронт с Серапионом, отправившись в учебный полк, где его научили обращению с оружием. Серапион попал на линию огня раньше Михаила, и затерялись они по огневому фронту, не зная, что их отец последовал их примеру.

В родную деревню Михаил вернулся в двадцать один год, после тяжёлого ранения: нога его была ампутирована по самое колено. За мужество, проявленное на фронте, он был награждён орденами первой и второй степеней. Тем не менее, в семью отца, куда ещё не вернулся его родитель, он не пошёл. Жизнь с мачехой не манила, и, устроившись писарчуком в колхозной конторе, обосновался в скромной рабочей комнате, пока не встретил Елизавету. Теперь Лизавета выросла, в общем девица на выданье. В бабушкиной раскулаченной семье оставались лишь слабые плечи – мать, младшие брат Виталий и сестра Валентина. Лиза с матерью стали кормильцами, работая в колхозе… Михаил, находясь в круговороте чувств, принял решение и прямо сказал Елизавете: «Давай жить вместе!»

После войны карьера молодого, полного амбиций юноши стремительно взмывала к вершинам. Он устроился в колхозную контору писарчуком, и его изящный почерк открыл перед ним двери к курсам водителей в городе Арзамас. Вернувшись, Михаил быстро осознал, что за райпо будущее, и это начинание активно развивалось в районе. Первые шаги на новом пути он сделал, устроившись продавцом в деревенский магазин, где его смекалка не осталась незамеченной. Ему предложили переехать в райцентр, где он занял пост заведующего хозяйственным магазином. Вместе уже с супругой Елизаветой и двумя детьми – Альбиной и Валерием – он переехал в посёлок и получил заветное место. Моя мама появилась на свет много позже, когда мой дед уже стал уважаемым человеком в округе и занимал должность директора столовой, подтверждая, как стремление и трудолюбие способны изменить судьбу.

Когда моя мама училась в школе, её старшие брат и сестра поступили в техникумы. В то время, когда мама готовилась к выпускному балу, Альбина и Валерий уже завершили свои учёбы в СЮЗах и остались жить в своих городах, обзаведясь семьями.

Оля и Наташа

Оля и Наташа – мои двоюродные сёстры, украинки. Каждое лето они приезжали к нам в гости, сопровождаемые родителями. Их отец, брат моей матери, был для меня дядей, а я – его племянницей.

Каждое лето, распахивались ворота, и в нашу усадьбу заезжала машина с прицепом, полным спелых фруктов и овощей. На Украине все созревало раньше, и наши родственники щедро наполняли кузов, привозя дары с плодородных земель.

Из машины выходили родители и дети, а я с дедом и бабушкой встречала гостей. Объятия были полны счастья, и вскоре мы дружно приступали к разгрузке машины.

Бабушка готовила две уютные комнаты: одну для родителей, другую для детей. Когда вещи были разложены по полкам, вся семья собиралась на кухне, перебирая овощи и фрукты – что-то сразу же исчезало в наших ртах: абрикосы и персики. Бабушка со снохой обсуждали меню, а дед с сыном углублялись в разговоры о политике, в то время как мы, дети, говорили на свои темы.

Я всегда испытывала смущение в компании своих сестер. Они городские, а я деревня. Они высокие, а я коротышка. Я всегда чувствовала себя гадким утёнком рядом среди белых лебедей. Комплексовала. С Наталю ровесницы, поэтому с ней было легче. С Ольгой, на пять лет старше, меня охватывал страх произнести даже слово. Она, уже погружённая в подростковые заботы, едва ли обращала внимание на свою испуганную сестричку. Ольга и со своей Наташкой была высокомерна, а меня совершенно не замечала. Наши разговоры сводились к молчаливым недоразумениям; она не обращала на меня внимания, и я старалась не нарушать тишину, если была рядом. Обычно, я подходила к ней в одном случае и, трепеща внутри, произносила:

– Оля, тебя зовёт Таня! (Эта соседская девочка с косой до пояса, которая так нравилась Роману. Они с Ольгой были ровесницами и дружили)

– Скажи ей, сейчас выйду, – спокойно отвечала Ольга, не взглянув на меня.

Если бы она взглянула, я, вероятно, присела бы от неожиданности или грохнулась в обморок.

– Хорошо, – отвечала я и, радуясь, убегала прочь даже от такого снисхождения.

А вот с Наташкой мы были более ближе. Она без усталости тараторила, а я с удовольствием впитывала каждое её слово. Её дед, по-моему, любил по -особенному, так как нежно называл Наталю или Наталкой. Ольгу же все звали просто Ольгой…

Наталка щебетала, и щебетала, порой я не успевала запомнить половину её рассказов, но завораживающий украинский говор уносил меня в мир, где она будто знала всё на свете. Вот что значит жить в городе, а не в деревне, размышляла я тогда, восхищаясь ею.

Ольгой гордились – она была умна, прекрасна, статна. Бабушка часто говорила, что напоминает нашу несчастную, загубленную прабабушку Олю, такую же красавицу… Но мне было обидно слышать это; отчего же я не унаследовала её черты, значит, я не красива?

– Да какая красота, ты совсем другая! – отмахивалась бабушка, не желая углубляться в детали. – Они чернявые, с жгучими глазами, а ты бледная, как поганка! – Это сравнение приводило меня в отчаяние.

– Ольга, конечно, и Таньку за пояс заткнёт, когда вырастет! – возвещала бабушка, и я поняла, что её критерии красоты измеряются чёрными волосами и такими же глазами. Те, кто выбивался из этого эталона, воспринимались как нечто неудачное. Но я никогда не хотела себе черные волосы, даже если это считалось идеалом. «Разве нет других стандартов красоты?» – удивлялась я, ведь соседка Таня с её голубыми глазами и пшеничными волосами казалась мне очень симпатичной.

– Блекло, блекло всё это, – повторяла бабушка, с презрением глядя на блондинок, – А тебя и ветром сдует, если так будешь есть! Это тоже говорилось не без умысла, бабушка постоянно пичкала меня едой, считая, что я очень худая и это тоже в её каноны красоты не вписывалось!

Наташка, хоть и была рослой и темноволосой девчонкой, однако не снискала славы красавицы. Её болтливость вызывала милое умиление у родных. «Вся в мать», – говорила бабушка, сетуя на невестку, что не давала слова сказать, когда они вместе готовили на кухне. Бабушка, утомленная её бесконечной речью, в глубине души не любила жену своего сына, тайно называя её хохлушкой, считая, что Валерий достоин лучшего выбора. Особенно бабушку коробило, что у хохлушки не было высшего образования, и она работала нерегулярно, что, естественно, вызывало у моих родных отторжение.

– Сидит на его шее -то, такая торба – искренне горевала бабушка от того, что толстую Людмилу не прокормить её бедному сыну – И что в Москве не жилось, не работалось? Поехал в Хохляндию, эту необразованную нашёл…Мало что ли девок хороших в посёлке было?! Всё нос воротил, вот и доворотил…

И рассказывала бабушка, как дядю Валеру, вернувшегося из армии, направили учиться в Тюмень, к его старшей сестре Альбине. Её супруг – юрист, посоветовал свояку выбрать аналогичное поприще. Дядя Валера успешно завершил учёбу и, по распределению, отправился в Москву. Однако, не дождавшись предписанного срока, и не предупредив родителей, внезапно уехал на Украину. Валерий осел в Запорожье и устроился в милицию, в следственный отдел. Родители узнали о судьбоносных переменах, когда он позвонил им, чтобы пригласить на свадьбу. Приехать, увы, не успели, и бабушка долго печалилась, считая поступок единственного сына крайне некрасивым. Ещё горше стало ей, когда она узнала, что невестка младше Валеры на семь лет, и лишь недавно окончила школу, не имея специальности.

– Наверняка её поймали за какое-то распутство, а этот простак и клюнул, – рассуждала бабушка, уверенная, что с такими неучеными девицами вряд ли встретишься в театре. А вот в милиции, куда её «загребли за распутство», где работал Валерий, самое то, таких встретить… «Ну и встретил на свою погибель!» – считала бабушка.

Тем не менее, как бы не было, а вся семья собиралась за круглым столом, где изысканные ароматы разносились от украинского борща, фаршированных перцев и жареных баклажанов с кабачками, все приготовленные руками «ненавистной» хохлушки. Бабушка должна была бы радоваться и отдыхать, наблюдая за трудами украинской хозяйки, но, нет, она не могла удержаться от контроля и подавала «ненужные» советы. Хохлушка пропускала их мимо ушей и продолжала говорить, готовя с энтузиазмом и накрывать ловко стол… Мне она нравилась. Я считала её красивой, и что с того, что она полная? Она была интересной и живой.

Много раз в их приезде мы отмечали день рождения хохлушки. Двенадцатого июля, в этот особенный день, она позволяла себе насладиться рюмкой водки под горячий украинский борщ, нежно целуя своего Валеру и, не умолкая, лила слова, как из ведра. Особенно остро шли политические дебаты – кто кого кормит, Украина Россию или наоборот. Хохлушка неизменно утверждала, что Украина – житница хлеба, что именно её зерно наполняет великое и могучее СССР, благодаря их щедрой земле.

– А на чьих землях-то это всё растёт?! – взрывался дед. – На исконно русских, поскольку вашей Украины до недавнего времени не существовало, возникла она по прихоти Ленина…

Валерий не вступал в споры, лишь неопределённо поддакивал, а бабушка грустно качала головой, когда он находил смелость защищать жену.

– Продал Родину хохлам, – подводила итог бабушка, когда они с дедом оставались наедине вечером, когда гости расходились спать . Дед сердито молчал, но бабушка не унималась. Тогда дед, не выдержав, просил её заткнуться, она лишь усиливала натиск:

– Ты глянь, Михаил, на её ляжки! Со стула свешиваются! Это посмотри, как хорошо дома сидеть, не работать! Отожралась! И ещё тут нам втирать, что они нас кормят!

Мы, дети, на политические темы не говорили, нас интересовало другое. Насытившись, покидали стол и уходили в комнату, часто чтобы не слышать этих громких политических перепалок. Оля всегда в какой-то момент от нас отрывалась и отправлялась гулять с Таней. А мы с Наташкой направлялись в её комнату, где она показывала мне фотографии и рассказывала о своих запорожских подружках…

Иногда мы навещали моих родителей. Их дом располагался на соседней улице, в многоквартирном здании на двадцать квартир, где проживали столь же многочисленные семьи. Моя мама трудилась на почте, по сменам, тогда как отец оставался в деревне, работая в колхозе. Они так и жили вдали друг от друга, и отсутствие взаимной близости не причиняло им страданий. Наверное…

Мой отец не пользовался симпатией ни у кого из маминой родни. Если бабушка не переваривала хохлушку, то дед был снисходителен к ней и не вмешивался в их женские стычки. Моего отца же не любили ни бабушка, ни дед, и эта неприязнь, словно заразу, передали остальным родственникам. Я даже сама испытывала к нему холодок, чувствуя неловкость, когда он был дома.

У моей мамы мы играли в домики, и она разрешала нам возводить баррикады из её книг. Эти книги всегда вызывали в нас бурный интерес: сначала как великолепный интерьер для наших кукольных домов, а затем мы читали их названия и гадали, насколько увлекательными они окажутся.

Мама всегда готовила небольшие подарки для племянниц. В последний раз это было душистое мыло, аромат которого долго сохранялся на руках. Наташке оно очень понравилось, и я до сих пор помню её восторг.

В какой-то момент я осознала, что завидую своим благополучным сёстрам. Тёмная тень зависти заколебалась в моей душе, но ненадолго. Я не желала её культивировать, и она, вскоре улеглась в далёкий чуланчик. Хотя иногда всё же мелькала мысль: «Почему я родилась не у хохлушки и Валеры?» Однако затем я понимала, что люблю маму и не могла родиться у других родителей. С отцом, конечно, мне не повезло, но это было терпимо. Я успокаивалась. Но любви родителей мне явно не хватало, это точно.

Помню, как совсем в раннем детстве, к нам приехал дядя Валера, без своей семьи. С легкостью он играл со мной, сидя напротив и перебрасывая мяч – мне, а я ему. Ничего не значащая игра, но в памяти она осталась на всю жизнь. Никто из взрослых не уделял мне столько времени, кроме прабабушки Тани. А тут ещё дядька так расстарался.

Ещё я хранила в сердце волшебные сказки, которые мне читала мама. Она усаживалась на диван, а я, прижавшись к её плечу, заглядывала в книгу, пытаясь разглядеть картинки, хотя чаще всего их не было. Книга была толстой, наполненной мелкими, непонятными буквами, которые мне ещё не удавалось прочитать. Но в воображении я с лёгкостью создавала образы принцев и принцесс, что искали счастье. Одной из этих сказочных героинь, конечно, была я, представляя себя прекрасной, вызывающей восхищение не только у своего будущего жениха-царевича. А журналы «Мурзилка» и «Весёлые Картинки», которые мама выписывала по почте, очаровывали меня своим множеством картинок и малым количеством слов.

Игрушек, конечно, мне доставали, хоть и с трудом. В те времена обладание двумя куклами, размером с меня саму, казалось настоящей роскошью. Одна из них – блондинка – была привезена из Украины, а шатенка, стала подарком от тёти Ани из Нижнего Тагила. Среди моих сокровищ числились Чебурашка, Крокодил Гена, Олимпийский Мишка и пара пупсов, которые появились позже. Один из них мне подарила Наташка – это был крошечный пупс, дитя Барби. Помните, как были популярны эти куклы? На Барби завершилось наше детство, и с тем ушла пора беззаботных игр.

6.Ссора длинною в жизнь

Это был последний приезд украинцев. Я закончила девятый класс. Приехала Наташка со своими родителями. Ольга осталась в Запорожье, погружённая в подготовку к институту, ей не до разъездов было. Или, может быть, ей просто не хотелось ехать в нашу «дырищу». Ведь оставаться одной дома – это настоящий кайф…

Когда я увидела Наталю, я чуть не подавилась слюной. Передо мной стояла высокая и красивая девица – кровь с молоком. (Гости не были у нас два года.) О… Боже, а я-то худосочна и «бледная поганка» в общем! Сразу поняла, что не стоит выходить с сестрой никуда, каков будет контраст! Сейчас это кажется забавным, а тогда зависть просто заполнила меня. Я не хотела общаться: то убегала в школу (к счастью, были отработки в трудовом лагере), то уходила к маме, и не брала её с собой. Вела себя ужасно. А Наталю и не пыталась расспрашивать о причинах моего поведения. Может быть, ей тоже не хотелось общаться с такой замухрыщищей? Она быстро нашла подруг и стала гулять с ними, оставляя меня наедине с обидой, которую старалась скрыть. Я показывала полное безразличие, хотя в душе страдала. К тому же со своими новыми подругами она умудрилась сходить на дискотеку, на которой я не была ещё ни разу. Мне такие вольности со стороны деда и бабушки не позволялись вплоть до десятого класса, но о том речь позже.

Закончилась эта родственная эпопея тем, что все разругались в пух и прах… Конфликт, который мы скрывали, созревал в недрах душ и, наконец, словно вулкан, извергся, расплескивая брызги эмоций на всех вокруг. А стоило ли накапливать в себе гнев и недовольство? Разве не проще решать насущные проблемы мгновенно? Видимо, нет. Не зря мы обладаем даром речи, чтобы порой молчать. А когда эмоции берут верх, мы начинаем говорить, не зная, как остановить бессмысленный поток оскорблений… Это омерзительно. Как огонь, неугасимо разгорающийся из искры, ссоры пожирают душевное равновесие, превращая близость в раздор. Мы могли бы найти исцеление в откровенном диалоге, но вместо этого стена недовольства возвышается, оставляя лишь горькие воспоминания о том, что было. О, как бы мы желали вернуть время назад, изменить ход событий, научиться отпускать обиды и прощать…

Тот день был обыденным, летним; для украинцев – очередной день в гостях, для русских – очередной с гостями. Завтрак и обед протекали уже без острых обсуждений политики, но каждый всё равно оставался при своем мнении. Бабушка вновь горевала внутри себя, что её сын «продал» Россию. Это выражалось в том, что во время политических дебатов Валера выбирал сторону хохлушки или молчал, что болезненно задевало бабушку. Мне казалось, я ощущала всю горечь, скрытую в её душе. Но она сидела безмолвно, опершись подбородком на руку. Дед с удовольствием поглощал борщ. Валера ел неспешно, уже привыкший к калорийной украинской кухне, смакуя каждую ложку. Наташка тоже ела с аппетитом, ведь её прекрасному телу была необходима еда. А вот мне, худой, требовалось совсем немного… Это не всем нравилось, и на меня часто накидывались с упреками за недостаток пищи. Я не воспринимала критику и старалась незаметно покинуть стол, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Начало конца настало в обед, когда хохлушка, объявила, что они отправляются к друзьям стиркой белья заниматься. Поясняю: эти друзья, семья Смирновых – Соня и Валера. Валера, друг моего дядьки с самых ранних лет, прошел с ним все ступени жизни – от школьных до институтских будней, только жил в России и работал в военкомате. Несмотря на это друзья связь поддерживали, познакомили своих жён друг с другом и стали уже дружить семьями. Каждая встреча друзей происходила на малой родине, они брали отпуска в одно и тоже время и обязательно встречались.

Однако бабушка всегда представляла отпуск своего единственного сына иначе. Она хотела, чтобы её сын никуда не ходил, был рядом с ней, ведь за два года разлуки, стосковалась… Но почему, о почему, она не могла ему это просто сказать? «Валерий, милый, родной, я по тебе так соскучилась! Пожалуйста, не уходи никуда! Поговори с нами!» – эти слова, полные любви и надежды, должны были быть озвучены, но что удерживало её? Разве мог бы Валерий, отвергнуть материнские мольбы? Вряд ли… Но как же он не мог понять, остроты её страданий? А Валерий – сыночек любимый, мог бы быть проницательнее…

Стирка белья стала последней каплей молчания для несчастной бабушки. Она позволила им уйти, сохраняя молчание, не произнеся ни слова. Наташка, естественно, отправилась с родителями – зачем ей оставаться со мной? Я же игнорила сестру по полной программе, она, кстати, тоже не отставала… Бабушка молча пронаблюдала за семейством из окна и когда те скрылись из виду сделала итог: «И Наташка с ними ведь пошла!» (как будто Наташка должна была сделать иначе) Я поняла, что бабушка это расценивает, как предательство! И, конечно же винит хохлушку, именно ей могло прийти в голову подобное «святотатство»

– Это как пойти стирать бельё в люди, когда дома и машинка стиральная есть и баня?!– бушевала она и тут же себе и отвечала- Затопи! И стирай, сиди ты в этой бане сколько душе угодно, только не тащи Валерку никуда!

О, милая бабушка, неужели ты не понимаешь, что Валера отправился не к чужим людям, а к своим друзьям? Если они друзья, то в их дружбе совершенно естественно помогать друг другу, даже в стирке белья. Никто ни в чем не осудит. Друзьям приятно не только общаться, но и вместе осуществлять дела, и, все довольны.

– Михаил, ты погляди что делается! Пошли стирать! Что люди- то скажут?! -доставая и деда своими причитаниями. Михаил молчал, и непонятно было, что творится в его мыслях. Возможно, он думал, что в этом нет ничего страшного, но бабушке никогда бы не признался в этом. Напрасно он избегал сказать: «Лиза, дорогая, спокойно. Они не к чужим людям отправились, а к своим друзьям, всё будет в порядке. Если ты сама не расскажешь, сплетен не будет в посёлке». Он слушал бабушку, однако его мысли, возможно, блуждали где-то далеко.

А бабушка тем временем входила в раж, горячо объясняя, что не за тем сына рожала, воспитывала и учила его, чтобы всё происходило не согласно её планам и надеждам. В такие моменты мне нравилось выслушивать бабушку тираду, и в душе я соглашалась с ней – ведь, сама «конфликтовала» с Наташкой, считая виновной сестру… Бабушка вскоре пришла к выводу, что по возвращении даст знать семейству, что о них думает. Дед молчал, и было неясно, разделяет он мнение бабушки или нет, но запретить говорить о своих чувствах не выразил желания. Бабушка полагала, что всё делает правильно, и принялась ожидать свою «непутёвую» семью.

Семейка заставила себя долго ждать. Ужин миновал в тишине, где дед, бабушка и я, пребывая в своих раздумьях, без аппетита ели. И пища, поданная на стол, осталась практически нетронутой: бабушка лишь слегка поклевала свою любимую солёную капусту, а дед ограничился чашкой горячего чая. Глядя на бабушку, тоже поела капусту и хлеб с сочной луковицей – такой перекус до сих пор люблю.

Когда сумерки окутали дом, бабушка, неспокойная, ерзала у окна. Напрасно она ждала, посиделки со стиркой затянулись. Дед уже отправился спать, и я, наконец, легла в свою постель… Позже бабушка уснула, так и не дождавшись Валеру и его семью. Они, очевидно, пришли поздно ночью, тихонько улеглись спать, стараясь не разбудить никого.

Самое начало ссоры я упустила, но, судя по всему, всё произошло на кухне. Бабушка и дедушка вставали рано: дед, чтобы накормить поросёнка и куриц, бабушка – чтобы приготовить завтрак для всей семьи. Воскресными утрами она всегда пекла пироги, и какие же это были пироги! Ватрушки – о, мама дорогая! Ей не было равных в искусстве выпечки, и вся семья поглощала её творения за обе щеки, никогда не оставляя ни крошки на тарелках.

Не могу упомянуть ещё раз о морковных, грибных, капустных пирогах с зелёным луком и яйцами. И огромные сладкие ватрушки из сочной ягоды ирги, всегда подававшиеся со сметаной. О, слюнки текут! Как бабушка мастерски превращала простое тесто в пышные, румяные шедевры, выходившие из русской печи! Даже обыкновенный горячий чёрный хлеб источал ароматы, наполняя кухню и просачиваясь в комнаты, заставляя всех просыпаться и следовать за этим божественным зовом. Но, увы, это не предотвратило конфликт, а, возможно, лишь усугубило его – две хозяйки на кухне зачастую приводят к непредсказуемым последствиям!

Хохлушка проснулась и направилась помочь бабушке. На кухне разразилась стычка, о которой никто не знал и даже не слышал – что произнесла бабушка и какой был ответ хохлушки. Дедушка находился в хлеву, а Валера – в пологе. Свекровь и невестка, видимо, сказали друг другу много чего нелицеприятного, и хохлушка направилась к Валере, чтобы разбудить его и собрать вещи. Бабушка же, ничего не сказала деду.

Я помню, как гудела заведенная машина, и широко открытые ворота… Никто не прощался, но на лавке у дома стоял ящик с абрикосами. Бабушка, очевидно, положила их в машину, но, когда украинцы загружали свои вещи, они заметили ящик и отказались взять его с собой.

С тех пор никто не навещал, не писал, не звонил… Но с Натальей мы переписывались некоторое время. Точно не помню, кто из нас стал инициатором этих писем… У нас уже возникли первые влюблённости, и мы делились своими переживаниями. Наташка уже встречалась с противоположным полом, а для меня это было настоящей роскошью гулять с мальчиком. Я была стеснительной и закомплексованной старшеклассницей, во многом скованной собственными страхами. В то время как Наталья излучала уверенность и смелость, я тихо завидовала ей, мечтая о том, чтобы обладать таким же дерзким духом. Её открытость притягивала, в то время как я оставалась в тени, запутанная в собственных сомнениях. В каждом её письме я ощущала её силу, и это одновременно вдохновляло и пугало меня. Я понимала, что её мир был полон цвета и возможностей, тогда как мой оставался серым и ограниченным.

Дед и бабушка ушли из жизни, и на похороны не приехал никто с Украины. Поток писем с Наташкой тоже иссяк. Мы возобновили наше общение, когда обе уже стали замужними. Я отыскала её в Одноклассниках, через Смирновых. Мы начали обмениваться сообщениями, и из её строк я узнала, что её старшая сестра Ольга вышла замуж во второй раз. У неё двое детей: Никита от первого брака, который теперь скитается где-то по Европе – мой двоюродный племянник, которого я так и не видела, стало быть, он уже взрослый. Дочь Алина появилась в браке со вторым мужем. Они приехали жить в Россию, но, к сожалению, Ольга не вышла с нами на связь.

Когда я отправила ей запрос на добавление в друзья, который остался без ответа, я поняла, что меня не считают близкой родственницей. Эта мысль, хоть и была горька, принесла мне невольное облегчение. Уж очень обидно было, что никакой реакции не последовало: сомнения закрадывались – неужели я по-прежнему остаюсь лишь дрожащей замухрышкой, с которой не стоит даже разговаривать? Или, возможно, Ольга не желала выставлять себя в невыгодном свете? Судьба, обделив её блестящими возможностями, свела её к роли простой продавщицы, в то время как она мечтала о карьере юриста, ради которой пять долгих лет училась в престижном вузе. Мечты её остались мечтами, поэтому Ольге не хотелось ненужных вопросов и вообще ей не хотелось связываться с какой-то двоюродной сестрой…

Наташка живёт в Словении. Боже, как же я позавидовала ей в тот миг, когда узнала эту новость. Муж – богат, у него собственный автомобильный бизнес. Значит, она счастлива – такова была моя первая мысль. А что же у меня? Ой, у меня нищий русский. Почему? Это ведь несправедливо, думала я. Наташка скупо делилась подробностями о своей жизни в Европе, но я всё же выведала, что её муж старше, и у него была семья до неё. Они встретились в Киеве, куда он приезжал по делам, а почему Наташка оказалась в этом городе – не помню. Но факт в том, что они познакомились и не могли забыть друг друга. Она начала ездить к нему в Словению. Позже сестра, получив вид на жительство, вышла замуж за него. Теперь фамилия Наташки – Крайнц. У неё родилась дочь, точная копия Наташки, но с именем Александра; ей сейчас десять лет. Сестра охотно делилась фото дочери, но мужа ни разу не показала. Всё было под грифом секретности, и даже имя мужа для меня осталось загадкой. Наташка ни разу не пригласила меня в гости, и я тоже не охотно звала её, стыдясь своих скромных условий жизни. Так мы и переписывались, не часто, но поддерживали связь. Живы, здоровы, слава Богу.

Виноваты во всём русские, даже если не виноваты…

Прекратилось у нас всё общение с началом специальной военной операции на Украине. Вернее, оно прекратилось с её стороны: Наташка заблокировала меня во всех социальных сетях за то, что, я осмелилась и написала на её эмоциональное сообщение не то, что она ожидала. Помню, как её письмо в Вайбере всколыхнуло мои чувства. Наталю писала, что русские бомбят Запорожье – город, где живут её родители. На глазах матери Наталю, разлетелся соседний дом от взрыва. Хохлушка в истерике делилась этим с Наталю, даже не с ей (не знаю, почему они не могли общаться напрямую), а с Ольгой. Ольга потом перезвонила сестрёнке в Словению и рассказала, что их родители в полуобморочном состоянии наблюдают из окна своей квартиры, как один за другим рушатся соседние дома от бомбёжек. Бомбили, естественно, русские, бомбили… «Хамерсами»! Уму непостижимо от таких обвинений! Возмущённая таким «русским варварством» Наталю строчила сообщения по всему миру. И мне написала о том, какие негодяи русские солдаты, убивающие её стариков! На это я смолчать не смогла и написала ответ:

– Не следовало бы обливать грязью наших солдат! Сначала уточни, чьи это снаряды, прежде чем возмущаться! От её слов у меня затряслись руки, а телефон в пальцах дрожал. Наши солдаты – лучшие в мире! Мы молимся за них, и они ведут бой с честью, не нанося вреда мирным жителям. Легко говорить и метать обвинения, сидя за тридевять земель от конфликта. На Западе развернута мощная пропаганда, сводящая русских к образу злодеев, а украинцев – к героям.

«Ты даже не сочувствуешь, а пишешь о своих солдатах! В то время как люди по всему миру поддерживают меня!» – гневно пишет мне сестра. «Ты не спросила даже, живы ли мои бедные родители?!» Моя сестра разгорячилась; видимо, я «разбудила осиное гнездо» в её душе. Пока ей приходили сообщения с состраданием из всех уголков мира, это гнездо оставалось неподвижным, тихо гревшись в недрах её существа. Однако, получив от меня противоречивое послание, осиное гнездо зашевелилось, и осы полетели жалить, мстя за нарушенный покой. А может она просто заглушала совесть, что оставила на произвол судьбы своих родителей?

Я написала ответ:

– Почему твои родители до сих пор там? Почему ни ты, ни Ольга не забрали их к себе?

– Ты думаешь, я не пыталась?! Но мой отец после операции, его нельзя транспортировать. Об операции она не упоминала, а если и писала, что-то припоминается, но это было давно, до начала СВО! Последние её сообщения были о матери; Наташа беспокоилась за неё, ведь хохлушка часто попадала в больницы с простудными заболеваниями. За Валерой присматривал брат хохлушки – это точно помню. Тогда я подумала: «Остался один русский среди нерусских…» Старый русский, ведь Валера старше их всех!

– Знаешь, родственники так не поступают! Соболезнование нужно писать в таких случаях! – Наташа, очевидно, злилась или не могла принять тот факт, что я не на стороне украинцев, не на её стороне. Не на стороне бездействия по отношению к её собственным родителям… Думаю, поэтому она начала оправдываться, утверждая, что помогает всем беженцам с Украины… Всем, но не родителям? Мне казалось, что в Наташкином разуме помутилось, если она надеялась на мои соболезнования к живым?! Скорбят по ушедшим, а за живых молятся!

– Больше у меня нет родственников в России! – последнее, что она написала, добавив меня в чёрный список.

Дядя Валера умер в августе 2025 года и сообщила мне об этом моя учительница по литературе. Уж не знаю каким чудом она узнала, но узнала и передала мне. Я кинулась в личку к Женьке, он к Ольге, а я написала соболезнование Наталье на телеграмм. Она прочитала, но не удостоила меня своим ответом.

Ольга написала Женьке, что в Запорожье сейчас невозможны захоронения, все тела увозят в Одессу в крематорий и сжигают в печи в порядке очереди. А очередь там большая. Прощай, дядя Валера!

Глава Вторая. Интеграция в общество.

Жених и невеста…

Хоть я росла, обделённая родительской лаской, я не испытывала печали по этому поводу. У меня был любимый дед Миша и бабушка Лиза; к нам приезжали родственники с подарками, а друзья бабушки и деда щедро одаривали меня комплиментами. Всё это наполняло моё детство счастьем. Мама всегда была «под боком» – жила на соседней улице и приходила ко мне после работы или перед ней. Мне этого было достаточно. Отец, живший в деревне и появлявшийся в моей жизни лишь по большим праздникам, тоже меня устраивал, я не тосковала. Летом я могла навестить его; обычно я проводила каникулы с ним, и, поскольку он жил с родителями и старшей сестрой, я встречала всю его семью зараз. Но вот тут я понимала: попадая в круг отцовой родни, меня не любят. Там никто не встречал меня с радостью, не шептал добрых слов и не преподносил подарков; я попадала из мира тепла и заботы, созданный Мишей и Лизой, в холодный безразличный мир отца.

Дед Миша довозил меня до отцовой деревни, и, на длинной улице, выходя из машины, я замедляла шаг, махая ему с бабушкой. «Ну, иди, иди», – подгоняла меня Лиза, – погостишь недельку другую… Пусть вспомнят Клавка с Митрием, что внучку имеют… и папаша вспомнит, что дочка у него есть!»

Родственники с отцовской стороны, как и сам отец, не пользовались особым расположением у деда с бабушкой. Тем не менее, они всё же возили меня в деревню – строго по правилам, чтобы потом можно было утверждать, что внучка имеет возможность общаться с другой роднёй. (Это всегда Миша и Лиза обсуждали со своими друзьями). Однако такая встреча не вызывала у них особого энтузиазма. Весь этот формализм выглядел как обряд, который следует исполнить лишь для создания видимости семейных уз, ну, и людям с случае чего предъявить, что они не монстры какие – то, это просто Клавка и Митрий единственную внучку не признают.

Клавка и Митрий (Дмитрий) – мои бабушка и дед по линии отца, его родные родители. Оба подвергались недобрым шуткам и презрительным комментариям со стороны Лизы и Миши, которые с иронией именовали их сватьями. В их восприятии Клавка представлялась «неучёной карлицей», способной родить сына (моего отца), такого же необразованного, не даром из него пастух вышел! Что касается Митрия, то его не одобряли лишь потому, что был мужем этой самой Клавдии. При этом следует отметить, что упрекнуть Митрия в необразованности было трудно: работая председателем колхоза, он снискал уважение в своей деревне. Однако в разговорах Лизы и Миши он именовался «Семёновским горшечником», словно это звание несло в себе позор, хотя на самом деле он происходил из рода гончаров, и его предки, без сомнения, гордились своим мастерством. Но в иронии Миши и Лизы таился незаслуженный приговор, обесценивающий навыки и историю отцова рода.

Я внутренне сжималась, не испытывая особого желания идти к дому отцовых родителей, ведь там всегда было неуютно… Каждый занимался своими делами, и я была предоставлена сама себе. Но в глубине души надеялась на встречу с двоюродным братцем Борисом, с которым у нас действительно были родственные узы. Он младше меня на четыре года и всегда вызывал у меня умиление. Борис был смешным; его одежда всегда болталась по телу, словно родители не могли подобрать подходящий размер, и он постоянно подтягивал штаны, которые норовили скользнуть вниз при каждом шаге. Если Борька приезжал, жизнь среди отцовских родственников становилась лёгкой и весёлой. Мы всё время проводили вместе, бегая по деревне, исследуя фермы и конюшни, забегая в сторожку с телефоном, где, шутя, набирали вымышленные номера и, меняя голоса, придумывали забавные истории для абонентов на другом конце провода. Или просто безмятежно сидели у речки, предаваясь безмолвным мечтам…

У бабушки Клавы и деда Димы было трое детей. Старшая дочь Алька, которая жила с ними, затем по старшинству шел мой отец, также оставшийся под родительским кровом, ведь работал в колхозе. А младшая дочь, названная Надеждой, обосновалась где-то на Урале. У Надежды росли два сына – Денис и Борис, мои двоюродные братья. Дениса я знала плохо, не припомню, чтобы он часто наведывался к деду и бабушке, но вот Борис, с которым мы проводили незабываемые летние дни, почти всегда приезжал на целое лето. В эти моменты мы были неразлучны. Летние дни с Борькой были полны приключений, от которых сердце трепетало от счастья, а глаза искрились от радости. Эти воспоминания, словно яркие мазки краски на полотне, остаются со мной навсегда, создавая тот неповторимый уют, что дарило нам наше счастливое детство.

У тётки Али также были дети, мои двоюродные братья – Алексей и Димка. Алексей, взрослый, скитался по тюрьмам и крыткам, в то время как Димка, мой ровесник, проживал в Павловском интернате. Алька, желая избавить его от бед, отправила его туда, уверенная, что её неуравновешенность может навредить ему; в определённые моменты у неё «реально ехала крыша», и она кидалась на людей, как дикая зверюга. Так шептались по деревне, а моё воображение рисовало дикие сцены, как она в гневе бросается на собственных родителей, треплет их, как былинки. Я никогда не была свидетелем её невменяемости, когда гостила у бабки с дедом, но одно я знала точно – она была личностью интересной. Она проходила лечение в далеких Чибирях, и её безумство затихло. Но, видимо, не желая рисковать безопасностью сына, приняла решение устроить его в дом-интернат, где, как она надеялась, он обретёт безопасное укрытие. А может и Клава с Дмитрием настояли на таком решении. Мне, естественно, никто не сообщал, что происходит в их семье. Я лишь могла догадываться и строить предположения, да слушать слухи, что в деревне были. Иногда мне что – то рассказывал Борис, что ему самому перепадало из уст взрослых.

Я знала, что Димка получил свое имя в честь деда Дмитрия, и, похоже, гордился этим, считая, что у него положение в иерархии любимчиков деда и бабушки несомненно выше остальных внуков. А я, напротив, ощущала себя на самой последней строчке этой невидимой лестницы. Это чувство пронизывало меня до глубины души. Порой, когда я находилась в деревне, в моей голове мелькала мысль: «Если бы меня звали Клавой, стала бы я любимой внучкой?» Но такие размышления приходили ко мне лишь изредка, лишь когда я была рядом с ними. Когда же я уезжала из дедова дома, меня не мучили подобные вопросы. Я всё это забывала до следующего лета.

Димка появлялся у деда Димы редко, как и я, в основном летом, и в начале наши отношения были вполне братско – дружескими. Однако по мере взросления он отстранился от нас, мелюзги (я и Борька), оценивая нас, как недостойную компанию внимания «Его Величества». Возгордился! Димка уединился с местными мальчишками, став в их компании непререкаемым лидером. И считал себя человеком исключительным, ведь он жил в городе и имел бенефиты, как сирота, которого содержало государство со всем от сюда вытекающими плюсами. А самый большой плюс, как сообщил, мне Борька, что Димке капают деньги на сберкнижку и на восемнадцатилетие, когда будет выпускаться с этого интерната, он получит кругленькую сумму. В общем, конечно, как тут не возгордится таким положением дел. И хоть в слух Димка не говорил про то, что он богач, это можно было прочитать по его лицу. А лицо его было очень самодовольным! У Димки всегда были самые лучшие игрушки, которые он привозил с интерната и снисходительно позволял нам ими играть. Помню, как он один раз привёз плеер и слушал популярную в то время группу «Кармен» и как за ним ходило полчище деревенских мальчишек с просьбами дать послушать заветную песенку – Это Сан-Франциско город в стиле диско, это Сан-Франциско -тысячи огней….

Что интересно в деревне, где обитали родители моего отца: в семьях росли одни только мальчики, и дочерей не было вовсе, это была настоящая мальчишеская деревня! Разве что в одном доме жила девочка по имени Таня, но и её я видела лишь мельком, так как она всё время проводила на ферме с матерью, помогая ей, и у неё не оставалось времени для общения. Зато Танины братья частенько «тусили» с моим братом Димкой, вечно прося его дать послушать плеер или что-то из неожиданно появившегося барахла. Я, кстати, никогда не испытывала желания что-либо у него просить; мне были безразличны его вещи, и я не проявляла к ним интереса. Возможно, это задевало Димку, и, с лёгкой его подачи, нас с Борькой стали звать женихом и невестой. Ну, разве это не смешно?!

– Ну, настоящие дурачки! – говорила я Борьке, закручивая пальцем у виска, демонстрируя всю ограниченность этой стаи, возглавляемой Димкой.

– А что вырасту – женюсь на тебе! Ты мне больше всех на свете нравишься! – с искренним пылом в голосе отвечал Борька.

– Не говори глупостей, – строго утихомирила я его. – Мы с тобой родственники, нельзя!

– Да почему нельзя?!

– Потому что это большой грех, ясно?!

– Нет! Кто такие правила устанавливает, что грешно, а что нет?

– Бог! Неужели тебе из взрослых никто не рассказывал про Него? Или Библию не читали?

–А кто мне читать то будет? Мать на работе, отец тоже, когда приходят ругаются, не до того.

–А бабка Клава и дед Дмитрий?

–Да безбожники они! А тебе кто говорил про Бога?

–Прабабушка Таня, она жила с нами и про Бога всё знала…Она мне и рассказывала и Библию читала о том, как Бог сотворил мир…

–И как Он его сотворил?

–Долго Он его творил, аж шесть дней, а на седьмой отдыхал от трудов праведных…ну и нам завещал в седьмой день не работать, а в церкви ходить, Ему молиться

–Я и так не работаю ни в какой день…

–Ну, вырастешь будешь…

–Хотел бы я послушать, как твоя прабабушка Таня эту Библию читает…

–Ну, уж никак, померла…

Мы замолчали, каждый думая о своём

– Давай лучше в конюшню сходим, покормим лошадок! -предложила я, чтобы не впадать в уныние по умершей прабабушке Тане.

В конюшню мне особенно нравилось приходить, ведь там, в отличие от фермы, не ощущалось запаха коровьих каках, а в воздухе витали ароматы сухого сена, которым была выстлана вся конюшня. Когда я ступала по этому сену, оно мелодично хрустело, словно свежевыпавший снег. Открывая внушительные деревянные двери, мы входили в лошадиное царство. В длинном прямоугольном хлеву по правую и левую стороны располагались стойла, в которых жили лошади. Увы, большинство отсеков было пустыми, лишь у самого входа в хлев три ярко – коричневые лошади с чёрными гривами встречали нас. Мы подходили к каждой, нежно гладя по морде, пока они лакомились морковкой и хлебом с наших ладоней.

Я любила смотреть в большие лошадиные глаза, и порой мне казалось, что теряюсь в глубокой пучине немигающих горошин. Завороженная, я замирала, погружаясь в мир без мыслей. Борька же не умел замирать; пока я плавала в своих грезах, он старательно исследовал стойла в поисках старинных кладов, веря, что лошади, некогда жившие тут, оставили ему неожиданные сокровища.

Вдруг Борька рванул на выход, попутно сообщая мне, что идёт на ферму за водой, чтобы напоить лошадок. Коровник, выстроенный из кирпича, был снабжен водопроводом для мытья скотины, хотя я с трудом могла поверить, что хоть одна корова испытывала радость водных процедур. Они всегда стояли по колено в грязи, с пренебрежением к чистоте относились доярки к своим питомицам. Поэтому, когда я была на молочной ферме, я всегда отказывалась от предложенного дояркам молока. А вот Борька пил, считая, что тем самым быстрее вырастет. Когда я видела, как он бесстрашно глотает молоко из стакана, меня мысленно десять раз тошнило. Фу! И я старалась не задерживаться на ферме.

Конюшня же, старая и деревянная, к коммуникациям не подключённая. Да и зачем для трёх лошадей? Ферма была рядом и оттуда носили воду. Но я ни разу не видела кто именно заботится о лошадях, видимо мы с Борькой всегда попадали в то время, когда скотник уходил. А мне конюшня нравилась, мне казалось, что в её стенах затаилась интересная история прошлых событий, когда каждое стойло имело своего жильца. Здесь время текло медленно, звенела тишина, переплетённая с лошадиным бормотанием, и здесь было хорошо и спокойно моей душе.

Борька толкал дверь, но она не поддавалась. В смятении он начал беспокойно дёргать ручку, а затем вдруг осознал – дверь заперта снаружи.

– Ладка, нас закрыли! – закричал он. – Двери не открываются!

Я бросилась к брату, пока он телепался у выхода в тщетных попытках. Дверь была великаном, состоящим из двух массивных полотен, которые упорно не поддавались его усилиям.

– Кто мог такое замыслить? – спросила я.

– Ну, ясно кто – Димка с дружками! Я слышу, как они ржут за дверью!

Я приложилась к двери, улавливая ухом звуки. Действительно, смеялся Димка.

– Открывай, давай, дурак! – кричал Борис, угрожая наглым злоумышленникам.

– Сиди там со своей невестой, – отвечал Димка. – Авось обженитесь…

Мне стало не по себе от слов Димки, и я в полголоса зашептала Борису, что мы можем выбраться через противоположные двери конюшни. Мы рванули к другому концу хлева, где была такая же исполинская дверь из двух полотен, но она была заперта.

– Похоже, и тут постарались, придурки – подытожил Борис, подтягивая штаны.

– Скорее всего, её закрыли взрослые, давно, за ненадобностью…

– И как мы теперь выберемся? – спросил Борис, уставившись во все глаза на меня. Всё же его голос слегка дрожал от тревоги.

– Как, как… через любое окно, которое сможем открыть в стойле.

– Но как мы пролезем, они же маленькие? – не унимался Борис, в его глазах читалась детская неуверенность. Он всё ещё был ребёнком, хоть и старался казаться мужественным, словно хотел доказать, что достоин быть моим женихом. Я же не могла воспринимать его всерьёз: родственников в женихи не выбирают, и тем более не могла поверить, что из Бориса выйдет путный солдат. Уж не знаю почему, но я была твёрдо уверена, что по судьбе мне должен достаться офицер. Эта мысль, пришедшая ко мне из ниоткуда, прочно пустила корни в моём сознании – мне суждено встретить офицера. Она меня окрыляла, и я твёрдо следовала ей, предвкушая тот момент, когда вырасту и встречу мужчину в погонах.

– Бабушка говорила…

– Бабушка Клава? – перебил Борис. Он никак не мог понять почему у нас только одна общая бабушка и дед (Клава и Дмитрий), а другие разные…

– Нет, моя бабушка Лиза. Она всегда говорила: если пролезет голова, то и туловище тоже… Будем пробовать!

Мы стали заходить в пустые стойла и пробовать узкие окошки в надежде, что сможем открыть. Но эти небольшие оконца оказались лишь форточками, лишёнными ручек, простым стеклом, намертво вделанным в рамы. Ситуация не из приятных. Я почувствовала, как сердце сжимается от тревоги: если выхода не найдётся, нам придётся остаться ночевать в конюшне. Дома, в свою очередь, никто не заметит моего отсутствия, уж меня-то точно, как будто не было, а вот Бориса могли бы и потерять. Я знала, что самый младший внук любимец Дмитрия и Клавы. Как мне это удалось выяснить? Всё просто: их беседы всегда возвращались к Борьке, звучали полные нежности и заботы. Но я не ревновала, Борька мой любимый брат, значит ему положено.

Мы перепробовали почти все окошки в стойлах, пока, наконец, не нашли открывающееся. Запрыгали от радости, потому что уже начали паниковать, что не выберемся из конюшни. Я засунула голову в отверстие и поняла, что голова совершенно свободно проходит, а значит и тело пролезет.

– Ну вот, нашли то, что нужно! – воскликнула я, оглядываясь на брата- полезай первым, я за тобой.

Я подсадила Борьку, и он легко пролез в оконное отверстие, бухнувшись на землю, заорал:

– Крапива!

Да, окно выходило в крапивные заросли. Они возвышались, как частокол и просвета не видно. Но что нам было делать? Или так, или никак! Я последовала за братом и также упала в крапиву, обжигаясь от листьев. Я вскрикнула, но, сжав зубы, замолчала, понимая, что криками делу не поможешь. Мы с Борькой начали пробираться сквозь густые, широкие заросли, затмевающие собой всё вокруг. Крапива достигала нашего роста, и мы, задыхаясь и прикрывая лицо руками выбирались к свободе.

Вылезли. Усталые и растрёпанные, мы почувствовали удовлетворение от свершённого. Тело горело огнём, а на коже появлялись волдыри. Мы решили потушить это нестерпимое пламя, искупавшись в озере, которое было неподалёку от конюшни.

Красный дом

Наше приключение осталось никем незамеченным. К девяти вечера мы вернулись домой, и за ужином сели к яичнице, что приготовила тётя Аля – единственное блюдо её кулинарного репертуара. Она всегда только её и готовила. Больше никто ничего не варил, не жарил, не парил. В доме не готовили, видимо, считая, что в этом нет необходимости. Каждый не понятно, чем питался, а попросту кусочничали на ходу. Я думала, что имея коров, и во всех банках и крынках и ведрах торчало молоко, то лучшей пищи родственники не представляли. Захотел есть – попей молока и дальше занимайся делами.

Ни разу не наблюдала я, чтобы бабушка Клава собирала обед или ужин, расставляя тарелки и усаживая всех за стол. В целом, её образ был для меня почти призрачным. Она спала на печке, рано вставала и уходила на ферму, а возвратившись, всегда погружалась в заботы о своем скоте в хлеву, коего было немало: помимо коров, содержалось с десяток баранов и множество куриц. Лишь единожды, по моему приезду, она всегда говорила одну и туже фразу:

– А! Госья приехала!

И, по этим словам, я никогда не могла понять рада она мне, или нет; я не могла понять, что чувствует бабушка, взирая на свою единственную внучку. Да, я была единственная внучка среди четырёх её внуков.

Деда я тоже почти не видела, он всё время проводил в колхозе, возвращаясь домой лишь под вечер. На нём всегда была белая шляпа в сеточку и зелёная армейская рубаха. Его лицо скрывали огромные очки, со сложными диоптриями за которыми даже глаза невозможно было разглядеть.

Он заходил в дом, снимал шляпу, рубашку, оставаясь в белой майке и брюках и начинал искать еду. Молоко, деда, похоже, не впечатляло; иногда раздавалось его громкое волнение:

– Аль, есть у нас что-нибудь съестное?!

– Да, яиц сейчас пожарю! – неизменно откликалась дочь и с решимостью направлялась на кухню, подготавливая сковородку.

– Не надо! Чисти картоху! – распоряжался дед

– Да вот она, в чугунке варёная! – ответила Алька, которая с утра пекла хлеба в печке и варила чугунки картошки. Моя бабушка Лиза, когда топила печь, готовила ароматный суп, тушила картошку с мясом, не говоря уж о разнообразии выпечки. Но здесь о таком даже не слышали; здесь всё было иначе.

– Вот и чисти, пожаришь! – скомандовал Дмитрий, выходя в сени затянуться папиросой. Да, дед всё время курил; а вернее, он не курил, а жевал её. «Ну, понятно, – думала я, – есть хочет!» Неудивительно, что он был такой иссохший. Кожа да кости, но кости были обтянуты мускулами, это я заметила, когда он щеголял в майке.

Потом дед возвращался в дом, и, если видел нас с Борькой, всегда спрашивал:

—Ну, как оно?

Но больше он обращался к Борьке, не сводя с него взгляд. Борька подтягивал штаны, подходил к деду и с гордостью говорил:

—А Димка нас женихом и невестой кличут!

—Да, ну! – произнес дед, и я не могла понять, какие чувства и эмоции скрываются за этими словами. Удивляло его это или нет? Нет, не понимала. Дед смотрел на меня в течение долгой минуты, ожидая моего ответа, но я молчала. Он вновь обратился к Борьке, который уже уютно устроился на его колене:

—Ну и каково это – быть женихом?

—Никакого! Дураки, что с них взять!

Изба у деда была крохотной. Одна большая комната делилась на зоны, и, вошедши в неё, было видно всё, как на ладони. Слева возвышалась массивная печь, а справа, за занавесками, теснился уголок с высокой кроватью, где спала Алька. Остаток пространства разделял зал и кухню, тоже прикрытую занавеской. На кухне-коморке стоял стол, окруженный лавками, вдоль стен на которых размещались вёдра с водой, молоком и прочими припасами, а также умывальник. В зале, в правом углу, полка с иконами висела, под ней стоял стол, за который всегда дед садился, когда возвращался домой. Левее стоял телевизор с единственным каналом, над ним висело большое зеркало. Я любила задерживаться перед ним, проходя мимо. В комнате также был диван, где спал дед, и трюмо с зеркалом, уставленное его гармонями— резными, расписными, большими и малыми. Хотя я ни разу не слышала, как он играет, но в деревне говорили, что дед был знатным баянистом. А бабка частушечницей. Но я никогда их не видела в деле, поэтому не знала, действительно ли это так.

Ещё дед хорошо рисовал. Однажды он спросил, что бы мне хотелось увидеть. Я пожелала лошадь, и он живо создал отличный набросок шариковой ручкой.

Алька пожарила картошку, и мы втроем уселись за стол.

– А Клавдия где? – осведомился дед у Альки.

– К сестре ушла, – ответила она. Родная сестра бабкина, даже две, жили в этой же деревне. Алька с нами не ела, очевидно, насытившись яйцами.

– А Димка где? – поинтересовался дед о внуке – тезке.

– Где-то носится по деревне, – ответила Алька.

«Ого-го», – пронеслось в моей голове, – «значит, он еще не приходил домой, боится».

Борька тут же положил ложку на стол, готовясь рассказать, как этот балбес запер нас в конюшне. Я пнула Борьку под столом, сигнализируя, чтобы молчал.

– Надо оставить Димке картохи, – произнес дед, откладывая ложку. – Придет ведь, захочет поесть.

– Да яиц я ему поджарю, – добавила Алька, – хлеба с молоком наестся.

Только яйца и молоко ели в этом доме! Если бы пропали эти продукты, чем бы они питались тогда? Что готовили? С голодухи точно бы померли!

– Ну, ладно! Пойду покурю и спать, – произнёс дед, выходя из-за стола.

Алька с привычной ловкостью начала убирать тарелки и чашки, а мы с Борисом направились в клеть, где стоял старинный диван и высокая кровать с пологом – там мы ночевали. Отец обычно занимал диван, но я ни разу не видела его там. Он приходил поздно, когда я уже спала, и уходил рано – тогда я тоже спала…

Вторая часть дедова дома – сени были больше, чем комната в самом доме. В сенях был чулан, где стояла газовая плита, там Алька обычно яйца жарила. Ещё там были мешки с мукой и сахаром, крупы всякие. Вообще мешки с сахаром и мукой даже в клети стояли, где мы спали. Запасов куча, а готовить не хотели…

—Зачем ты не дала деду сказать, что Димка натворил? – спросил меня Борька, когда мы оказались в клети

—Не знаю… Димка боится. Он, скорее всего, проверил, что нас в конюшне нет, и теперь мучается вопросом, скажем ли мы это взрослым или нет. От этого и не идёт домой. Ждёт, когда все уснут… Пусть, ждёт!

—Да зачем?! – не понимал Борька. – Выпороли бы его, как Сидорову козу за такое!

—Ну, выпорют, забудет… А сейчас он будет мучиться неопределенностью – сказали мы или нет? И бояться…– произнесла я- Понял?

Борька не понимал меня и сердился, ворочаясь с боку на бок, но я не обращала внимания на его пыхтения и замолчала. Я смотрела на ночник и размышляла, есть ли на свете человек, который бы мгновенно понимал меня без слов – просто заглянул в глаза, и всё стало ясно, и я бы тоже глянула в его глаза, и всё поняла без единого слова!

На следующее утро, когда мы проснулись, в доме не было никого, кроме Альки. Она, как всегда, жарила яйца, когда мы вышли из клети.

– А Димка -то и дома не ночевал! – сказала она, ничуть не расстроенная, и тут же добавила:

– Ночевал у Вовки, друга. Сегодня, когда я пошла на ферму, его мать и сообщила! Засиделись они со своей музыкой.

Мы переглянулись с Борькой и уселись за стол.

– А сейчас он где? – спросила я.

– У тётки Нины, – ответила Алька. Тётя Нина – это сестра бабки Клавы, живущая в начале улицы, в доме из красного кирпича, что в два раза больше дедовского.

– А что там? – полюбопытствовала я.

– Да Ленка приехала, дочка тёти Лиды. Привезла фотоаппарат, теперь его не оттащишь!

– Ого! Я тоже хочу посмотреть! – загорелся Борька и обратился ко мне: – Ты хочешь?

– Нет, – ответила я, хотя на самом деле мне не терпелось увидеть фотоаппарат и сфотографироваться. Почему я сказала "нет", сама не знала.

– Давай сходим! – уговаривал Борька.

– Ну, ты сходи, потом расскажешь, – произнесла я, и он, обрадованный, выскочил из-за стола.

– А есть? – спросила тётя А-ля.

– Да не хочу я! Потом! – отмахнулся Борька, поддерживая штаны и устремляясь к выходу.

Я разглядывала своё отражение в зеркале, когда Борька, запыхавшийся, но довольный, вбежал и, не дождавшись вопросов, на одном дыхании выпалил:

– Пошли, посмотришь! Димки нет! Он по деревне шляется со своими дружками.

Я последовала за Борькой. Дойти до красного дома было делом одного мгновения – всего лишь два дома от дедушкиного. Этот красный дом был единственным в деревне таким крупным и внушительным. Ранее он принадлежал кулаку Михаилу Пименову, который построил его, видимо, на зависть окружающим. Когда установилась Советская власть, кулака раскулачили и засадили в тюрьму, его семью изгнали вон из деревни, а дом стал колхозным. Он долгое время был конторой колхоза. Здесь дед Дима начинал свой путь – от счетовода до бригадира, а сейчас и председателя. Потом колхоз укрупнился с соседними и контору перенесли к фермам, оставив дом пустовать.

Моя прабабка Александра, мать бабки Клавы и её сестры Нины, выбрала этот дом для жизни. Возможно, её планы не осуществились, если бы в 1956 году Нина, её дочь, не стала председателем Сельсовета. Она выхлопотала красный дом для матери, сама поселилась с ней и вскоре к ним переехала другая сестра Лида, оставшаяся вдовой. Прабабка Александра к тому времени умерла. Сын у тёти Нины вырос и жил в городе своей семьёй, мать почти не навещал, а вот племянница Ленка, ездила часто и преимущественно летом. Лена дочка тёти Лиды. Теперь в этом большом красном доме собиралась многочисленная родня.

Дом действительно был огромным. Чтобы подняться на второй этаж, нужно было преодолеть двадцать ступенек. Затем, сделав шаг налево, открывая дверь, заходишь внутрь дома, а направо – просторная клеть, в которой стояло аж четыре кровати с пологами. Словом, для гостей мест хватало с избытком. Внутри самого дома тоже просторно. Печка величаво разделяла кухню, зал и комнату с кроватью, создавая уютность. Планировка деревенских изб почти всегда одинакова ; только где-то не хватало места, а где-то его было хоть отбавляй, но в этом доме всего было с избытком.

Когда мы с Борькой перешагнули порог дома, первым, кого я увидела, оказалась она – Лена. Она стояла в центре комнаты, перед зеркалом, расчесывая свои роскошные длинные белые волосы. Услышав скрип двери, она обернулась к нам, а наше отражение в зеркале заставило её приподнять губы в улыбке. Но эта улыбка мне не понравилась: её белые зубы чередовались с золотыми, создавая странный контраст, не сочетаемый в моём сознании с образом воздушной блондинки. Нет, она явно была не воздушная, а, скорее, полноватая. Нет, определённо так не должно быть…

– Сестру привёл! – с улыбкой произнесла Лена.

– Здравствуйте, – ответила я, входя в комнату. На диване, утопая в множестве игрушек, весело барахтался маленький ребёнок.

– У вас есть ребёнок? – с удивлением спросила я, едва ли могла предположить, что у Лены мог быть малыш. По крайне мере мне об этом не сообщили. И вообще я пришла увидеть фотоаппарат, а никак не ребёнка.

– А чего это у меня не может быть его? – прошептала Лена, смеясь. – В конце концов, я замужем…

– Я слышала, что и незамужние детей в подоле приносят, – ляпнула я, но эти слова принадлежали бабушке Лизе, которая порой предупреждала меня: когда вырастешь, мужчин стоит стороной обходить, чтобы в подоле не принести. Бабушка часто говорила такие загадочные вещи, что у меня в голове складывался настоящий хаос, но в объяснения она никогда не углублялась, и мне приходилось додумывать и строить разные версии.

– И такие тоже бывают, – согласилась Лена, расхохотавшись, вновь повернулась к зеркалу, расчесывая волосы.

– Кто там пришёл? – донёсся голос с кухни. Там находились тётя Нина и тётя Лида.

– Да я! – ответил Борька, – С Ладкой!

– А-а-а! Славкина дочка! – раздались голоса из-за занавески. – А ну, пойди сюда! Дай взглянуть на тебя!

Я прошла за занавеску, откуда звучали их голоса, и Борька двинулся следом.

На кухне за столом с едой сидели две одинаковые на лицо женщины. Одна худая, бледная – это тётя Нина, а другая круглая и румяная -тётя Лида. Обе в платках: Нина в чёрном, а Лида в белом. Они хоть и похожие внешне, олицетворяли совершенно разное внутри. Нина печаль, а Лида счастье.

—Здравствуйте! – поприветствовала я их

– Здрасьте! Здрасьте! – дружно закивали они, устремив на меня любопытные взгляды. – Садись, ешь!

—Спасибо, я поела, – отказалась я, но не могла не заметить, чем накрыт стол. На тарелках были салаты, запеченная картошка, ягоды, конфеты, аккуратно нарезанный хлеб и даже рыба. В этом доме готовили! Если бы не Алькина яичница, которую я съела недавно, то с радостью принялась бы за трапезу.

—Большая уже, – заметила тётя Лида. – В школу ходишь? Какой класс?

—Второй.

—На кого похожа? – спросила Нина, оглядывая меня с интересом. Но вопрос явно не мне адресован был.

—Ну, ясно на кого, – подхватила Лида. – На Славку!

—Ничего я не вижу Славкиного, – возразила Нина. – Смотри, какая у неё нижняя губа большая. У Славки губы не такие.

—Это в деда Мишу, – объяснила я.

Тётки переглянулись, пытаясь вспомнить, кто такой дед Миша.

—А-а, это отец твоей матери! – озарилась Нина.

—Почему вы меня не спрашиваете, на кого я похож? – вмешался Борька, изрядно уставший топтаться на кухне.

—Про тебя-то и так всё ясно! – отрезала Нина. – Ты вылитый отец, не иначе! Не зря тебя в честь него назвали Борисом. Да, Борькиного отца звали так же, и говорили, что он гуляка и забияка

—Израстёт ещё, – заверила Лида Нину, их разговор снова вернулся ко мне

—Отца -то видала? – спросила Нина у меня.

—Нет ещё

В комнате раздался детский плач, и Нина скомандовала :

– Ленка, хватит пялиться в зеркало, корми уже мальчонку!

Тётка Нина даже вышла с кухни , чтобы проверить ,так ли всё происходит. Я, полная любопытства о Лене, шепнула тёте Лиде:

– А где её муж?

– В городе остался, привёз их на лето и уехал. Сам работает.

– Он военный?

– Боже упаси!

– Почему? – с недоумением спросила я.

– Да мотаться- то по гарнизонам, – махнула она рукой, – и вообще… Постоянство должно быть в жизни.

– Но так скучно жить с постоянством -то, – возразила я.

– Много ты понимаешь в жизни, – проворчала Лида, – от горшка два вершка…

Эти слова задели меня, и, не прощаясь, я вышла из кухни.

В комнате Лена кормила грудью своего малыша, а тёти Нины, не было, видимо, вышла.

– Мы хотели посмотреть фотоаппарат, – произнёс Борька, обращаясь к Лене.

– Идите пока, – улыбнулась она, – я вечером приду к вам и вместе пофотографируем.

Мы с Борькой вышли на улицу, и он сразу спросил меня:

– Ты солдата в мужья, что ли, хочешь?

– Да, защитника Отечества – высокого голубоглазого.

– Почему голубоглазого? – в голосе Борьки слышалась явная досада. Он нахмурился, понимая, видимо, что глаза его не голубые. И если бы военным он ещё мог стать, то как же быть с цветом глаз? Борька, кажется, тайно питал надежды заиметь меня в жены.

– Ну, хочу так! – ответила я, не углубляясь в разъяснения – И вообще, рано мне ещё о мужьях думать. Я от горшка два вершка! – передразнила я тётку Лиду и засмеялась.

Вечером я увидела наконец отца. Он был одет в пиджак и белую полосатую рубашку, и, невероятно, его нарядный облик поразил меня. Я не ожидала, что он будет таким. И вообще неизвестно, что я ожидала.

– Ну что, Ладка, будем фотографироваться? – спросил он, и я почувствовала неподдельное смущение в его присутствии. Его тепло казалось мне чуждым, и я не знала, как ответить.

– Привезла какое-то платье, одевай! – продолжал он.

Я отправилась в клеть, чтобы облачиться в красное платье с белой вставкой на груди, украшенное вышитым тюльпаном. Когда я вышла, то увидела бабку Клаву, которая в синем до пола рабочем халате входила в сени из хлева.

– Нарядилась! – пропела она своим без губым ртом. – Фотографироваться, что ли?

Я кивнула, и она, покопавшись на полке в шкафу, который стоял в сенях, достала брошь с фиолетовым камнем.

– На, прицепи! «Лучше будет!» —протянула она мне прямоугольный камень, ограненный золотистым металлом, и незамедлительно вошла в дом. Что означало это щедрое проявление с её стороны? Я была в замешательстве, не понимая, как расценивать всё это: дар навсегда или лишь временный аксессуар для фотографии?

Мы фотографировались на улице, у дома: дедушка и бабушка вдвоём, затем Борька, потом я одна и с отцом. Но о том, чтобы запечатлеть всех вместе, Лена не догадалась, да и никто другой не подумал.

– Когда фотографии, Лен? – с интересом спросил отец. Лена была его двоюродной сестрой, а он для неё – двоюродный брат, как и я с Борькой.

– Отправлю письмом, – ответила она. – Как только Олежек сделает! Я-то не умею, а у него работы много! Может, сам к нам приедешь, зимой, когда в колхозе дел не будет!

Меня поразило, что отец может куда-то выехать, кроме своей деревни. Оказалось, он часто путешествовал по России, навещая многочисленных родственников…

По щучьему веленью…

На следующий день отец остался дома, решив провести его с нами, со мной и Борькой. Он взялся обучать меня плаванию, ведь Борька уже умел это делать, а я, наоборот, страшилась воды. Кстати, именно отец научил Борьку плавать. Однажды он прихватил его с собой на рыбалку. Они сидели в лодке посреди речки, забросив удочки, когда Борька признался дядьке, что жаждет научиться плавать.

– Я хочу научиться! Враз! – страстно восклицал он и вставал, и снова садился.

И враз, как ни странно, он научился: отец сбросил его с лодки и сказал:

– Давай, работай руками и ногами, плыви! Иначе не вытащу!

Я, разумеется, не желала такой участи, поэтому заранее узнала, берет ли отец лодку. Выведала у Борьки – у отца страшилась спрашивать. Борька ответил, что лодки не будет, и я немного успокоилась. Однако меня все равно терзали сомнения: как я смогу учиться плаванию с человеком, которому не доверяю? Но, преодолевая страх, я пошла с ними к озеру, что находилось за конюшней, в котором мы залечивали крапивные волдыри.

– Ну, что, будешь учиться плавать? – спросил отец, когда мы пересекали небольшой лесок из тощих берёзок.

– Нет, – ответила я, всё ещё находясь в смятении от того, что мой отец находился рядом со мной, говорил. Я боялась даже глянуть на него и поэтому смотрела по сторонам

– Я так и думал, – откликнулся он без малейшего сожаления. – Мы с Борькой будем плавать, а ты что будешь делать?

– Грибы собирать, – сказала я, решив побродить среди деревьев, чтобы успокоиться.

– Хорошо, а я вам грибной суп сварю, – сказал отец. Эти слова принесли мне облегчение, и я почувствовала, как напряжение уходит.

– Или картошку с грибами, – предложил Борька.

На этом и договорились. Они ушли дальше, а я осталась бродить по берёзовому лесу в поисках грибов. Алькины яйца порядком надоели, а молоко я не пила вовсе – не любила его. В мечтах уже рисовался вкусный суп или жареная картошка с ароматными грибами, и я шла, надеясь, что найду их.

Насобирала я обабков штук десять – можно и суп сварить, и картошку пожарить. Я заторопилась домой. Там Алька кормила Димку. Впервые я увидела, вернее, почувствовала его, за кухонной занавеской. Два дня прошло, как он закрыл нас с Борькой в конюшне. И не показывался никому на глаза. Теперь вот вылез, когда все из дома ушли. Похоже, Алька не жарила ему яйца, а готовила мясо. «Ну, ничего себе, – подумала я, – вот оно как!» Алька, выбежав из кухни, взглянула на меня заюлила:

– Я вот Димку кормлю, будешь?

– Нет, я картошки с грибами хочу, – ответила я. Даже если мне и хотелось мяса, я не могла пойти и есть с этим подлецом, да ещё и без остальных. Почему нельзя было приготовить мяса для всех? Димка притаился на кухне, как мышь, даже чавкать перестал.

– Надо пойти копать картошку, если что-то готовить— предложила тётя Аля, ощутив дискомфорт от того, что я застала их за угощением. Поэтому нервно переминалась с ноги на ногу рядом со мной.

– Каких набрала? – спросила тётя Аля, и, не дождавшись ответа, убежала на кухню. Я услышала звуки посуды.

– Давай сюда! – вышла она из-за кухонной занавески, протягивая блюдо, в которое я сложила грибы.

– Обабки! – ответила сама себе Алька и понесла тарелку на кухню. Димка сидел, не шелохнувшись, и даже не слышно было, как он чавкал.

– Пойдем, накопаем картошки для жарёхи, – произнесла Алька, покидая кухню. – Я буду копать, а ты собирай…

Мы вышли из дома. Огород находился напротив дома. Деревня была в одну длинную улицу, на одной стороне жилые дома, на противоположной- осырки. За домами люди высеивали траву, растили потом косили её и зимой выдавали скотине. Участки с травой были огроменными. Да и скотины много держали.

С Алькой мы зашли в огородную калитку и направились к тенистым гребням с картошкой. Алька, решительно схватив вилы, принялась за дело, а я направилась к грядке с огурцами.

– Да, можешь огурцов набрать! – крикнула она мне на след.

– А морковку? – осведомилась я, не оборачиваясь.

– А морковку зачем? – не поняла Алька.

– Сейчас хочу погрызть.

– Дери! – кричала она вдогонку: – Можно и в картошку добавить при жарке. Я кивнула, и внезапно меня осенило: тётка пойдет на всё, лишь бы я никому не проболталась о жареном мясе.

– Малину?

– Набери!

Да, что мне эти ягоды, малины и огурцы с морковями?! Кабы я есть любила, коего отродясь не было… А что ещё могу я попросить у тётки? Ничего мне от неё не нужно! Даже отвращение накатилось от подобной ситуации.

Я выдернула моркови, поклевала малины, затем направилась к огурцам. Маленькие огурчики всегда были мне по душе, и я с удовольствием начала выискивать их, отправляя в рот. Но вскоре это занятие наскучило, и я вернулась к Альке. Она уже успела накопать картошки и складывала её в ведро. Помогать ей не стала: там уже было почти полное ведёрко картошки, и тётка быстро завершила работу, выпрямилась.

– Теперь её надо помыть, – произнесла Алька, направляясь с ведром к мелкой речушке, скрывавшейся в низине в конце огорода. Я следом. Рядом с речкой стояла баня, в которой я ни разу не мылась, потому что бане не доверяла. Баня по – черному, когда её топили там стоял дым коромыслом, да и когда там мылись, дым этот тоже был. И люди оттуда чёрными после помывки выходили. Я такого счастья не понимала и всегда отказывалась от подобной затеи.

Тётка спустилась к речке, я за ней. Она зашла на мостик из двух дощец, картошку вывалила из ведра в воду и начала мыть. За речкой маячил небольшой лес, мы там с Борькой все тропы исходили, всё происследовали. Шириной лес был не более метра и выходил к пшеничному полю. Красота! Поле тянулось в бесконечность, и мы, упав в мягкие колосья, любили смотреть в голубое небо, ощутив, как время замедляет свой бег…

—Тёть Аль, а почему Димка живёт в интернате? – спросила я её, когда она баландала картошку в воде и чистую выкладывала в ведро. Она ни на минуту не остановилась в работе, если бы вопрос ей был неудобен, но и не отвечала. Возможно, собиралась с мыслями, чтобы подобрать нужные слова. Но тут прибежал Борька и спас её от необходимости ответить.

– Ладка! Ладка! Ладка! – орал он, стремительно мчась через огород к нам.

Я обернулась на его голос, но пока не видела его, так как стояла в низине, а он с высоты спешил к нам. И вот, Борька появился, и не сбавляя скорости стал спускаться к речке размахивая рыбиной.

– Я поймал рыбу голыми руками! Представляешь?!

Он спрыгнул, к нам как ошалелый и рыба выскользнула из его рук и шлепнулась в траву к моим ногам. Это была щука!

– Ух ты! Борька! – воскликнула Алька за моей спиной, восторженно. – Уху сварим! Как ты это умудрился?!

– Да вот, купались с дядей Славой и словили! – радостно поведал Борька, его глаза светились от счастья.

– Ну и ушица выйдет! – обрадовалась Алька, – Давай, неси нож, я её почищу и выпотрошу!

Борька не раздумывая ринулся обратно через огород.

– И вот, как замечательно: жаркое с грибами и уха! – воскликнула Алька, счастливо хлопнув в ладоши и схватив рыбу за хвост.

– Давай, неси картошку в дом, пусть Славка нарезает и ставит жариться, а я пока с рыбой управлюсь.

Я поняла, что ответа на мой вопрос не будет, а повторять его уже не хотелось. Я взяла ведро с картошкой и понесла в дом.

Мы сварили уху из щуки и нажарили картошки с грибами. Дед вернулся с работы, и был доволен от ужина, даже бабка вылезла из своего коровника – притянутая чудесным ароматом, доносящимся с кухни. Алька налила ей ухи, и она с удовольствием ела на своей печке.

– Ну, молодцы! – хвалила она нас с печки- Борька щуку поймал, а Ладка грибов насобирала! Накормили!

—Борька, а щука- то говорящая? – спросил дед, хитро прищурившись.

Борька вытаращился удивлённо на деда и спросил:

—А щуки говорить умеют?

– А как же сказка про Емелю дурочка, помнишь? -улыбнулся дед- Желания мог бы загадать…

Борька перестал есть и пробормотал:

—Мне дядя Слава ничего не сказал такого

Мой отец засмеялся и сказал:

—Завтра можем на рыбалку с утра поехать, будет другая щука!

—Поехали! -сразу согласился Борька, очень уж ему хотелось желание загадать

—Борька, а желание то у тебя какое? – спросила бабка с печки

—А чтобы глаза стали голубые! – выпалил братец. Вот тут засмеялась я, потому что поняла, для чего ему понадобилось цвет глаз менять, он видимо всерьёз поставил себе цель быть моим мужем в будущем. Меня, конечно, это позабавило. Но было приятно, что ради меня готов на такое пойти. Дед удивлённо спросил:

—Чем же тебе свои, карие не нравятся?

—Да! – поддакнула Алька- Надумал чего!

—Ох, и Борька! – засмеялась с печки бабка и обратилась к Альке- забери посуду! Алька пошла к печке, а Борька отвечал, но прежде я ему снова пнула ногой под столом, чтобы он не говорил истинную причину:

—А надо мне! Чтоб красивым быть!

—Да ты и так хорош, куда уж лучше-то?! – удивлялся дед

—А чтобы все любили! Все! – отвечал Борька

—Девки что ли? – догадалась бабка с печки- Так и так будут! Как вырастешь, отбоя не будет!

—А для начала ешь побольше, чтобы штаны не спадали! -посмеялся дед

—Они и так нормально сидят! Дядя Слава мы едем завтра на рыбалку?!

—Рано встанешь?

– Встану! Ладка ты с нами? – спросил Борька меня.

—Нет.– ответила я. Рыбалку я не любила, не понимала её.

—А что у тебя желаний что ли нет? – спросила Алька у меня.

—Есть, но они и так сбудутся без всяких щук- сказала я и добавила – Главное очень хотеть и верить, что сбудутся…

Но у меня и не было тогда очень сильных желаний. Мне, казалось, что у меня есть всё, и ни в чем не нуждалась… Да, разве что муж военный, но такие мечты я оставляла на будущее, когда взрослой стану. А там, по ходу пьесы разберусь с жизненным сценарием…

Юда, Вера Валерьевна и ругачая нянька…

Когда я пошла в детский сад, я поняла, что центром вселенной здесь, как дома, к сожалению, не буду. Тут таких же жаждущих любви и внимания ещё тридцать детей было. Конкуренция. Поэтому детский сад я невзлюбила. И если воспитателей, я воспринимала, как нечто необходимое, что нужно перетерпеть, до возвращения домой, то этих монстриков -детей, которые так же жили по необходимости здесь, я терпела с трудом. Я не понимала, почему меня отправляют в сад, когда бабушка теперь работала не полный день и могла бы оставаться со мной дома. Разве не могли они с мамой по очереди заботиться обо мне? Мама ведь работала по сменам и порой имела целый свободный день и лишь к вечеру уходила на работу. В моем детском сознании все это казалось столь несправедливым, и я мечтала о том, чтобы поскорее быть в тепле родного дома, окруженная заботой, а не среди не понятных для меня людей.

– Нужно интегрироваться в общество, учиться взаимодействовать… – неясно объяснял мне дед, когда я спросила, зачем мне нужно ходить в детский сад. – Это пригодится в будущем… связи налаживать нужно, – смеялся дедушка. Я чувствовала, что его слова сквозят больше смыслом, связанным с его работой, чем с тем, что мне действительно необходимо.

– К тому же, Ладка, тебя там к школе подготовят… Надо! «Легче учиться потом будет…» —говорил мне дед. Он редко делился своими мыслями, лишь в случае крайней необходимости, но мне и не требовались его слова. Я словно общалась с ним безмолвно, находясь рядом. Не знаю, как это объяснить, но так было.

Мы могли часами сидеть в тишине у печки-прачки, пока он варил завариху для свиньи, медленно помешивая её длинной палкой. Я заглядывала в котёл, наблюдая, как пузырьки поднимаются на поверхность, разрываясь с тихим шипением. Дым от котла ласково обвеивал меня, и я, не отводя лица от его аромата, вдыхала его с благодарностью. Дед, осознавая, что этот процесс мне нравится, старался чаще взбалтывая варево, и дым увеличивался, заставляя меня даже открывать рот, чтобы уловить его вкус. А вкус был очень аппетитным, хотелось попробовать свиного кушанья, но я не решалась на такую просьбу, довольствуясь малым. Смотреть на огонь или на густую завариху, которую дед перемешивал длинной палкой, было для меня настоящим наслаждением.

– Ладно, обещаю! Как только ты пойдёшь в первый класс, я уйду на пенсию и буду помогать тебе учиться! – сообщил мне дед, глядя на моё страдальческое лицо, когда я с отчаянием просила его хотя бы через день водить меня в детский сад. Пока же мне приходилось мучительно терпеть эти походы в сад, где среди сверстников я чувствовала себя словно пленница в клетке. Дети, обитатели этого незнакомого мира, казались мне зловещими созданиями, далекими от моего внутреннего мира. Они были необузданными, дикими и невоспитанными. Я ощущала себя инопланетянкой, лишенной понимания и защиты. У меня совершенно не было подруг, и я не могла найти ни с кем общих интересов, чтобы подружиться. Вся моя природная обаятельность словно испарилась, а я замыкалась, как ракушка, наблюдая за окружающими на расстоянии. Мне требовалось как-то адаптироваться, но я так не умела. Каждое утро я шла туда с тяжелым сердцем, предвкушая столкновение с хаосом, который меня окружал, и все больше мечтала о том дне, когда я пойду в школу.

Нет, у меня была подружка, Оксана, внучка бабушкиной знакомой, безрукой Зины. Бабушка с Зиной были в хороших отношениях, и нас познакомили. Помню, как я ходила к Оксане в гости, а что мы делали, увы, выветрилось из памяти. Зато остались воспоминания о том, как мне было страшно возвращаться домой. Никто не провожал меня, и в девять вечера я, дрожа, шла мимо здания милиции и чепка, где продавали пиво на разлив. Это соседство – двухэтажная кирпичная милиция и синий деревянный чепок с всегда открытой дверью – внушало мне страх. Я боялась заглянуть в открытую дверь, ужасаясь, что оттуда вылетит пьяница и сделает мне что-то плохое. Но никогда никого не встречала, может, милиция успевала наводить порядок заранее? Однако, когда я подходила к почте, страх постепенно отпускал меня, и я дышала легче, понимая, что скоро окажусь дома. Или могла зайти на почту, если знала, что мама работает, дожидалась до конца её смены и мы вместе шагали домой. Двух раз мне такого возвращения от Оксаны хватило с лихвой и больше я к ней в гости не ходила.

Возможно, именно поэтому она затаила обиду, и вскоре её поведение со мной перестало быть дружеским. Или, может быть, это всего лишь злое стечение обстоятельств, не в мою пользу сложившееся. Тем не менее, всё шло мирно до тех пор, пока в наш садик не пришла новенькая девочка, Катя Киселёва. К моему удивлению, она оказалась соседкой Оксаны. Естественно, они быстро сдружились, и их мамы стали подругами, вместе водя дочек в садик. Я прихожу утром, и вижу: Катя с Оксаной уже играют вместе, а мое появление встречают холодно, словно я—посторонний человек, а между ними всё гладко и сладко, словно они тысячу лет знакомы. Они сдружились, и теперь я оставалась третьей лишней. Внутри я горевала, ощущая своё одиночество.

А ещё в нашем садике появился новый мальчишка – Вова Налимов, и вот, выбрав меня своим объектом обожания, он, едва увидев меня, всегда кричал:

– Юда! Юда! – и, замирал, уставившись на меня своими желтоватыми глазами. Моё имя он почему-то не выговаривал, и лишь Юда звучало из его уст замечательно.

Оксана и Катя хихикали, глядя на нас, шептались и убегали, когда я приближалась к ним, оставляя меня одинокой и опечаленной.

– Юда, не плач! – твердил мне Вовка, усаживаясь рядом, но его теплота оставалась мне безразличной. Мальчишка и его неуклюжая забота вызывали лишь моё недовольство, и я замыкалась в себе, как партизан на допросе, оставаясь безмолвной. Я вовсе не плакала. Вовка же, всё равно, продолжал что-то бормотать, сидя рядом, будто искал ключ к моему затворничеству.

– Юда, когда я грущу, я мечтаю о том, кем стану, когда вырасту… и печаль уходит, – поделился он со мной. Я повернула к нему голову, тщательно оглядывая его с головы до пят, размышляя о том, кем же это существо желает стать. Я засмеялась, потому что образ желтоглазого мальчишки в моём воображении никем не представлялся.

– Вот, видишь, Юда, и тебе весело! – радовался Вовка, замечая, как моя улыбка расцветает. – Наверняка, ты представила себя кем-то?

– Нет, – наконец я соизволила ответить. – Я думала о тебе, но представить тебя кем-то не могла.

– Потому что ты не знаешь, кем я хочу стать!

– И кем?

– Пожарником!

Я замерла, переваривая услышанное, а он продолжал:

–Я буду спасать людей из огня, и мама будет мной гордиться! -воссиял он, прикрыл глаза и заулыбался. Я увидела беззубый рот и ужаснулась:

– Только, пожалуйста, постарайся к тому времени отрастить зубы, а то как-то не серьезно спасать людей без них! – рассмеялась я.

–А причём тут зубы, у моей мамы их тоже почти нет! -выпалил Вовка, считая это, видимо, делом нормальным.

– Даже искусственных, как у моего деда? – вскрикнула я, и в памяти возникли образы дедовых зубов, мирно покоящихся на тарелочке в буфете среди фарфоровых чашек. В первый раз этот зрелище напугало меня, и я спросила бабушку, кто же лишился зубов в нашем доме. Она лишь рассмеялась, сказав, что на такую глупость способен только Емеля глупый. Порой, когда она злилась на деда Мишу , называла его именем его отца.

– Не знаю, – произнёс Вовка, опуская взгляд.

– Ты расстроился? – спросила я, заметив, как он замахал ногами в своих коричневых колготках.

– Да, – кивнул он.

– Что у твоей мамы нет зубов?

– А у твоей есть?

– Есть. – Вспомнила я, ровные, белые зубы матери; ни у кого из взрослых я не встречала подобных. Обычно они имели зубы плохие – жёлтые или с золотыми вставками, мне не нравилось. Я слышала, как взрослые переплавляют свои золотые украшения для зубных коронок, как наша соседка Валька Рыбакова рассказала бабушке о своих серёжках, которые отдала на переплавку чтобы вставить зубы. И действительно, верхний ряд зубов у неё был золотым… Таких жертв я не понимала. Золотая пасть, которая считалась верхом достатка во мне вызывала отвращение. Да и какой достаток, если приходилось лишаться своих украшений? А потом деньги просить на житьё. Именно так и делала Валька, она часто занимала деньги у моих бабушки и деда. Когда приходила занимать, всегда рассказывала кучу сплетен, то, что творилось в нашем посёлке, она очень хорошо знала. Только вот откуда простая столовская повариха ведала, что твориться в округе? Меня это всегда удивляло до глубины души. Иногда даже дед шутил, говоря бабушке:

– Если что-то не знаешь, спроси у Вальки Рыбаковой!

И бабушка иногда реально ходила к ним на беседки, то ли в шутку, то ли в серьёз следуя дедовым словам.

– А почему у твоей мамы нет зубов? «Она ведь не старая?» —спрашивала я Вовку. – Что, не может свои серёжки переплавить и вставить зубы? Пусть даже такие, лишь бы были…

– У неё нет серёжек, – с горечью ответил Вовка, и, по мере увеличения его печали, голова все больше склонялась вниз.

– Наверное, кольцо есть?

– Нет, – мотал он головой с закрытыми глазами, словно желая отстраниться от моих неудобных вопросов , но мне это было непонятно. Лишь позже, когда Вовка исчез из садика, я невольно подслушала разговор двух воспитателей:

– Не придёт к нам больше Вовка.

– Почему?

– Мать не выходит из запоя, посреди бела дня валялась в канаве… Ребёнка на время в приют забрали до выяснения обстоятельств…

Меня охватило чувство жалости к Вовке и к тому, как недружелюбна я была с ним. Я расстроилась и всё время думала о нём в садике. Как худо жить без матери… Если Вовку забрали в приют, значит, у него не было бабушек и дедушек. Я не знала ничего печальнее подобного на свете.

– Скучаешь по Вовке? – поддразнили меня «подружки» Оксана и Катя, но, я с радостью восприняла их внимание и от волнения не могла вымолвить ни слова. Но они, похоже, восприняли это иначе и продолжали с насмешками:

– Нашла, о ком слёзы лить, о каком-то голодранце.

–Почему он голодранец? – удивилась я.

– А ты что, не видела тех ужасных отверстий на его голготах? Он же – «фи», обсикивался каждый тихий час… – скривилась Катя, прекрасно знавшая, о чём говорит, поскольку их кровати раньше стояли рядом.

– И я, вместо того чтобы спать, слушала, как нянька его ругает, – возмущалась она. В моей памяти сразу возникла злющая, всё время орущая, черноволосая нянька с кожей коричневого цвета. Её кожа от того и была такой тёмной, что пропиталась её злобой: стоит увидеть такого ругающегося чудовища, и обсикаться можно от страха. Так и случилось однажды со мной, к счастью, этот конфуз остался незамеченным; иначе меня бы заклеймили почём зря. Эта Ругачая, как я её называла про себя, всегда выставляла на всеобщее обозрение обкаканное бельё ребёнка или обсосанное, и отчитывала так, что дух захватывало.

– В следующий раз носом буду тыкать, как щенков! – орала она и глаза её пылали красным огнём. И меня всегда удивляло, где были воспитатели в это время, ведь её голос гремел, словно раскаты грома. И думаю, эти оры были слышны за пределами спальни. Каждый тихий час принадлежал её самодурству; мы боялись уснуть, чтобы не обсикаться и не получить по попе от карательницы. Да, когда Ругачая мыла ребёнка, она могла и шлёпнуть. Так и мне досталось, когда я стояла голая в ванне. Несмотря на слёзы, я знала – нельзя плакать. Я стояла, как натянутая стрела, не вникая в смысл ругательств, и лишь в конце услышала:

– Своебышная! Дрянь такая!

Ругачая никому не открыла, что со мной произошло. Она вытащила меня из спальни тихонько, избегая публичных экзекуций. Лишь в ванной, наедине, вылила на меня ушат гадостей, но и за это – спасибо. В отличие от других детей, я не знала унижения краснеть перед всеми и подвергаться нападкам, что я зассанка или засранка. Я полагаю, что причина такого снисхождения заключалась в моём деде – его имя было на устах у всего посёлка. Ругачая знала, что я его внучка, и потому боялась поступить иначе. Однако странно, что не побоялась меня отшлёпать; я могла бы рассказать дома о происходящем в садике, но почему-то не сделала этого. Может, потому что нянька долго не задержалась на своём месте, и вскоре мы забыли о ней. Но вскоре садик вновь взбудоражился: объявили, что к нам придёт нерусский мальчик по имени Тигран. Говорили, что он драчун, и опасаться его следовало. Мои подружки, Катя и Оксана, заранее боялись находиться рядом с ним.

– Только бы его шкафчик не оказался рядом с моим! – восклицала Катя. – Я боюсь, что он меня налупит!

Откуда возник этот слух, осталось загадкой, но все дети с трепетом ожидали появления драчуна Тиграна. И вот он явился, попав в соседнюю группу. Наши сердца облегченно забились: типичный негодяй оказался не с нами, но шкафчик для раздевания отвели ему рядом с моим. Я узнала об этом, когда зашла в гардеробную комнату, предназначенную для двух групп – моей и соседней. За дверью шкафчика я мельком увидела черную с рыжиной голову. В раздевалке царила тишина; дети, охваченные любопытством, наблюдали за нерусским мальчонкой, который, никого не замечая, спокойно одевался. Я завороженно смотрела на его ловкие движения, совершенно забыв о своем собственном процессе. Когда Тигран застегнул куртку и закрыл дверцу шкафчика, он заметил мой взгляд и остановился. Я смутилась, странно дернувшись, собираясь на утёк, но поймав взгляд его больших черных глаз, обрамленные длинными густыми ресницами, передумала:

– Тебе помочь? – спросил он.

Я молчала и хлопала глазами, думая, ударит ли он меня, но страха не ощущала.

– Ты немая? – осведомился он, не понимая, отчего я не отвечаю.

– Нет, – рассмеялась я, почувствовав облегчение. Слухи – всего лишь слухи, и им верить нельзя.

– Почему ты смеёшься? – удивился Тигран. Я не успела ответить, как в группу вошла воспитательница с необычным именем – Вера Валерьевна. Она была тоже новенькой в садике и воспитывала нас всего ничего. Вера Валерьевна молодая, простая, очаровательная девушка, пленила меня с самого начала своего появления. Всё мне нравилось в ней: зелёные глаза, кожа, усыпанная веснушками, лёгкость в движениях и непосредственность. Она казалась мне близкой, почти родной, и это ощущение пронизывало всю мою душу. Если человек был хорош, мне будто окутывало нежное, невесомое покрывало рядом с ним, словно невидимые фата невесты или тонкая паутинка, сверкающая на утреннем солнце с капельками росы. В сердце разливалось тепло, и оно спокойно стучало, словно расслабленная мелодия… Это невидимое тепло, рожденное сердцем, вырывалось наружу и соединялось с теплом подобных мне людей, близких, родных, знакомых – близких мне по духу и возможно чему-то ещё, что я не могла объяснить.

– Лада, ты чего застряла с одеванием? – спросила Вера Валерьевна, бросившись ко мне на помощь. – Ребятки уж все оделись, и на улице нас ждут.

– Я думал, она немая, – заметил Тигран, наблюдая, как воспитательница помогает мне.

– Она не немая, а просто ленивица, – пошутила Вера Валерьевна, протягивая руки в рукава моей кофты и продолжая: – Есть же такие мишки, которые ничего не делают, а просто висят на дереве и спят.

– Как можно висеть и спать? – удивился Тигран.

– Можно-можно! На свете полно чудес! – кивала головой Вера Валерьевна, подтолкнув меня к выходу, а я всё ещё бросала взгляды на Тиграна, убеждаясь в его безобидности.

Ещё Вера Валерьевна всегда хвалила меня, что я очень хорошо получаюсь на фотографиях. Её слова, полные восхищения, оставались для меня загадкой: она говорила, что я чувствую камеру, правильно смотрю в объектив, что я очень фотогенична и в отличии от остальных детей всегда улыбаюсь.

– Она просто очаровашка! – восторженно восклицала она перед моей матерью, передавая пачку готовых снимков. – С полу слова понимает, чего требует фотограф! Такая улыбака!

Но когда я смотрела на себя в отражении этих снимков, не ощущала в себе никакого очарования. Да, я улыбалась, но я не понимала, что в этом такого особенного? Тем не менее, похвала моей любимой воспитательницы согревала мою душу, пробуждая в ней тихое счастье.

Вера Валерьевна недолго была нашей наставницей. Она вскоре вышла замуж, и её муж увёз в город. Я расстроилась, понимая, что единственный воспитатель, искренне близкий мне по духу, навсегда уехал. Уехал и Тигран и больше к нам детей новых не приводили. На место Веры Валерьевны пришли две сестры -воспитательницы, одна к нам, другая в соседнюю группу. Они часто совмещали наши группы, проводя различные занятия, но эти девицы косастые меня не впечатлили. Они были шумные. Сёстры суетились, бегали с бубенцами и без усталости требовали внимания детей. Мне совершенно не хотелось исполнять их просьбы.

И однажды воспитатели устроили утренник, где выдумали странные танцы. Но что удивительно, мы танцевали не парами, как это принято – мальчик с девочкой, а в трио: два мальчика с одной девочкой. Девочка занимала центральное место, мальчики по бокам. С переплетёнными руками мы кружились по залу, и мне казалось, что я тащу за собой две ноши, ведь мальчики не попадали в ритм музыки; они катились со мной по инерции, словно я их вела вперёд. Радовало лишь то, что оба были красивыми: один, светловолосый Женя Жилин, благоухал сладким парфюмом и всё время восхищённо разглядывал мой профиль. Другой мальчик темноволосый, имя которого я не запомнила, с потными ладошками, источал неприятный запах, что заставляло меня склонять голову к Жене, чтобы не вдыхать лишний раз вонь. В общем, мне повезло несказанно. Однако потом я выслушивала упреки «подружек», которые купились на внешность моих партнёров по танцу, не зная всех нюансов.